Семь нот до любви

      На кухне нас настигнет очередная волна неловкости. Теперь уже обоих. Арс долго не знает куда себя деть и в итоге просто с большим участием наблюдает за моими попытками найти еду. Не то чтобы у нас был пустой холодильник, нет, об этом мама перед отъездом позаботилась. Но всю эту еду недостаточно просто взять и вытащить из холодильника. Кухня — страшное место, в котором моя неуклюжесть то и дело норовила выйти на новый уровень. А тут ещё и гость. Программа «Званый ужин», блять! Понравится ли ему меню? А приготовил ли ты развлечения? Что если финальным блюдом предложить себя?       Раньше, ещё в самом начале нашего знакомства, мама уже приглашала Арсения на чай. Не просто предлагала и приносила чашку чая куда-нибудь в мою комнату, а усаживала нас всех за полноценное чаепитие. На столе тогда оказывались такие угощения, о существовании которых в нашем доме я и не подозревал. И на вряд ли бы узнал, если бы не визит Такого Гостя.       Тогда Арсений ещё раздражал меня целиком и полностью одним своим существованием. Особенно, в нашем доме, в котором его принимали так, будто это его дом, а мы — лишь бедные родственники. Нет, ну точно приехали к любимому дядюшке графу Попову, от которого и зависит всё наше благосостояние, посему ему надо показаться в исключительно хорошем свете!       Во время этих «приёмов» я так и сидел в ожидании вопросов по типу «Когда с невестой познакомишь?». Мне вообще от чего-то казалось, что меня в любую секунду могут начать обсуждать, и не в самом приятном ключе. Но меня не трогали, на меня вообще не обращали внимание. Лишь смотрели порой осуждающе, ведь у меня «вечно недовольное лицо». Из-за стола при этом всё равно не выпускали. А мама всё болтала с Арсением. Так, будто они минимум полжизни знакомы. В последствии я узнал, что это не далеко от правды, но тогда мог лишь возмутиться. Они беседовали настолько мило, что я начал подозревать, будто бы родная мать наняла мне в учителя своего любовника. Хотя женщина она исключительно честная. Но тот факт, что она сажает его во главу стола — бесил меня очень сильно.       Очень сильно, блять.       Своей деликатностью во всём, какими-то мерзкими ужимками. Способностью поддержать разговор. Тем, что слушать его в итоге интересно, несмотря на моё недовольное лицо.       Не смотрел на меня почти никогда, но я всё равно чувствовал его взгляд, от которого мороз по коже, и даже конфеты начинают горчить. Бесил. Где теперь тот Шастун, который язвил на тему «Может, мне Вас скоро папой называть придётся?». Теперь он и сам готов в случае чего бороться с матерью за этого мужчину.       Однажды он назвал меня «Сладкоежкой». Нежно так, даже будто бы улыбаясь. Тогда я еле удержался, чтобы не запустить в него конфетницей. Её я, правда, опустошил почти самостоятельно.       А потом мне стало всё сложнее не смеяться над какими-то его шутками, чтобы скрыть насколько внимательно я слушаю чужой разговор.       А потом вдруг настал вечер, когда мы пили чай только вдвоём. Чокаясь, с тихим, но задорным «дзынь», и обсуждая личность Сальери в произведении Пушкина. А потом ещё и ещё...       Меня всего выворачивало, когда мама куда-то спеша и не имея возможности собрать всех за столом, всё же произносила это своё «Отнеси Арсению Сергеевичу чай!». Будто прислуга какая-то, мальчик на побегушках! С подносом, блять. Может, мне ещё фартук выдадут или полноценную форму горничной? Но я относил. С книксеном и подобострастным «Ваш чай, сэр!».       Он, зараза такая, не реагировал на это от слова «совсем». Прекрасно понимал, что я лишь ёрничаю, но и принимал всё как должное. Ждал, когда мне самому надоест? Или, когда я пойму, что именно так с ним и нужно разговаривать, уже без шуток?       Правда, однажды этот чай всё же оказался вылит на его учебники. Да, тогда у меня были проблемы с гневом. Зато теперь я присмирел. Я хороший и послушный. И готовлю ему кушать... А ведь за тот случай и не прилетело совсем. Он тогда только посмотрел как-то очень страшно и заставил всё просушить. И снова спокойно. Чёртов спящий вулкан.       А если он теперь об этом вспомнит?       — О горе ты моё, давай-ка я лучше сам!       Арсений вполне удобно устроился на одном из стульев, можно даже сказать, вальяжно развалился по привычке. Однако развернувшийся перед ним импровизационный танец с бубнами не дал долго спокойно сидеть на месте. Вот он уже всё более напряжённо наблюдает за моими попытками осторожно достать с полок всё необходимое.       Поначалу, может, даже было вполне забавно наблюдать за тем, как я едва ли не начал жонглировать сушилкой и всем её содержимым, пока снимал с неё чашки. Грохот поднялся сильный, но я честно постарался сделать вид, что всё так и было запланировано. Только сердце неприятно разогналось, готовясь ко встрече с осколками. А Арсений хмыкнул, тем не менее взволнованно поддаваясь вперёд и удобнее подпирая голову рукой. «Я абсолютно спокоен, но готов помочь в любую секунду».       Когда я чуть не перевернул на себя тарелку с горячей лапшой, он всё-таки не выдержал и подскочил, перенимая у меня блюдо. От падения и ожогов это, конечно, спасло, но не щёки. Я чуть отшатнулся от такого напора и послушно ослабил хватку на тарелке. Выдохнул, будто избавился от гранаты, и снова уставился на свои уже пустые, но неприятно гудящие руки. Чёртово смущение! Почему я должен показываться ему таким жалким?       — Хватит с тебя сегодня самостоятельности. Иди мыть руки!       Услышав едва ли не приказной тон, мне не хватало только каблуками прицокнуть по пути в уборную. Когда я вернулся, меня так же уверенно отогнали от уже вскипевшего чайника. Осталось лишь тяжело вздохнуть и рухнуть на стул у окна. Но я правда, хотел помочь ведь...       — Ну Арсений Сергеевич! Мне правда неловко, Вы ведь, вроде как, ко мне в гости пришли, а в итоге всё делаете сами.       Пыхчу, наблюдая за тем, как мужчина накрывает на стол. Вроде ничего особенного, но так ловко и уверенно. Двигается от стола к гарнитуру и обратно, едва ли не пританцовывая, так быстро, что мне остаётся только моргать, когда передо мной оказывается уже разогретая порция. Да, мне со своей «помощью» за ним точно не успеть, только бы под ногами путался. А ему бы пошёл чёрный фартук...       — Мне тоже неловко, Антон. Скоро Андрей вернётся, а я тут у вас хозяйничаю. Ешь давай!       Подгоняет хлопотливо, ставя в центр блюдо с курицей. Милый такой, домашний, как лапша в тарелке и всё равно — горячий, как эта самая курица. Ага, ясно: Мама — просто Мая. Папа — просто Андрей. Я — просто больной. А ёлку мы так и не нарядим.       Сейчас он сядет где-нибудь напротив и снова повиснет неловкое молчание. За едой говорить, вроде как, не положено, но меня не покидает чувство, что теперь я должен его развлекать и убалтывать вместо мамы. А телевизор у нас в гостиной части, и смотреть его отсюда неудобно.       — Вы и правда со мной нянчитесь. Прямо как Фрекен Бок! Ну вот, сказал очередную дурость! Ещё и рожа довольная.       Испугавшись своего воодушевлённо-задорного тона, я спешу скрыть глупую улыбку, проглатывая полную вилку.       — Но я ведь намного симпатичнее, правда, Малыш? Лукавый. Точно, Лукавый. Когда-нибудь я прокляну его за это умение поддержать меня во всём! Так поддержать, что хоть падай! Почему он не мог промолчать, притвориться, что не услышал?       Хмыкает как-то неоднозначно и отвечает хриплым, уверенным тоном самого обаятельного и привлекательного мужчины. Или как там о себе Карлсон говорил? Бровями ещё так поигрывает, будто ему правда нужен ответ, и неожиданно садится совсем рядом, не напротив — почти плечом к плечу. Мужчина, уйдите! Мне и так жарко.       — Правда. Даже не представляете, насколько правда. Вы не противная толстая домомучительница, а чёртов мистер Совершенно! Я ведь сразу его так мысленно обозвал, сразу! С издёвкой, естественно. Кто знал, что всё так обернётся?       Из меня сам собой вырывается ответ. Тихий такой, лёгкий как выдох и подозрительно благоговейный. Улыбку эту дурацкую больше не за чем прятать. И когда я только успел всё проглотить? И всё-таки, Малыш. Интересно, мама меня отдаст за сто тысяч миллионов, когда узнает, в какой голубизне тонет её Малыш? Или от такого можно и даром избавиться?       Это всё море виновато. С маленькими блестящими льдинками и такой манящей глубиной. Ещё и морщинки эти улыбчивые. За что ты мне такой? Может, я тебя выдумал, как Карлсона? Всё, больше ни слова тебе не скажу!       — А я ведь сначала думал, что Вы будете старым. Почти разваливающимся, занудным стариком. Мне мама Вас так представила, что, судя по списку заслуг, там должен был быть дедулька лет под семьдесят, не меньше. Седой, а может быть, и почти лысый, кривой как его палка, весь скрипучий и противный. Совсем не симпатичный.       Молчать долго не получилось. Еда, конечно, вкусная, но тишина немного давит. Вот только зачем я сказал именно это? За что?       — Прости, что не оправдал ожиданий. Вот ни капли ты не раскаиваешься! Не-а! Какого фига у него даже лапша наматывается красиво? Бог мой, Шастун, нельзя пялиться на то, как человек жуёт!       — Более чем оправдали! Характер у Вас и правда противный.       Это должно было прозвучать забавно. Теперь бы ещё по плечу его хлопнуть как-нибудь по-свойски. «Понимаешь прикол, старичок?».       Арсений понимает и беззлобно фыркает на мою улыбку, тоже почти смешливо. Но потом всё-таки немного отстраняется и, поняв, что я не перестаю внутренне ржать, одаривает меня взглядом из разряда «Объяснись, пока жив».       — Но Вы очень интересный старик.. Будто не из этого века и даже не из прошлого. Манеры такие...Да и внешность. Вам бы во фраке ходить или мундире, как это было раньше, и с розгами наперевес...       Вроде как, поспешил исправиться, а в итоге закопал себя ещё глубже. Так глубоко, что кажется, докопал до кипящей магмы или пресловутого Ада. Под конец мои путаные объяснения с активного примирительно-извиняющегося тараторения ниспадают до загробного шёпота, каким только про «чёрный-чёрный чулан» рассказывать. Здравый смысл молит, чтобы я заткнулся как можно скорее, но замолчать на полуслове тут уже кажется невозможным.       Я говорю и чувствую, как каждое новое слово падает вниз маленьким камушком. Они обкладывают лёгкие, из-за чего к резко севшему голосу прибавляется странное придыхание. Я затухаю как свечка, внутренне разгораясь от стыда и холодея от ужаса. Странные сравнения заказывали?       Эмоции Арсения нечитаемы, но с каждой секундой его взгляд из почти насмешливого превращается в задумчиво-изучающий. Даже вилку отложил. Под этим взглядом картинки перед глазами становятся только ярче. Последнее слово я произношу замедленно, почти по слогам. Резко замолкаю. Нужно срочно перевести дух, только вот как?       — Розгами?       Переспрашивает тем же заговорщическим шёпотом, не без удивления. А я на секунду зажмуриваюсь, молясь не увидеть в его взгляде пляшущих чертей. Я просто милый ребёнок, со всей детской непосредственностью взболтнувший очередную, ничего не означающую глупость. Не важно, что теперь моё сердце замерло от образов в голове, не важно!       — Я читал... раньше ведь только так учили.       Шепчу сбивчиво, глухо, неловко смеясь и отводя взгляд в сторону. Как человек, случайно сболтнувший секрет лучшего друга и только на половине предложения понявший, что же произошло. Но я ведь сам с собой не дружу, видимо.       Тогда, как перевернувший цветочный горшок кот, испугавшийся если не возможной кары, то созданного им же шума. Мечущийся по комнате и мечтающий незаметно сбежать с места преступления.       Только вот, бежать мне некуда и метаться я могу только взглядом. Я не кот — котам живётся легче. Они никому не проболтаются о своих секретах. А если и проболтаются — глупые, недоразвитые люди их не поймут. Им не приходится краснеть от собственных мыслей.       А я — Антон и, кажется, я могу умереть в эту секунду. Я будто сам из себя выкачал весь воздух и хорошенько прошёлся по рёбрам — не выправить. Полоснул по рукам и ногам, не ножом — тонкими прутьями. Так ведь выглядят розги? Те, что так хорошо и даже правильно смотрелись бы в руке моего будто сошедшего с написанных классиками страниц учителя. Мучителя.       Вязкая слюна сглатывается мучительно долго.       Зачем я задумался об этом на нашей первой встрече? Почему вообще заговорил сейчас? Зачем я сам подаю ему идеи?       Я отвлекаюсь на еду, надеясь, что резко увеличенная скорость её поглощения не выглядит слишком подозрительно. Раньше в музыкальных школах и по пальцам били. Но он такого не одобряет, я помню. Арс вообще добрый и правильный. Он разговаривает с собаками и статуями, как Мэри Поппинс! Он против насилия, хоть и очень страшен в гневе, и...вообще, может напугать до полусмерти...       — Интересная фантазия. — Произносит отстранённо, почти лениво, слегка ухмыльнувшись, как нечто такое, что не планировалось говорить вслух. Выстрел в десятку. Фантазия. Просто фантазия, не имеющая ничего общего с реальностью!       Нет, Арсений, конечно, очень интересный, всесторонне образованный и по-учительски добрый человек, по которому прямо-таки плачет мода прошлых веков. Да, его правда, чуть не поселили со мной в одном доме, как поступили бы раньше с учителем для какого-нибудь Метрофанушки. Да, он позволяет себе намного больше, чем любой современный учитель. Он учит меня на правах друга семьи, что, опять-таки, отдаёт стариной. Но тот грозный образ замахивающегося на меня орудием пытки учителя навсегда останется только в моих мыслях. Хотя и оттуда его хочется выжечь.       «Ты просто маленький, бесстыжий мазохист, Антоша! Куда тебе розги, ты и от указки дёргаешься, припоминая тот безобидный шлепок!». — Кажется, именно это я бы сейчас смог прочитать во взгляде Арсения, если бы тот всё ещё на меня смотрел. Но он, слава богу, тоже вернулся к ужину. Спокойно и непринуждённо, будто не услышал сейчас ничего особенного. Рядом с тобой он уже ко всему привык, тревожник.       — Интересуешься прошлыми веками?       Заговаривает спустя еще какое-то время, когда я уже смог восстановить дыхание и даже расслабиться. Неловкость и неясный страх совсем отступает, когда разговор завязывается с прежней лёгкостью.       — Не то чтобы... я и в настоящем не знаю куда себя деть, а в прошлом бы, тем более, нигде не пригодился.       Задумываться о бедующем не хочется от слова «никогда». Я знаю, что оно у меня не тёмное и беспросветное, как у некоторых подростков и даже моих одноклассников. У родителей уже были на меня смутно-понятные планы, так что и «тайной, покрытой мраком» это самое «будущее» тоже не было. Но пока оно покрыто густым, как мерзкая молочная пенка, туманом, из которого на меня будто бы в любую секунду может выпрыгнуть тот самый Адский пёс Баскервилей.       Злая псина по имени Взрослая жизнь, в чьих налитых кровью глазах читаются слова о Самостоятельности, Обязанностях и надвигающемся Студенчестве. Так и хочется подать сигнал SOS. Из её пасти воняет страхами и постоянной тревожностью. Под её когтистыми лапами погибают последние дни беззаботного Детства. Им больно. Они плачут, просят вытащить их, спасти, ухватиться за свои старые игрушки и побыть ребёнком ещё хотя бы чуть-чуть. Я тоже расплачусь, если продолжу думать об этом. Как же хочется сейчас ухватиться за Арса...       Я знаю, что с наступлением совершеннолетия меня никто не станет выгонять из дома пинками под зад и требовать, чтобы я с этой секунды сам обеспечивал себя всем необходимым. А мама так и вовсе, несмотря на свой сложный характер и график работы, хотела бы как можно дольше не выпускать меня из-под своего «крылышка». Но постоянные разговоры о грядущих экзаменах и подготовке к выпускному — очень сильно нагнетают атмосферу и угнетают нервную систему. Нас будто готовятся высадить из тёплой машины, не самой удобной, но с давно нагретым местом, прямо посреди дремучего леса со словами «Дальше как-нибудь сами!».       Даже на тех редких уроках ориентирования на местности от нашего весёлого ОБЖшника мы чаще всего, худо-бедно, но работали в команде. А тут стоит признать, что с большинством даже самых хороших друзей связи навсегда оборвутся, стоит только в последний раз спуститься со школьного крыльца. И да начнутся Голодные игры!       Игры в страшном взрослом мире, где больше не будет привычного распорядка дня «дом-школа-дом» с мало-мальски понятным набором требований к Игроку. Его, конечно, можно достаточно быстро заменить на распорядок «дом-универ-дом», а потом и на «дом-работа-дом», но только при условии, что ты уже знаешь где хочешь учиться и работать. И даже так это звучит жутко. Я никуда не хочу. Не в прошлое, не, тем более, в такое будущее.       Я ничего не знаю. Хотя, кажется, все мои друзья уже более-менее определились с планами на жизнь, хотя бы знают куда поступать. Это угнетает ещё больше. Я понимаю, что не дурак и мог бы учиться очень даже хорошо. Но как же лень! Мама всё ещё хочет слепить из меня пианиста, чтобы таскать за собой по свету и хвастаться «продолжителем династии». Отец хочет, чтобы я поступил на экономический, желательно, где-нибудь в МГУ, хотя здесь явно придётся сбавить аппетиты, если он действительно понимает мой придел возможностей. А я не знаю, чего хочу. Говорил же, что не буду об этом задумываться!       — Ходил бы весь битый-перебитый, бедный мой галчонок!       Я вижу, как сквозь холодный туман невесёлых мыслей ко мне пробивается чужая рука, будто бы снова собирающаяся потрепать за волосы. Слышу такой неожиданно ласково-грустный вздох и мягкую улыбку в нём. Вспоминаю, что всё ещё нахожусь в настоящем, из которого меня пока никто не гонит. Рядом сидит Арс.       Такой... весь мой. Именно такой, какого надо. Он кидает в этот туман разноцветный мячик, и злая собака тут же превращается в маленького щенка, убегая за ним. Его добрые глаза пускают солнечных зайчиков, под которыми тают любые страхи. И я.       Таким тоном разговаривает разве что только мама, когда садится рядом накануне дня рождения и обнимает крепко-крепко. Со светлой грустью вздыхает о том, какой я у неё уже взрослый, и как ей хочется, чтобы её мальчик навсегда остался маленьким. Чтобы был рядом. Чтобы вот так вот качать на руках... В такие моменты сердце разрывается от любви, и совсем уже взрослый мальчик, почти мужчина, жмётся к таким тёплым и заботливым рукам, как в последний раз. В такие моменты можно простить всё: бесконечные гастроли и противных нянек, нехватку внимания и тиранию в плане занятий музыкой. Всё. Лишь бы момент не заканчивался. Лишь бы сердце выдержало.       Но это мама. А почему он так со мной говорит? Невозможный. Бедный мой галчонок.       Арсений ведь вечно придумывает мне какие-то прозвища, обращается ко мне как-то необычно. Причём это не звучит как какое-то лживо-задорное сюсюканье от других учителей, особенно в младших классах, или мало знакомых людей, которые считают, что так можно быстрее расположить к себе детей, не заморачиваясь при этом с запоминанием имён. У него это звучит правильно. Искренне и метко. Даже в первое время это скорее обескураживало, чем раздражало.       Они живут недолго, часто меняются и иногда повторяются, если подходят под ситуацию. Чаще всего, они очень тонко связаны с тем, что мы делаем или о чём говорим. Это заставляет задуматься о том, насколько же внимательно он следит за каждой мелочью, слушает каждое слово и насколько хорошо меня «читает».       Осторожно страницы души перелистывая. Не сминая, не загибая углов — на каждой тонкий отпечаток оставляет, как случайно упавший солнечный луч. Вдумчивым взглядом по строчках пробегает, и на них появляется ровно то, что он хочет прочитать. Что там? Какой текст? Иногда он смотрит на меня так, будто ничего интереснее в жизни не читал. Почти как теперь. То в тепле топит, то испепеляет... И именно тогда, когда это надо. Невыносимый.       Из-за этой его внимательности у меня уже появился целый список слов, которые я больше не могу воспринимать нормально. Они крепятся крючком к какой-то ситуации и тонкой красной нитью ведут к нему одному. «Так меня называет только он. Когда он назвал меня так, мне стало очень хорошо или настолько хорошо, что даже плохо».       Сейчас мне вдруг стало очень хорошо. Я плыву в маленькой, мирно покачивающийся лодочке, по большому тёплому морю, в чьи ласковые волны хочется окунуться с головой. А вот чай уже почти остыл.        — А откуда Вы знаете немецкий?       Кое-как собираю, наскребаю по углам сознания, как ингредиенты для колобка, совсем размякшие мысли. Время семь вечера, за окном уже давно стемнело, а в нашей большой кухне, будто разожглось маленькое солнце. Моё персональное солнышко. Под ним хочется нежиться и задавать ничего не значащие вопросы, как для школьной «анкеты дружбы».

А Солнце живёт для того лишь,

Чтоб Землю холодную греть.

Лишь бы по-немецки не ответил.       — Да как-то само получилось. Было интересно изучить язык классиков, хотя бы для того, чтобы лучше понимать их мир. А вообще, если ты не забыл, моя молодость прошла во времена, когда он был обязательным предметом. Всё-то он запомнил! Язвит, но беззлобно. Не скоро мне это забудет. И всё-то у него просто! Точно что-то темнит. Немец.       — Тогда Вы, наверное, и итальянский знаете? И по воде ходите.       — Есть немного. Но это уже по профессии положено, сам понимаешь.       Немного пожимает плечами и будто бы совсем не хвастается. Да знаю я, что ты почти во всём идеален, чего уж там!       — Мне называть Вас Маэстро? Антон, ты что, заигрываешь? Какая прелесть! Ещё бы убрать этот след от курицы в углу рта...       — Звучит неплохо! Мне нравится.       Арсений звонко, раскатисто смеётся и встаёт из-за стола. Я собираю свою посуду и поднимаюсь следом. Успеваю первым проскочить к раковине, что уже можно считать маленькой победой. Да-да, я всегда с такой готовностью убираю за всеми после еды, обожаю мыть посуду, ничего необычного! Я вообще в хозяйстве полезный...       Но раскладывание этой самой посуды мне всё-таки не доверяют. Арс встаёт рядом, и в итоге мы работаем как какой-то конвейер. Шум воды совсем не мешает говорить, даже будто бы располагает к общению.       — Нравятся иностранные языки? Только бы не предложил учить меня ещё и им. Я не выдержу! Нет, Антон, шутки про то, что его язык, ты бы изучил с радостью — это максимально плохо! Даже если их никто, кроме тебя, не слышит.       — Да... Наверное. Иногда мне кажется, что в некоторых языках музыки больше, чем в самой музыке.       Улыбаюсь неловко, но как-то уж очень широко. Наверное, я хотел сказать что-то очень мудрое, философски-правильное. В груди, правда, что-то неприятно-приятно ёкнуло, будто я поделился чем-то очень личным. Хотя, кажется, выдал очередную глупость. Но Арсению даже, вроде как, понравилось.       Он одобрительно хмыкнул и кивнул каким-то своим мыслям.       — И всё-таки ты художник.       Вздыхает человек, которого так и хочется нарисовать. Нет... написать       — Может быть. — Соглашаюсь еле слышно, едва ли не задыхаясь от этих коротких слов. Триггеры, чтоб их! — А французский знаете? Ну там амур-тужур, все дела.       Не знаю, как дела с итальянским, но от чего-то мне кажется, что французский подошёл бы ему. Почти так же хорошо, как немецкий. Он же точно граф.. Недоделанный! Буржуй недобитый!       Стоп. Что я ему сейчас сказал? Правду. Ничего кроме правды. Голой, как струны твоей души под его взглядом, правды.       — Нуу, на таком уровне знаю! — Тихо смеётся и косится на меня как-то... недоверчиво. Молчи просто по жизни, Антон!       Посуду домываем в тишине. Я снова залипаю на то, как Арсений медленно вытирает руки полотенцем. Отмираю только тогда, когда те с звучным хлопком опираются о столешницу, сильно, до проявившихся мышц. Заторможенно перевожу взгляд на глаза всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Он смотрит слишком прямо и при этом хитро.       — Вот что, я, кажется, придумал для тебя наказание. Возвращайся-ка ты в комнату, подготовься как следует. А я скоро приду.       Заявляет спокойно, не без толики высокомерия и скрытого злорадства, но тем не менее, просто ставя перед фактом. Таким тоном Матроскин всем советы раздавал. И он теперь едва ли не жмурится по-кошачьи, наблюдая все стадии накатывающего на меня страха. Чёртова эмоциональность! Чёртова живая мимика! Чёртов Попов! Почему моё сердце каждый раз из-за него должно пробивать дно Марианской впадины?       — Ну, что ты так на меня смотришь? — Его голос вдруг резко смягчается почти до умилённого сюсюканья. Видимо, я сам не заметил, как начал жалобно, по-щенячьи поскуливать, выпятив нижнюю губу. Это всегда срабатывает. — Не съем же я тебя, честно! Будто бы я против…       А смотрит на меня как на повёрнутый колбасой на язык бутерброд.