Семь нот до любви

      Я заметил.       Сегодня особенно ясно осознал, что этот сдержанно-серьёзный и даже холодный с виду человек — питается чужими эмоциями. Моими эмоциями. Он ведь всё это нарочно. Каждый раз мастерски дёргает за ниточки, готовит для себя очередное блюдо из нестабильного, как вдохновение художника, подростка. Подмечает любую перемену настроения и медленно, выверенными движениями выводит чувства в Абсолют. Смешивает краски так, как захочется. Наступает на педаль, заставляет меня дрожать, как зажатая струна... Не отпускает, пока эмоция не настоится. Он может выпить её до дна или резко швырнуть бокал с этим коктейлем об стену. А тот каким-то чудом от неё отскочит в последнюю секунду, как мячик, и непременно приземлится на что-нибудь мягкое, так же заботливо подставленное. Извлекает ровно тот звук, какой ему захочется. И всё никак не наестся.       Когда-нибудь он меня сожрёт — и крошки не оставит! Я уверен, что он едва ли не облизывался сегодня, искоса наблюдая за мной, взволнованно мнущимся на стуле. Довольно урчал, пока у меня земля уходила из-под ног из-за этого его немецкого. А как он вцепился в меня взглядом, стоило мне только сесть на диван, который я теперь тоже не смогу воспринимать нормально! Мне самому стало сладко от представления своей физиономии, а для него это самый настоящий десерт! Не зря же так накинулся, хоть и в шутку.       Я его инструмент. Как взятый резкий приступом рояль. Загремевшая, взвывшая под вдруг взбесившимся маэстро клавиатура.       Она не страдает и не жалуется, ведь соприкосновение с пальцами и душой пианиста — то в чём состоит вся её суть. То, без чего в её существовании нет никакого смысла. Её самой нет. Она жива, только пока есть звук и эти касания.       Вот мелодия сменяется, затихает. Измотанный, выбивающийся из последних сил пианист замирает на секунду... Удара не случается. Он больше не бьёт — гладит нежно, едва касаясь, будто извиняясь за всё прошлое.       Инструмент послушен и тих, клавиши сами под пальцами тают. Шепчут что-то о том, что эти двое — едины, а значит, не могут сделать друг другу больно. Отдают себя музыканту так, как он отдаётся им.       Ему нравится, когда мне страшно, неловко или стыдно. Нравится, когда моё сердце, которое он наверняка слышит, заходится истерично-быстро. Он не любит, когда мне грустно и лениво. Это слишком пресный вкус. А я должен быть тонко-звонким, как бьющийся хрусталь. Может быть, даже кислотно-ярким. Счастливым. Вкусным.       Живым. За живой едой можно бегать. Можно бесконечно поддерживать в ней жизнь. Чтобы насыщаться снова и снова, получая живой отклик на каждый «укус». Он музыкант, ему нужны эмоции, чтобы концентрировать их в себе. Взойти на сцену и перемолоть ими души слушателей. Сделать их счастливыми, даже если сам мертвецки устал от этой жизни. Должно быть, я всё-таки очень вкусный. Рассуждаешь так, будто всё ещё не наелся. Отвисни уже и поднимись в комнату!       Я ни в чём его не виню. Мне нравится всё то, что он заставляет меня чувствовать. Я чувствую себя стаканом, не то что на половину полным — полным! Наполненным до краёв так, что порой даже переливается. Пусть пьёт, жадно, сколько захочется! Всё-таки это работает в обе стороны.       На волне этих приятных мыслей — честное слово, будто поймал радиостанцию с любимой песней — я почти что взлетаю по лестнице наверх, залетаю в комнату. Песня всё громче, в ней играет припев — подхватываю из дальнего ящика стола свои исписанные тетради и сажусь за инструмент. Ой зря.       С ним я чувствую себя живым. Полным сил, способным на что-то, кроме бесцельного впитывания знаний. Способным на что-то прекрасное. Способным взорваться в любую секунду, но очень красиво. Способным чувствовать музыку. Наконец-то наслаждаться ею. Господи, остановись!       Общение с ним — всё равно что прослушивание музыки без наушников и колонок. Каждой клеточкой тела. Музыкальное сумасшествие. Нечто взрывное, дикое как фанаты тяжёлого рока на концертах. Это бесконечные потоки звука. Скачущая громкость, изменяющаяся скорость. Ломаные линии кардиограммы.       Сердце замрёт вместе с музыкой. Музыка — когда он скажет.       За ним всегда следует незримый оркестр. Он играет беспрерывно. Постоянно меняя темп и ритм. Здесь уже сломался не один метроном. Поспеть за ним можно, только если приделать реактивный двигатель к машинке на американских горках. В этом оркестре дьявол играет не только на скрипке, но на всех инструментах разом. И всё это — он сам. Это он собрал моих мышей. Раздал им роли. Помог мне их услышать. Этого не могло не случится.       Общение с этим человеком наполнено гармонией и ритмом, словно танец мелодии и слов. Его голос — как звучание виолончели: глубокий, эмоциональный и завораживающий. Манеры речи — точные и ритмичные, словно ноты на странице нотного стана. И всё это под звучный, раскатистый проигрыш рояля. Именно рояля, потому что так значительнее. Всё рядом с ним обретает значение. Теперь я понимаю. Помогите!       Он умело играет с акцентами и интонациями, способный в одиночку отыграть сложнейшую пьесу жизни. Он живёт музыкой. Дышит ею. Его слова льются гладко и грациозно, как звуки флейты, уносящие в свою мелодию и окутывающие приятным теплом. Я так не могу. Я с этим не справляюсь!.       Общение с ним — источник вдохновения, как виртуозное пианино, заставляющее сердце замирать от каждой ноты, каждого аккорда. Каждая беседа с ним — это симфония. Настоящее путешествие вне пространства и времени. Каждая встреча — маленькое приключение, приятное, завораживающее, сбивающее с толку. После него так не хочется возвращаться к обычной жизни! Хочется слушать его музыку, его истории, даже если он будет молчать всё это время. А какую историю сейчас рассказываю я? Я ведь абсолютно точно не понимаю, что сейчас делаю. Есть только волны.       Он — музыка. Он — симфония. Он — единственное, что я слышу, находясь с ним в одной комнате. Даже если мы оба молчим. Даже если никто из нас и близко не подходит к музыкальному инструменту. Ему не нужно говорить, чтобы я слышал мелодию, улавливал её в каждом жесте, взгляде даже, кажется, — мысли. Слышал и глох, глох, но наконец-то слышал.       Порывался аккомпанировать: путанно, неумело, каждый раз соглашаясь на какую-то авантюру. Не чувствуя времени, с ним оно вечно скачет, как и моё сердце. Не замечая, как становлюсь одним из инструментов его оркестра. Как поддаюсь каждому касанию, приручаюсь, доверяюсь в эти руки. Наполняюсь новым смыслом. Смыслом, без которого уже не могу себя осознавать. Он прямо сейчас уходит куда-то в клавиши. Бессознательно-красиво, но так невовремя...       Моё сознание — мелодия.       Тело — податливая клавиатура, что вечно требует касаний, чтобы оставаться собой.       Неровный, рваный ритм. На все лады, во всех октавах. С неожиданными, тягучими паузами и взрывным сфорцандо. Такая она — наша мелодия. Никто не знает, чем она закончится, никто уже не может её остановить. Мы просто играем свои партии на этих волнах.       Мы тонем вместе, но он же меня удержит, верно? Или ему всё-таки нет до меня дела? Наставлять, поддерживать и весело проводить время — это одно. Понимать, что за всеми моими взглядами, странными выпадами и плохо скрываемой дрожью таится нечто большее — совсем другое.       Если я завишу от него, как инструмент от пианиста, значит: я не чувствовал бы всего этого, если бы он сам изначально не вкладывал в меня любовь, верно? Как хорошо он знает французский? Сколько правды уже было сказано в шутку? Как же далеко меня уносит!       Так оно обычно и случается: живёшь себе спокойно, а потом начинаешь как-то слишком долго и внимательно рассматривать полотенце на кухне. Цветочки как цветочки, а глаз именно сегодня не оторвать. А потом.. БУМ: тебя накрывает, буквально хоронит под лавиной неожиданного прозрения, вдохновения. Из под этих завалов не выбраться, пока оно не выльется хоть во что-то. Бешеный, пьяный, окрылённый! Твори теперь, пока не упадёшь без сил!       Содрогайся от одной только мысли о том, чтобы показать своё детище миру! Ведь когда сойдёт этот туман то, что сейчас являет собой всё твоё существо уже не будет стоить ничего! В твоих же глазах.       Буря. Он — Буря. Та самая, с неё ведь всё началось.       Он ветер; свистяще-тихий, тёплый, солнечный. Ленивое легато. Размеренное вступление: волны не накатывают на берег, осторожно укрывают, даже не всегда доставая до него. Тучи собираются. Тягуче, напряжённо. Время замирает перед скачком. Зря ты отдал ему дневник. Зря так сильно доверился.       Это доверие родилось будто бы само собой. Оно не требовало почти никакого подтверждения, ведь таким людям как Арсений, кажется, нельзя в конечном счёте не довериться. Остальное спишем на то, что я, выросший как инкубаторский цыплёнок, плохих людей и не встречал, чтобы кому-то не доверять.       А Арсений и не сделал мне ничего плохого.       Просто медленно пророс в меня настолько, что это уже становится опасно для наших жизней. С каждым негласным, дрожащим где-то внутри «доверяю» ситуация всё больше выходила из-под контроля. Или контроль просто медленно переходил в чужие руки? Как можно слепо довериться уносящей тебя волне? Можно. Ты ведь так плохо плаваешь! А в нём хотелось утонуть. Странно. Ненормально. Необходимо.       Поэтому каждый заплыв заканчивается чем-то подобным... Схема «горячо-холодно» в отношениях — не есть хорошо. От этого нужно бежать. Отношениях? По волнам.       Ветер завывает. Крещендо! Буря рождается быстро, всего несколько секунд — небо темнеет, ветер яростно обрывает провода. Сигнал утерян, кораблю не спастись! В море шторм: высокие, прожорливые волны. Форте! А их пенистые гребни шипят будто бы совсем тихо — это пиано, если не пианисимо. От этого не легче, это звучит зловеще. Небо обрушивается дождём. О беспощадное, зачем оно поит эти бушующие волны?! Корабль мотает из стороны в сторону, капитан захлёбывается водой… Сфорцандо! Молния ударяет где-то совсем близко! Он либо утонет, либо сгорит! А ты, несчастный, одурманенный, в забытье, лишь подставляешь лицо под хлещущий дождь. Заклинаешь тёмные воды накрыть тебя с головой и больше не отпускать. Но всё заканчивается так же быстро и неожиданно. Солнечный бисер скачет по водной глади, смеётся твоей доверчивости. Тихое море манит, едва ли меньше бушующего.       Коварная стихия, как же обманчиво твоё спокойствие! А душный ветер шепчет, что сохранит всё в секрете. Главное — не забывать дышать. Дыши, Антон!       Пианино противно пищит пятой октавой. Этот мерзкий звук, схожий по ощущениям с проведением ногтем по стене, вернул меня в реальность. Я понял, что сбился. Да что там сбился, я играл всё это время! А сбился я потому, что увлёкшись выстроившейся в голове музыкальной аллегорией, стал представлять, как Арсений управляет мной с помощью этих терминов.       На итальянском.       В постели. Как же тебя мотает из лирики в озабоченность! Чёрт…       — Антон...?       Неизмеримо далёкий, даже не зов: тихий, будто совсем обессиленный выдох, едва ли громче моей последней мысли, заставляет вздрогнуть и резко наступить на педали.       Струны натянулись.       Будто в замедленной съёмке поворачиваю голову на звук. Таким я тоже его ещё не слышал. Арсений замер в дверном проёме, облокотившись на косяк и держась за него обеими руками. Взгляд потерянно бегает по комнате и всё же упирается в меня. Я не могу его прочитать, сам ещё не до конца нахожусь в реальности. Рот слегка приоткрыт, как если бы ему срочно нужно было вдохнуть… или он не мог подобрать слов. Он выглядит так, будто сбежал из кухни, спасаясь от грозящейся взорваться микроволновки. Так, будто из последних сил стоит на ногах. Так, будто стоит там слишком долго.       Будто он всё слышал.       — Что это?