Семь нот до любви

             В жизни каждого человека рано или поздно случается переломный момент. Переломный, потому что тебе в эту секунду будто переламывают позвоночник и оставляют валяться на дороге: широкой такой, с непрекращающимся двусторонним движением. Уползай от машин куда захочется, куда получится, но как раньше — больше не будет. Возможно есть люди, к которым судьба более благосклонна, и у них в этот момент наоборот — отрастают крылья. Но это ведь только потому, что они, возможно, всю жизнь ждали этот момент и хорошенько настрадались «до».              Со мной же происходит именно первый сценарий. Возможно я сейчас, как впрочем и всегда — драматизирую. Но бескрайняя вселенная вдруг резко сжимается до замершего на пороге учителя, и это кажется самым ужасным из всех возможных событий. Кажется, даже если бы я напился в сопли и случайно разболтал ему все свои грязные фантазии, мне бы не было так страшно и неловко как сейчас.        Когда кажется — креститься надо! У тебя Новый год не за горами, и в твоём случае — лучше сразу закодироваться, от греха подальше!        Ой, не накаркать бы! А сейчас — вернёмся в реальность. Реальность в которой…              — Что это?              Выдыхает так же медленно, потерянно. Я отзеркаливаю его выражение лица, так же тяжело выдыхаю и весь вжимаюсь в свой табурет, мечтая распасться на атомы.              Кажется, распадаюсь, ведь секунды текут, тянутся как смола, а картинка перед глазами даже не старается вернуть себе чёткость. Пульс бьёт по перепонкам, будто кто-то раз за разом с размаху захлопывает старую подъездную дверь.        Не так. Это должно было случиться не так!              В какую-то секунду я весь настолько сосредотачиваюсь в этом нервирующем звуке, что совсем перестаю как-то реагировать на происходящее. Всё вокруг свистит и пищит, а я лишь отъезжаю куда-то вместе с этим звуком, словно поезд по туннелю.              В конце туннеля не свет — Арсений. Который нетвёрдым шагом, будто прихрамывая, подходит всё ближе.              Я бы мог упустить и его приближение, но ноги вдруг сами срабатывают как пружины, резко подкидывая меня вверх. Руки лихорадочно шарят по крышке фортепиано, закрывая и смахивая с неё тетради.              — Это… А это… ничего! Это так…              Паника отключает голосовые связки. Я давлюсь невнятным хрипом и тут же закашливаюсь, от чего голос в итоге ломается только сильнее.              — Что ты сделал?              Он стоит уже совсем близко, двумя руками о спинку моего стула опирается. Не останавливает, не вмешивается — лишь отстранённо наблюдает за моими дёрганными движениями.              А хорошо, если бы вмешался. Разум вертится волчком, почти сбивая с ног, заставляя усомниться в своей разумности и не оставляя ничего, кроме тревоги. Я был бы очень благодарен, если бы меня сейчас что-то остановило.        В голосе Арсения звучит восхищение?              Не важно!              Надо спрятать!        СпрятатьСпрятатьСпрятать.              Я не замечаю, как от скорости моих движений бумага только ещё больше разлетается в разные стороны, привлекая к себе внимание. Одна запись даже падает на пол, чем тут же пользуется Арсений, молча поднимая её и уже больше не выпуская из рук.              Но это я пойму, только когда решусь в следующий раз обернуться в его сторону.              — Это ничего! Это всё ерунда. Так — баловство!        Это не я. Я не хотел! Это всё Вы!              Хруст сжимаемых в руке листов.              Наконец-то замираю.              Медленный вдох.              Мир наконец обретает чёткость, медленно, но верно, как на приёме у окулиста, когда тот начинает что-то поворачивать в своих шайтан-очках, подбирая для пациента нужные стёкла. Действие сопровождается тем же неожиданным приливом радости и облегчения. Так и хочется воскликнуть: Ого, я вижу! Вот, как всё должно выглядеть на самом деле!        Я вижу.              Вот они — мои страницы.        Там не текст. Там ноты.              Выведенные дрожащей как сейчас, но уверенной рукой.        Я…написал музыку?        Свою. Себя.              Он превратил меня в чистейший звук. Или просто помог понять, что я был им всегда? То гармоничным, то нескладным и буйным трезвучием, в котором всегда по три эмоции за раз.              Я стал музыкой. Его личным произведением. Своим собственным триумфом.        Я правда могу делать нечто подобное?              Что-то внутри обеспокоенно рвётся навстречу этим знакам, трещит и разгорается жарким костром. Этот огонь опасен. Он обугливает края рваной раны и порывается дальше.        Раны? Подожди-подожди, какой раны? Всё же хорошо! Посмотри: у тебя же там цветут сады, поют ручьи. И что-то на осколки бьётся... Но в этих осколках, посмотри, — солнце смеётся.        Это только на одном листе.        А на другом: лишь лязг цепей и кровь от тени на стене. Она в кандалах этих сомнений судорогами бьётся.              И всё же рана. Рана от вырванного с мясом куска души. Чего-то слишком личного и живого. Обращённого в таинственные знаки, но всё равно всплывающего перед глазами чёткими образами. Из этой раны сквозит огненно-горячий ветер. Он завывает благим матом и требует немедленно вернуть всё на место.              Ну или хотя бы поставить заплатку.              Я последний раз рвано вдыхаю через рот, с силой прижимая к груди неровный веер из листов. Скрещиваю руки на груди, вжимаю в себя, пряча как принесённого домой уличного котёнка.        Моё! Не отдам! Вы ничего не понимаете! Он маленький, его там все обижают!        Я должен вернуть всё обратно. Это не должно было вырываться на свет.              Резко, насколько позволяют почти негнущиеся колени, разворачиваюсь к подозрительно притихшему учителю.              — А…              Сердце с треском уносится вниз, почти разбиваясь об изящные пальцы, осторожно держащие одинокий лист. Почти.              Потому что О С Т О Р О Ж Н О.       Сердце мелко подпрыгивает на каждой буковке этого понятия, воплощением которого стали чужие руки. Невесомо удерживающие между собой пальцы. За самые краешки. Едва касаясь, будто боясь сломать нежную зелёную травинку, хрупкий цветочек. Боясь обжечься, ведь тот грозится в любую секунду рассыпаться пеплом.        Позднопозднопоздно              Глаза снова и снова пробегаются по строчкам: то загораясь, то потухая.              Кажется, он ничего больше вокруг не замечает.              Не замечает, как я поддаюсь вперёд: нелепо, как игрушка на пружинке. Не замечает, как вздрагиваю, уловив мимолётное сближение бровей и даже не успевшую образоваться морщинку. Замираю, неловко заглядывая к нему за уголок этого несчастного тетрадного листа.        Я должен его спасти. Спастись.              Забрать его почему-то не хватает сил.        А может, ему в этих руках не так уж и плохо?              Глаза упрямо отказываются отставать от них, не веря, что какую-то часть меня можно держать с таким… трепетом?       Не как случайно выпавшую на тебя бумажку, про которую ты уже думать забыл, а теперь пытаешься понять — мусор это или нет. Как что-то живое и заранее дорогое… любимое?              Эта сцена могла бы быть даже очень красивой, как две навеки замершие в движении античные статуи. Стоящие рядом, но так и не дотянувшиеся до друг друга. Воплощение божественной красоты человеческого тела.              Он — красоты.              Я — паники.              Этот монстр скручивает меня узлом, стоит Арсению вспомнить о моём существовании и поднять на меня глаза. Я тут же испуганно отшатываюсь, как пнутый в сторону щенок. Хотя в его глазах в эту секунду нет ничего страшного. Кроме одной-единственной просьбы.              — Можно, я не буду это переигрывать, пожалуйста? — Страх давит на горло, превращая мой голос из неуверенно тихого лепета в плаксиво-виноватое упрашивание. — Вы ведь уже всё слышали и…        Вам наверняка это не понравилось…              Никому никогда не нравилась моя музыка.              Однажды, ещё в начальных классах музыкальной школы, я тоже так забылся. Решил, что на перемене на меня никто не обратит внимание, и стал играть что-то из своего. А учителя потом ещё долго шептались о том, что такое мог сочинить только ребёнок с психическими расстройствами, и о том, что им нужно проверить условия моего содержания. Тогда я очень испугался, что меня заберут у мамы с папой и, кажется, с тех пор больше ничего не писал. Не показывал. Может, не зря мне так часто меняли учителей и в итоге почти полностью перевели на домашнее обучение? Там просто люди оказались не менее странные, чем я сам. А я уже на себе крест поставил...              Вот и Арсений теперь так страшно молчит. Молчит долго и, кажется, смотрит на меня, как на идиота.              Арсений не похож на всех моих учителей. Он листочек этот многострадальный держит так, что кажется, если он меня куда и заберёт, то только к себе. Так, что хочется все остальные листы отдать.              — И как долго ты собирался притворяться бездарем, Штирлиц?        Он улыбается?        Он не дышал всё это время вместе со мной?              Ему не противно то, что он читает?        Не страшно. Ему довериться не страшно.

***

      Темнота.              Резкая. Абсолютная. Оглушающая, как удар по голове.              Привычная гладкость клавиш под пальцами.              Бешеный стук сердца в ушах.              И ни единого проблеска света.              Я неверяще мотаю головой из стороны в сторону, наивно пытаясь найти хоть что-то.              Ничего.              — Ты мне доверяешь? — Тихо, но уверенно, зачем-то разворачивая меня к себе, глаза в глаза.              Тоном Алладина, обещающего увести в сказку. С той же улыбкой и будто бы протянутой ладонью, что на самом деле мягко легла на моё плечо так, будто была там всегда. Я помню, как смотрел этот мультик с сёстрами. Они не понимали, почему мне больше всех нравится злобный попугай. Но тут явно началось что-то совсем другое.        Нужно было бежать. Прошла всего секунда, но теперь уже поздно.              — Ээ… После таких вопросов… уже не очень. — Губы трогает неловкая, немного нервная улыбка. Плечи неоднозначно дёргаются вверх, будто пытаясь поднять меня, но я зачем-то заставляю себя остаться на месте.              Я явно пытаюсь отшутиться, вяло протестуя и напрягаясь, где-то глубоко внутри предчувствуя что-то неладное. Арсений Сергеевич говорит что-то ещё. Слова вязнут в мыслях об ослепительной улыбке и её возможной стоимости.              А потом мир поглощает тьма.              Глубокая и непроглядная, как пучина отчаяния в моей душе, что становится всё глубже с каждой секундой рядом с этим человеком.              На глаза опускается импровизированная повязка.              Я рефлекторно порываюсь стянуть её с себя в ту же секунду, уже почти сдирая какую-то смутно знакомую ткань, возможно, даже коротко царапая его руки. Но в последний момент что-то дёргает внутри, заявляя, что я не должен показывать страха.        Обстановка по кайфу, чё сказать!              Узелок завязывается ловко и играючи, почти не ощутимо. Но слышно.        Почему так много слышно?              Слышно судорожный вдох.       Слышно короткий протестующий писк.       Слышно даже пробегающие по затылку мурашки.              Другие рефлексы у меня сдержать не получается, и я начинаю слепым котёнком вертеть головой во все стороны, будто это может как-то вернуть мне зрение, и на какую-то точку в пространстве эта тьма не распространяется.              — Не туго? — Уточняет почти заботливо и почему-то совсем тихо, невесомо касаясь затылка.              Не туго. На глазах не туго. А вот где-то в животе — очень даже.        Сумасшедший!        Оба.              С мыслями тоже всё туго. Это лёгкое, будто случайное, мажущее прикосновение к темечку разбило их как кегли в боулинге. Никогда бы не подумал, что у меня на затылке есть какая-то кнопка. Но сейчас мне точно там что-то нажали. Включили, как какой-то очень странный приёмник.              Что-то внутри тонко пищит. Электрические разряды: ещё совсем короткие, почти иллюзорные с тихим треском спускаются по позвоночнику вниз, пробивая насквозь.              Я запрокидываю голову, желая не то уйти от непрошенных прикосновений, не то найти источник звука. По шее тут же бегут мурашки от соприкосновения с чем-то свисающим вниз, тонким, как ленточки.              Ехидный внутренний голос шепчет о том, что по классике жанра они должны быть красные или чёрные.              Я же, смачно посылаю его нахуй.              Язык присыхает к нёбу. Я боюсь открыть рот, ведь из меня в любую секунду могут политься непрошенные ругательства.        Я его тоже об этом не просил! Пусть теперь терпит!              Упрямо молчу, стиснув зубы, хотя сейчас очень хочется глотнуть как можно больше воздуха всеми возможными способами.        Он просто завязал мне глаза. Почему же теперь кажется, что я задыхаюсь?              Воздух такой густой.        Он завязал мне глаза. А я сижу, вцепившись в чёртов табурет до побелевших костяшек пальцев, даже не пытаясь вытащить себя из тьмы, будто ожидая, когда и руки тоже свяжут…        Если хоть на секунду задуматься, представить себя со стороны…        Блять!              — Что Вы задумали? — Я до последнего буду отрицать нотки истерики в своём голосе, хоть и не сомневаюсь в их возможном наличии.        Так и запишем: медленно сходит с ума.              Говорят, что если накрыть чем-то клетку с попугаем, буйная птица быстро успокоится и уснёт, решив, что настала ночь. Но все почему-то умалчивают о том, что бедняга так же может отключиться вследствие панической атаки.              — Ничего противозаконного. Просто ещё одно упражнение.              Арсений явно стоит склонившись надо мной, кажется, почти нос к носу. Его близкое присутствие ощущается лёгким покалыванием, рассыпающимся по лбу и щекам.        Щекотно.              Стоит и смотрит, как я быстро, неразборчиво шевелю губами, беззвучно произнося проклятья по его душу.              И нет, мне совсем не хочется улыбаться!              И нет, мне не легче, когда он говорит, будто вдыхая в меня необходимый воздух.              — А почему Вы говорите так тихо?        И раздражающе, сука, спокойно!              Я же, говорю слишком громко и быстро, почти перебивая, будто наскакивая на его шёпот и пытаясь соорудить себе спасительную лестницу из слов.              Она не появляется.              Здесь темно.        Темнотемнотемно.              — Потому что в таком положении даже это может скоро стать для тебя слишком громко.              Говорит со знанием дела.        Сука, он точно какой-нибудь маньяк!              И правда, собственный голос уже раздражает. Нужно держать себя в руках.        Какая жёсткая у стула сидушка, оказывается. Все пальцы ободрать можно!        А, то есть, он так обо мне заботится? И ничего, что рядом с ним, вообще-то, всё и без того становится «слишком»?!               — И что за упражнение такое? — Я пытаюсь говорить чуть тише, попутно уговаривая сердце биться ровнее. Недовольства в голосе меньше не становится, а вот пресловутое доверие улетучивается с каждым новым словом.              Поглощается темнотой, как и каждый новый вдох.        Я же никогда не боялся темноты. Спокойно.              Но сейчас где-то в этой темноте стоит Арсений. Стоит и смотрит на меня, сидящего на стуле с завязанными глазами. Едва ли не задыхающегося от неизвестно откуда взявшегося страха. Вцепившегося во что-то деревянное до почти явных царапин, лишь бы руки не дрожали.        В ожидании чего-то.              Руки чешутся ему врезать. Но вот он замолчал, и я даже не понимаю, где он сейчас.        Такой беспомощный…        Так, вот только давай сейчас без лишних мыслей!              Если он сейчас заговорит про какую-нибудь «игру», я за целостность своего рассудка точно не отвечаю!        О чём ты думаешь?              — Тебе никогда в детстве не было интересно представить, что было бы, если бы ты резко ослеп? Или натренировать левую руку, на случай если вдруг сломаешь правую?              Конечно представлял! Ненадолго. Минутки на две. Дальше становилось жутковато. Как теперь.        И вообще, я бы на Вашем месте не доверял своему воображению, от слова «совсем» не доверял!              Тихие вибрации голоса теперь обжигают только слух, но не кожу, значит, он уже отошёл на некоторое расстояние. Решил не нервировать ещё больше?              Теперь его голос — мой единственный ориентир. Наверное, он сейчас специально пытается растянуть разговор, чтобы как-то успокоить. Растягивая слова, будто отмеряя для меня глубину вдоха.        «Дыши, Шастун».        Или дать время смириться…        Дохлый номер.              Я нервничаю. Сердце мечется в груди так, что самому от себя тошно. Мягкость явно риторических вопросов раздражает только больше.        Всё слишком «вдруг». Предупреждать о таком надо! Как немец какой-то...              — Сейчас мы попробуем сыграть вслепую. Не на уровне Баха, конечно, но это очень интересно.       Что за тихая усмешка? Он сам себя не корит за чёрный юмор?        Всё вокруг черно.              — И почему рядом с Вами я вечно чувствую себя не то подопытным кроликом, не то героем порно? — Мне бы после такого раздражённого фырканья глаза закатить. Я и закатываю, только сейчас этого не видно.              Темнота — друг молодёжи, в темноте не видно рожи! — Видимо решил я, на волне неизвестно откуда явившейся смелости развязывая себе язык вместо глаз.        Но ему-то резко вспыхнувшие щёки прекрасно видно! То, как я после этой неосторожно брошенной в обманчивую пустоту фразы ещё сильнее вжался в стул — видно.              Слова обжигают язык с опозданием. Смысл сказанного разносится звоном по черепной коробке: настолько остро, неумолимо звонко, что та самая пустота уже кажется почти уютной.        Хоть бы проигнорировал! Хоть бы проигнорировал!              — Руки у тебя абсолютно свободны. Ты можешь снять повязку в любой момент, если станет совсем некомфортно. — Улыбается тихо, примирительно, так, что плечи сами расправляются. — Я ни к чему тебя не принуждаю, ты можешь снять её даже прямо сейчас, пока мы не начали.        Фух…        Это он сейчас берёт меня на слабо? Нет, подачек мне не надо!              Спасибо, что напомнил мне о том, что я всё ещё сижу в этом положении исключительно добровольно.        Напомнил, без всякой издёвки, да.              Кажется, я и правда немного успокоился. Неужели привыкаю? И слушать его так будто бы ещё приятнее… Голос ещё спокойнее, не захочешь — уплывёшь.              Штаны у меня тоже приятные. Мягкие такие. Руки теперь спокойно лежат на коленях.        Холодные. Они всегда у меня такие холодные?              Шея немного затекает, и я решаюсь сесть ровно.        Страшно. Шевелиться страшно. Мир вокруг такой небезопасный, оказывается.        Какое жалкое, несовершенное существо — человек! На кого мы становимся похожи, если отнять у нас хоть один орган чувств?              — Я никогда не пробовал. Навряд ли что-то получится.              Теперь я тоже говорю тихо. Пищаще-тихо. Время идёт, а воздуха больше не становится. Привыкнуть не получается. Я заранее пытаюсь оправдать свой провал. Сбежать отсюда на словах. Но повязку не снимаю.        Интересно.              — Я ничего от тебя и не требую. Не в первый раз уж точно. — Почему в этих словах звучит улыбка, и должен ли я искать в этом какой-то смысл? Голос звучит ближе. Он встал за моим плечом? — Сейчас ты просто заново знакомишься с инструментом, имея при себе только ещё более обострённый слух и осязание. Для музыканта так даже как-то правильнее, тебе не кажется?        Звучит очень даже философски-правильно.        Всё ещё напоминает бред сумасшедшего. Так по-арсеньевски.              — Мне кажется, что Вы надо мной издеваетесь! Но когда кажется, креститься надо. А с инструментом я вообще никак знакомиться не хотел!              Желание спорить и словесно брыкаться будто освежает, помогает отвлечься. Пусть даже так, по-детски капризно и нескладно. Хоть что-то в этом мире неизменно, даже в обступившем меня мраке.        Мне спокойнее, когда он ближе.              — Вас просто неправильно познакомили. Ты не успел узнать свой инструмент. Не успел влюбиться в него до желания касаться. Тебя сразу заставили учиться. Как если бы при первой встрече с вроде как понравившейся девушкой, вам приходилось сразу обсуждать семейный бюджет.              Аналогия конечно всаратая, но сердце почему-то замирает. Впервые за последние несколько минут замирает правильно — не от окружившего вдруг дискомфорта, а именно так как обычно, рядом с Арсением. Почему-то.              Он говорит ещё много о чём. Тихо, неспеша. Возвращая мне способность дышать. Сердце с его голосом бьётся ровнее.              Трепещет эхом одной единственной фразы:        Влюбиться до желания касаться…        Я подумаю об этом позже. Мне нужно время. Ещё хотя бы несколько минуток.              Мне бы вставить здесь своё не слишком веское «фе», но Арсений заговорил об этом настолько спокойно-одухотворённо, что прерывать его кажется кощунством.        Вот уж кто действительно успел влюбиться в фортепиано. Обо всём, что связано с музыкой, он говорит как о святыне. Интересно, с ним кто-то так же занимался?        Интересноинтересноинтересно.        Наверное нет, ведь таких сумасшедших как он больше нет. Кто мог его научить?              — Ты столько времени потратил на спор со мной, а мог бы уже попробовать хотя бы прикоснуться. Неужели не интересно? — Снова это заразительное воодушевление. — Это всё та же деревяшка, она не кусается, честно!        Ага. А Вы наверняка кусаетесь! Зачем ещё снова подходить настолько близко?        Влюбиться до желания кусаться.              Говорит — словно кроной деревьев шумит. Молодой, совсем зелёненькой. А ветерок мягкий, игривый, тёплый-тёплый. Майский. Пахнет солнцем и цветами.              Улыбается под конец так, что улыбка эта каждой клеточкой кожи ощущается. Будто целый новый мир обещает. Трепетно на блюдечке принёс и ждёт, когда его сокровище оценят, потому что поделиться им хочется страшно, как великой тайной.              Я ещё раз рвано вдыхаю. Рвано, но тихо, успокоенно. Неуверенно, дрожащей от чего-то рукой тянусь вперёд. Туда, где ещё недавно, кажется, всего миллион лет назад, стояло моё пианино.        Спокойно. Это ведь всё ещё моя комната. Я сплю без ночника. Я знаю в ней каждый миллиметр. Чего мне бояться?        Я уже влюбился в Вашу любовь. Я хочу так же. Не подведи меня, пожалуйста!              Жёсткое столкновение. Ногти ударяются о корпус, почти не больно, но в таком положении это шкрябанье бьёт как по нерву.        Вот уж правда, деревяшка! Тупое дерево!              Я знаю здесь каждый миллиметр, и всё равно вечно ударяюсь о что-нибудь мизинцем. Вот теперь это мизинец руки.        Нужно поднять руку чуть выше.              Медленно взобраться на клавишу.              Гладкая. Холодная.              А подушечки пальцев гудят, будто шершавая.              Под ними что-то искрится, будто горячая.              Чуть позже мне начнёт казаться, что на каждой из них есть свой узор.              Выступ «чёрненькой».              Края какие-то неожиданно-острые.              Каждый зазор между клавишами, как тонкий шрам. Обычно я о них не спотыкаюсь.        Завораживает.              Так и хочется с силой ногтем провести и…              Ре!!!        Ёбтвоюжмать!              Сердце истерично подскакивает вверх.              Резкий звук оглушает меня как перепуганного зверя. Оглушает настолько, что я не сразу улавливаю собственный вскрик, прозвучавший секундой позже.              Тонкое «А!» срывается с губ, расцветает на них, как вспыхнувшие на изнанке век огненно-красные пятна.        Горячогорячогорячо.              Подскочившее вверх сердце теперь и вовсе просится в небо, прочь от чего-то горячего, упавшего на мою готовую сорваться с инструмента руку.              — Тише-тише, это я! — Шелестит с плохо скрываемым смехом. Добрым. Урчащим. — Ты торопишься. Нужно нежнее.              Нечто горячее осторожно сползает по запястью и возвращается вверх, до костяшек пальцев, чем-то ещё более невесомым. Лёгкая, щекочуще-теплая паутинка обвивает всю ещё недавно дрожащую руку. Без напора возвращает её на место.        Господибоже!              Я больше никогда не одёрну руки, только не делай так больше!        Или не отпускай мои плавящиеся пальцы…              Это типа что сейчас было?       Это его прикосновения так…?              Ожогами, что медленно распыляются по рукам до самого плеча, почти болезненно ударяя взрывной волной в грудь. Заполняя тёплой дымкой неуютную тьму. Его прикосновения, даже самые короткие и безобидные, всегда ощущались как точечный электрический разряд куда-то в мозг, способный за секунду расплавить, переплавить и собрать обратно. А уж с закрытыми глазами…        Нужнонежнее.              Действительно, нужно нежнее с моей тонкой душевной организацией, что теперь вся собралась в полыхающем синем пламенем запястье.              Дьявольски спокойное, самую малость ехидное «тише-тише» осыпается на меня горячей крошкой. Приятно-колючей. Как если резко провести ладонью по жёсткому ворсу ковра, будто бы обжигаясь.        Тишетише.        Сердце тише! Ты мешаешь мне вслушиваться в этот шёпот.              — Тук-тук-тук, куда сердечко ускакало?              Веселится.              Он почти никогда со мной не сюсюкался, даже если говорил что-то ласково-ободряющее, это всё равно было серьёзно. Весомо. С тем же весом теперь каждое слово падает куда-то в низ живота, побуждает меня собраться в клубочек.              «Тук-тук-тук» — легко отстукивает по костяшкам пальцев, навеки оставаясь узором где-то во впадинке между плечом и шеей.        Он присел на корточки, чтобы быть ближе?              Очень хочется ответить на этот тёплый тон улыбкой.              Формулировка такая. Смешливая. Лёгкая. Как сахарная вата.              Ухмыляется. Эта ухмылка уже кажется отпечаталась узором на самом кончике вспыхнувшего уха. Я его не вижу. Но его явно довольная физиономия будет являться мне в кошмарах.              Какая-то часть меня, та самая которую я тогда ещё очень пытался в себе отрицать, вся извивалась и орала благим матом о том, что прямо сейчас мою бедную душонку пытается совратить сам дьявол.        Очень успешно.              Здравый смысл и неизвестно когда взросшая во мне благодарность к этому же дьяволу давала ей подзатыльник.        Просто немного развлекается. Мне ведь самому весело. Смеяться вместе с ним хочется, пока неловко и смущённо, но хочется.              И неважно, что пальцы вокруг запястья сцепились сильнее, мешая ровно вздохнуть.        Он отмерял мой пульс?        Скорее, настраивал под себя.        Он за меня волнуется. Хочет, чтобы мне всё понравилось.        Осторожничает. Первый раз ведь.              — Всё хорошо. У тебя уже получается.              Он со мной не сюсюкается. Просто иногда похож на курицу-наседку, и это почти по-детски открытое желание показать что-то приводящее его самого в дикий восторг вкупе с неожиданной нежностью подкупает. Подкупает настолько, что можно случайно продать ту самую душу, лишь бы она и дальше наполнялась светом.              Такому Арсению — ослепительно ярко горящему какой-то идеей, невозможно не довериться. Невозможно не согласиться пойти за ним вслед. Невозможно было в какой-то момент не лишится воли и не превратиться в нечто безукоризненно ему послушное.              Даже если тебя в процессе сожгут дотла. Даже если дышать не получается, уже не от страха темноты, а из-за чёртовых узлов, что, пульсируя и затягиваясь всё туже, поднимаются всё выше, уже заполняя тебя целиком.              Он меня этими узлами к себе привязывает. Может, даже совсем ненамеренно, без злого умысла.        Да и какой здесь может быть умысел?        Я доверяю.              Несмотря на проходящую по позвоночнику дрожь и коварно-довольную улыбку, что никак не исчезнет с чужих губ. Несмотря, потому что её не видно. Её слышно каждой клеточкой тела, каждой предательской мурашкой.        Мне интересно.              Поэтому, и только поэтому, я возвращаюсь к этому странному занятию, опуская на клавиатуру уже обе руки.              Правую он так и не отпустил, но немного отступил в сторону, будто и сам готовится присоединиться к игре.              В этот раз я готов к появлению звука и не пугаюсь его.              Пальцы почти уверенно пробегают по октаве.              Не нажимая: просто обтекая, примеряясь с каждым миллиметром.              Позволяя им так же отпечататься на подрагивающих подушечках пальцев. Медленно, подвисая как в трансе.              Собственный выдох проходится волной по всему телу. Сносит что-то внутри и наконец становится звуком. Тем самым, что тоже на самом деле я — если верить Арсению.        Будем знакомы.        Нежнеенежнеенежнее.              Как с девушкой.        А откуда я знаю, как с девушкой?              Ну вот, например, Арс со мной нежный…        Хотя там, где завязаны глаза, обычно грубо.        Бля!              Рука съезжает на гробовое нижнее «До», и я почти физически ощущаю, как мне прилетает цинковой крышкой по затылку.        Ай!              Снова почти подпрыгиваю на месте, вздрагивая всем телом.        Темнотемнотемно.              — Тебе совсем не нравится, да? — Вздыхает почти грустно, заметив моё перекошенное лицо.              Нравится. Когда он так спрашивает, с полной готовностью понять и принять любой ответ, отказом ему ответить всё равно не получается.              Не нравятся только эти непонятные мысли.              — Нормально. — Вдох. — Всё нормально. — Выдох. — Я просто не могу…        Слушать его голос так опасно-близко к самым фибрам души.              — Снимем? — Понимающе обгоняет мои мысли и тут же тянется к этим странным ленточкам, готовый отпустить меня в ту же секунду.        Так просто?              Можно было бы согласиться из обыкновенной вредности. Мол «Смотрите, Ваша идея — полное дерьмище!». Но я ведь и правда почти настроился. И новых ощущений хочется…        Нет, не в этом смысле!              Разочаровать его не хочется. Он готов так быстро отказаться от этой затеи, по одному моему слову. Только скажи, только неровно вздохни… С такой свободой действий хочется рваться в бой до последней нервной клетки.        Я не отступлю!        Вот же она, магия, совсем близко! Он ею делится. Он делится со мной своей любовью…        К музыке.              Ему это важно.        Мой комфорт ему ещё важнее…              — Нет! — Зачем-то тянусь к глазам, удерживая повязку, и вздрагиваю перед этим касанием так, будто мог найти там чужие руки. — Всё хорошо, правда. У меня просто никак не получается… Отвлечься от «Чёрного экрана». Вечно мысли к нему возвращаются.              Вру. Дискомфорт отступил от меня, стоило только Арсению коснуться моей руки. Первичный шок от ощущения самого касания быстро сменился полным покоем и принятием ситуации.              Пока он рядом, мне не страшно. Пока он уводит за собой, прокладывая нам путь по клавишам — мне спокойно. Сейчас я просто случайно споткнулся о самого себя. Секундой ранее у меня и правда всё получилось. Пока его голос заменяет мне глаза — я вижу в любой тьме. Можете хоть ещё в три слоя глаза завязать.              Сейчас я просто сбился с волны и подумал о том, о чём не стоит. Опять.        Может, и не совсем вру.              В любом случае, сейчас мне просто хочется снова увидеть перед собой мирно покачивающиеся листья и прыгающего по ним солнечного зайчика, а не заканчивать это всё.              — Ты просто слишком много думаешь. Отпусти себя. Доверься ощущениям и тогда ты увидишь настолько яркие картинки, что отсутствие зрения совсем перестанет тебя волновать.        Похоже на описание какого-то наркотического прихода.        По всем ощущениям, это именно он и есть.              Практически зацепившиеся за кончик ленты пальцы медленно стекают вниз. Мажут по самой кромке ворота, обжигая открытый участок кожи. Ровной, почти неощутимой линией уходят вниз.              Перед глазами взрываются калейдоскопы, и я, вмиг ушедший куда-то глубоко в себя, парализованный этим странным движением, наверное уже никогда не узнаю, что половину этого «пути» его рука прошла совсем меня не касаясь, а лишь держась на расстоянии в несколько миллиметров.        У меня есть лишь обострённое до предела осязание.              А вот он, падла, каждую мурашку видит. Подмечает и радуется. С упоением подгоняет их дальше, опускаясь вкрадчивым шёпотом всё ниже.              Когда его снова заявившая о себе полуулыбка начинает щекотать шею, рассудок был уже готов взвыть.              Когда всё та же рука той же дорогой вернулась наверх и стала медленно разминать плечо, опять-таки, едва касаясь, я был готов сорваться на отборный мат.        Ты просил себя отвлечь. Претензии?        Вон, даже не дёрнулся, оглушая себя очередным набором нот!              Почему мне кажется, что я слышу его мысли?        Доверься ощущениям. А если ощущений слишком много?              Меня будто раскалывает на миллионы и миллиарды вселенных по всем законам квантовой физики. Каждая из этих вселенных состоит из наэлектризованных до опасного придела частиц. В каждой из них происходит маленький апокалипсис имени Арсения Попова.        Это же надо было превратить меня в оголённый провод, напряжённый, натянутый нерв, а после вытворять такое!        Ничего противозаконного! Ничего противозаконного! Ничегопротивозаконного!              Если он шепнёт так ещё хоть слово — я попросту схлопнусь!              Интересно, а как в таком положении ощущаются поцелуи?        Господипомилуй!              Только когда при его попытке освободить от моей хватки вторую руку, видимо, чтобы тоже присоединить её к своеобразному массажу, из меня вырывается не то всхлип, не то фырканье, Арсений решает сжалиться. Разгибается и отступает чуть в сторону.              И нет, мне не кажется, что он заинтересованно разглядывает меня в профиль, улавливая быстро сменяющие друг друга эмоции. Я знаю, что так оно и есть.              Всё его внимание возвращается к инструменту, а я, всё ещё барахтаясь в чём-то ватно-пушистом, но уже точно не чёрном, выплываю за ним следом.              Время течёт. Сердце бьётся ровнее.              Мелодия звучит всё увереннее.              Арсений снова заговаривает. Убаюкивающе-внушительно рассуждает о том, что сама жизнь человека начинается с прикосновений. Что кожей человек может увидеть едва ли не больше, чем глазами, если научится себя слушать.              А я слушаю его.              Он говорит о том, что новорождённые дети познают этот мир в первую очередь через прикосновения, ведь зрение у них далеко не стопроцентное даже дольше, чем у котят. И тут же шутит про до сих пор болтающиеся у него на носу очки.              А я смеюсь, вдруг особенно ярко видя перед собой чужие глаза. Они кажутся ещё ярче и больше чем на самом деле. С завязанными глазами моё воображение, или говоря умнее «внутренне око», оказывается абсолютно свободно. Я могу придать им любую эмоцию, даже ту, что вряд ли когда-то появится в реальности.        Я сам выбираю глубину и делаю в неё последний шаг.              — Чего ты такой пассивный, Шастун? Смелее! Будто в жмурки никогда не играл.              — Не играл. Мне не с кем. Да и не играют в такое больше, дед Сень!        Охуел? Окаянный.              Арсений ничем не ответил, но мне кажется, что я слышал как клацнули зубы у самого моего носа.              Позже, по завершении занятия, он как бы между прочим назовёт меня «своим зайцем». Намеренно неправильно припоминая о «подопытном кролике». А я вспыхну ярче спиртовки, понимая, что и вторую половину фразы он всё же прекрасно услышал и запомнил.              Запомнил, как и это озорное «дед Сень», безмолвно обещая действительно поступить со мной как дед, в случае повторения.        Дед Мазай, зай.              Я упустил тот момент, когда невидимые ленты успели обвиться ещё и по рукам, послушно догоняющим его, словно марионеточные. Догоняющие, обгоняющие и переплетающиеся в случайном столкновении. Клавиши больше не холодные — чудом не стекли куда-то на колени.              — Антон Андреевич, а что Вы будете делать, если отключить Вам голосовое управление? Смелее!              Он всё говорил, говорил, невпопад хваля меня за попадание в ноту.        Надо же, мы действительно играем!              Говорил много. Наверняка, очень интересно. Но я думал лишь о том, что у нас всё тоже началось с касаний. Начиная с его принципиального рукопожатия в начале каждого занятия, которое он не упускал, даже видя, как я после демонстративно вытираю ладонь о штанину. Заканчивая непрошенными объятиями и массажем напряжённых рук, что тоже случились как бы само собой, и теперь уже стали жизненно необходимы.              А я и не заметил, как сам стал протягивать руку ещё и на прощание.        Потому что влюбился до желания касаться.              Всё это привело меня сюда, в точку какого-то абсолютно доверия и единения с человеком, что рассказывает о красоте мира с закрытыми глазами. Я почему-то уверен, что они сейчас у него тоже закрыты.              В чём я не уверен, так это в том, что он всё ещё учит меня именно музыке и правильным взаимоотношениям с инструментом. Стоило случайно задуматься об этом лишь на секунду, и от ощущения, будто он на самом деле говорит о чем-то куда более глубоком, личном, даже интимном — уже не отделаться.              Как и от того, что он хотел помочь мне выйти на новый уровень понимания мастерства, срастись с пианино морально и физически, но случайно срастил с собой.              Или не случайно...        Представь, что пианино это вовсе не пианино, да!        Нет, Шастун, ничего ты представлять не будешь! Ничего!              Если я сольюсь с инструментом, кем станет Арсений? Он останется собой? А если останется, станет ли он со мной нежничать, как сам учит, зная что теперь это пианино — я? Говорю же, не представляй!              Или вломит по клавишам до истошного воя? Чтобы педали надрывно скрипели. Не ошибётся ни на ноту, специально выбирая что-то посложнее. Какой-нибудь бесконечно долгий спектакль. Гениального Щелкунчика, от эмоциональности которого под конец лопнут струны.              — Как ощущения?              Очень своевременный вопрос, почему-то поменявший в моём воображении формулировку на «Как самочувствие, подопытный?».              — Это… вау!              Вау — когда из пустоты в одно касание рождается В С Ё. За какие-то несколько минут, точного времени я уже не знаю, знаю только, что не хочу, чтобы Оно заканчивалось, это ВСЁ из «Вы Совсем Ёбнулись» превратилось в… Всё.              Мне бы упереться рогом хоть во что-то, хотя бы из вредности, выразится менее восхищённо, чтобы кое-кто совсем не зазнался. Но меня будто бы отправили в бесконечность, ещё и подвесив вверх тормашками, так что опоры тут нет совсем.              Это как космос. Только обычный космос — глухой, безжизненный вакуум. А мой — волшебный, в нём есть звук, есть музыка, каждая нота которой подобна рождению Сверхновой. В нём есть звук. В нём есть я.              И Арсений. Чёртов волшебник, светящийся ярче звёзд. Тот самый, которому надо бы доставить поменьше радости своим поплывшим ебалом, но всё никак не получается.        Бедняга Бах бы этой радости тоже не оценил.              Возможно, уже на следующем занятии я и сам её не пойму. Арсений может запросто потребовать от меня полноценное исполнение чего-либо в таком виде, тогда всё это волшебство обратится настоящим адом. Но пока от меня ничего не требуют. Пока это лишь игра, баловство, в котором мне разрешается стучать по клавишам невпопад, лишь изредка, задумчиво высунув кончик языка, ловить какой-то ритм. Непроизвольно тянуться за тёплым следом чужой руки и замирать, каждый раз понимая, что именно в эту секунду рождается особо красивая звезда.              А может, я сам стану приносить ему что-то, чем можно лишить меня зрения, чтобы повторить эти ощущения.              В тот вечер мне предательски завязали глаза моим же галстуком. Чтоб Арсению икалось каждый раз, как нас в школе попросят парадно одеться!        Меж тем, как его шарф оказался гораздо удобнее…              Стучать не получается. Волноваться из-за промахов — не получается. Как отныне не получится поставить на пианино какой-нибудь ненужный хлам, по типу пустых чашек. Не получится ударить по корпусу со злости.              Это тяжело. Это больно. А оно живое. Тёплое, льющееся из-под рук чистым волшебством. Неровно дышащее своим тонким «ми».              На меня похожее.              Нужно нежнее.       

***

      Арсению можно довериться даже с закрытыми глазами.        И я доверяюсь. Снова. Повиснув над пропастью, полной зубастых сомнений, я сам не замечаю, как тянусь к нему навстречу, доверчиво протягивая самое дорогое. Отчасти потому, что всё ещё страшно до тошноты, и хочется поскорее с этим страхом расправиться. Отчасти потому, что ну кому, если не ему?              Потому что он и правда улыбается. Вместе с этой улыбкой в груди расцветает уверенность. Почти удушающая, визгливо-счастливая уверенность в себе и этом человеке.              Человеке, который протягивает мне лист именно в ту секунду, когда я был морально готов передать ему на суд весь свой «веер». Это происходит до смешного синхронно, так что мне приходится крепче перехватить бумажки, чтобы снова феерично не растерять их в момент столкновения.              Тёплый. Листочек тёплый, почти горячий, особенно нижние углы. А я отказываюсь смотреть на него. Боюсь даже думать о том, что именно на нём могло быть написано самое страшное. Ага, именно на нём написано «Сеня — лох»! Любимый.        А если он всё понял?        Но он ведь даже не нахмурился ни разу…              Не то что непротивно — он смотрит на меня, как на лотерейный билет, в котором совпали все числа. Смотрит, как смотрело на меня собственное отражение в день победы нашей сборной.              — Я так понимаю, моя казнь откладывается? — Смотрю на него почти заискивающе, будто бы даже смеясь: глазами, как он умеет. Всё-таки, мы стали похожи. Откладывается же? Арсений ведь явно сейчас уже не в таком настроении, чтобы хоть чем-то мне угрожать. Он слишком радостно-светящийся для того, кто несколько минут назад мог намекнуть… на что-то для меня неприятное. Он об этом уже забыл. А я ему напомнил и ещё напомню, уже провожая у порога. Потому что дурак.              Губы тоже, на удивление, улыбаются, будто во мне сейчас не произошла мгновенная смерть сотен маленьких звёздочек. Будто меня не перемкнуло окончательно, выдёргивая из бредово-красочных фантазий, что уползли от меня подобно волне. Не ударило затылком о реальность, в которой я спалил свой главный секрет — сочинительство. Спалил перед, казалось бы, единственным, кому его можно доверить. Но и перед тем, кому нельзя доверять даже под страхом смерти.              Потому что на этих листах — записан он сам. Каждая нота — о нём. Там много о чём, на самом деле. Но для музыки ведь нужны эмоции. А так уж получилось, что последние месяцы — эмоции вызывал он один. Да, точно, меня ещё можно спасти! Это ещё мало что значит… Просто время такое.       Но это уже не изменит написанного. Того, что он уже прочитал. Там музыка: то бесится, то льётся настолько слащаво, что может слипнуться вообще всё что есть. В идеале конечно — уши.              Но Арсений их не то что не заткнул — он стоит передо мной в странно-задумчивом оцепенении, слегка склонив голову к плечу, будто всё ещё что-то слушает. Вопрос игнорирует, только вдруг слегка наклоняется вперёд, так, что мне бы отшатнуться, но позади — ещё один виновник моих бед.              — Я тебя сейчас поцелую. — Не то выдыхает, не то вздыхает. Серьёзно, будто это и есть приговор. Самый страшный из всех возможных. Кажется, моё сердце сейчас получило такой разряд, какой не под силу никакому электрическому стулу. Антон Шастун — человек с неправильным восприятием слова «шокер». Что?!              — М-может, лучше ударите? — Выдавливая смешок, чувствуя, как кровь отливает от лица. А ведь думал же, что это — фигура речи!              И пока сотня мелких таракашек матерно пищит от шока и предвкушения, будто и правда поверив, что такое возможно — один большой таракан продолжает скандировать своё глумливое «Мазохист!». Я же, уже и правда не знаю, от чего мне было бы больнее, и просто ищу в чужих глазах намёки на привычные смешинки. Кажется — нахожу.              — Может, и ударю. — Совсем не спорит, только продолжает пугать воцарившимся в нём за считанные секунды спокойствием. — В любом случае — это незаконно.       На губах мелькает странно-грустная улыбка, как та самая случайная искра, мифический двадцать пятый кадр. «Незаконно» — звенит всеми оттенками подтекста, какого-то тоже, разъедающе-грустного, и, увы, строчка с «рукоприкладством» в моём понимании всплывает последней. Бить тебя мне незаконно ровно так же, как любить.       Мне кажется, что в голубых глазах плещется какая-то запредельная доза понимания. Такая, от которой у самого в глазах почти темнеет. Может быть, в этом виноват весь Арсений целиком — он всё-таки шагнул ближе, как мне кажется, почти вдавливая в корпус инструмента.       Тетрадки тихо шуршат, укладываясь ровной стопочкой где-то за моей спиной — вот для чего. Арсений их отпустил, оставил в покое, наверняка сложил очень красиво, даже не задумываясь. Я же не могу не думать о том, что зажавшие меня с двух сторон руки всё-таки обнимают. Арсений отвлекается на куда более полезное дело, я же — смотрю на его губы и не могу не думать о том, что шутка может быть не шуткой. А как он их сложил, если они, вроде как, были у меня в руках? Наш дебил смотрит только на губы, не отвлекаемся!       Девчонки как-то в школе шептались, что большинство парней не целуются — лижутся как собаки, только ещё противнее. А если не затопят всё в слюне, то будут шевелить губами так, будто их вот-вот накроет инсультом. Честное слово, все эти разговоры, ровно как и про карты таро, были услышаны случайно, ибо нахуй оно мне надо?! Надо. Последние события показывают, что именно туда мне и надо. Интересно, девушки перед первым поцелуем (или его возможностью) так же волнуются? Ну, это же типа… пиздец, как волнительно! Но большинство из них, наверное, хотя бы изначально понимают правильность и нормальность всего происходящего. Моя же нормальность покинула меня ещё в начальных классах, когда я понял, что все угарают над пиццей с ананасами. А мне вкусно.       Именно поэтому я сейчас смотрю на губы взрослого мужчины и думаю, что он, должно быть, целуется лучше всех этих сопливых школьников. Лучше, чем кто-либо, потому что педант по жизни. Это я здесь — опозорюсь как мальчишка и вообще, скорее всего, потеряю сознание. Но он же учитель… Он меня научит, направит. Наверняка будет кусаться за ошибки… Не до крови — до жалостливого писка и бегущих, как теперь, мурашек. Смотрю и не замечаю по-кошачьи довольную улыбку, ту, что могла бы разбить своим теплом все мои представления о напористом поцелуе. Том, что уже почти лишил меня опоры под ногами.       Да, кажется, он должен целоваться именно так. Не горько. Не сладко. Терпко. Чтобы голова закружилась как от вина при малейшей попытке шевельнуться. Шевельнуться или перенять инициативу — всем ведь ясно, кто здесь главный. Это должно быть что-то со вкусом горького шоколада и мяты. Что-то такое, где сладость будет настолько правильна и необходима, что начнёт мерещиться. Не больше, ведь её нужно заслужить. Нужно выстоять под испепеляющим взглядом и устоять на ногах под чем-то ласково-грубым. Всегда между. Всегда на грани. Никогда наяву. Изверг, я согласен… Даже если у моей фантазии с реальностью из общего только глаза и моя готовность в них утопиться.       — Незаконно скрывать от меня подобное!       Мягкая насмешка: что-то невнятно-возмущённое, дёргано-смешливое напоминает мне, что я всё ещё здесь и сейчас. Нам придётся говорить словами. Придётся обсудить это. Мне придётся подавать признаки жизни, даже если больше всего хочется как-нибудь моргнуть и очнуться в своей кроватке.       — Я… не думал, что это было бы важно кому-то услышать.       Тон такой виноватый, что несчастное «простите» к нему так и просится. Но я вовремя прикусываю язык и лишь опускаю глаза в пол. Руки сиротливо-пустые теперь лишь пальцами в кулаке притираются. И то не до конца, потому что без агрессии — только от растерянности.       Ерунда! Будто я виноват, что в кой-то веке решил действовать из личных интересов и чем-то не делиться! Извиняться ещё за это… Ну и что, что Арсений смотрит на меня так, будто ему это было бы очень нужно. Ну видит он на этих бумажках ещё одно чудо света, и что с того?       Ну трещит у меня под сердцем желание чем-то таким поделиться, чтобы он всегда так на меня смотрел… Но я же не буду? Он… что?       — Я одного понять не могу, Шастун, у тебя в жизни за последнее время произошло столько всего интересного. И ты мне, конечно, обо многом рассказал достаточно подробно. Но так злостно умолчать о самом главном! — Вздыхает почти обиженно и шагает к стоящему тут же табурету, сразу на него падая. Я же с глупейшим выражением лица оборачиваюсь за ним следом, уже и не зная, к какой части этих претензий следует отнестись серьёзно.       Арсений весь какой-то несерьёзный. Разболтанно-шокированный и смешной. Возмущается смешно, как-то по-свойски уютно. Но расслабляться мне нельзя. Я сдуру шагнул не на ту дорожку. Она не скользкая, нет. Здесь шаг влево, шаг вправо — пропасть. Зная свою координацию, мне остаётся только молиться, чтобы меня не столкнули.       — Ты снова пишешь музыку, понимаешь? И ты решил мне об этом не рассказывать? Это же наша общая победа!       «Снова» звучит так, будто он в курсе всего того, что было когда-то. Будто знает примерно всё о том, почему я перестал сочинять и подавать какие-либо надежды. Это почему-то заставляет внутренне сжаться от какой-то неясной тревоги, ведь сам я, кажется, мало что помню.       «Победа» звучит именно как победа. Как что-то, на фоне чего должны греметь фанфары. Так, будто каждый его шаг до этого был тщательно выверен именно ради такого результата. Теория о каком-то внутрисемейном сговоре ради возвращения меня на сцену обрастает новыми деталями. Встаёт передо мной в полный рост. Прячется тёмной тенью за спиной Арсения. Да не, быть не может!       Я ужаснусь этому как-нибудь потом, сейчас же мне совсем не хочется о чём-то таком думать. Со стороны Арсения, который так хорошо меня знает, это было бы предательством. Арсений не предатель, поэтому сейчас мои страхи лишь вязнут в чужой улыбке, такой довольный, что кажется, он мог бы меня в объятьях задушить, если бы не сел уже достаточно удобно. Но кое-что всё-таки остаётся.       — Я не хотел, чтобы это кто-то услышал. — Наконец вздыхаю честно. Твёрдо, невиновато. Наконец смотрю на Арсения. И тут же таю, понимая, что должен объясниться. Должен попросить.       Он смотрит на меня, как на сокровище, так, что ещё немного и я без слов на всё соглашусь. Но я должен от него ускользнуть. Сам не знаю почему, но кажется, для меня это равноценно первому закону выживания.       — Я просто хочу закончить музыкалку и забыть об этом. А маме только дай повод потащить меня выступать. Я не хочу на сцену… Пожалуйста.       Тихо-тихо, будто мне и правда нужно о чём-то его упрашивать. «Не отдавай меня волкам!» — одними глазами. «Не бросай меня в терновый куст!» — всё громче и громче. «Сохрани мой секрет!» — переминаясь с ноги на ногу. Не дрожа, но тихо вибрируя от неспокойного ежиного дыхания.       Губы даже близко таких слов не смогут произнести. Это сложно — в такие моменты можно расплакаться от звука собственного голоса. А мысли все убегут, испугавшись, будто заранее зная — их не поймут. Но Арсений медленно кивает и улыбается понятливо, хоть и будто бы немного грустнее. Сколько он обо мне знает, если ему для понимания достаточно одной только печальной мордашки?       Арсений всегда мечтал выступать на сцене. Хоть актёром, хоть музыкантом — кем родители разрешат. Это — я о нём знаю. Но он должен меня понять. Всегда понимал.       Я же понимаю, что даже при всей неловкости ситуации у меня от его тихо-восхищённой физиономии сейчас лицо треснет. Само собой, просто потому, что губы вдруг начинают дёргаться в разные стороны. Всё-таки выдыхают то, что совсем не планировали.       — Вам правда так понравилось? — Мне не нравится. Звенящая в словах надежда. Чистая, звонкая как колокольчик. Её там не должно было быть. Потому что это ведь всё неважно!       Я не должен с ним это обсуждать. Не должен такое спрашивать. Это не я. Это росточек — тихо Арсением выращенный. Это он — требует внимания, признания и любви. Он почти уверен, что достоин этого. Это он ищет чужого одобрения и всё-таки хочет получить оценку своих способностей. Я же знаю только то, что должен свернуть назад, закрыть уши и притвориться, что это не со мной. Но не получается. Ой, да признай уже, что хочешь что-то изменить в своей жизни! Заебал ныть!       — Ты, кажется, только что говорил, что это никто не должен был услышать. — Напоминает, всё же улыбаясь, совсем тихо. Он будто всё ещё не здесь. Болтается где-то в своих мыслях, переключаясь между настроениями и не понимая, как ему настроиться. — А теперь спрашиваешь моего мнения? — Улыбка становится насмешливой, но тихой и беззлобной.       Лис. Ещё и косится на меня недоверчиво, будто это не он обычно за ниточки дёргает. Уже готов дёрнуть снова, но пока — лишь улыбается, тихо похлопывая по свободному стулу рядом с собой. Приглашая присесть, потому что обсудить придётся много больше, чем планировалось изначально.       В ногах правды нет. Рядом с ним — правды и силы. Я послушно сажусь, понимая, что говорить придётся долго. Сидя немного спокойнее, хотя я бы предпочёл оказаться ещё чуть дальше от фортепиано. Может, лучше перебраться на диванчик? Там было бы удобнее. Подальше от стопочки листов, что теперь на меня смотрят, намекая, что к ним ещё вернутся. Антон, тебе ещё недавно обещали придумать наказание. Давай не будем искушать судьбу?       — Нууу… — Неловко пожимаю плечами, смотреть на него без ответной улыбки — невыполнимая миссия. Это нормально, что ему достаточно просто улыбнуться, чтобы меня успокоить? И почему я так смущаюсь? Ломаюсь как пай-девочка, которой всё-таки предложили выпить на выпускном. А мог ведь просто смотреть в глаза и ждать ответа. — Мне ведь всё равно от Вас никуда не деться…       Мне нужна оценка. Его. От него одного. Все, кому ранее приходилось меня оценивать: учителя, профессора, даже академики — признанные мастера своего дела. Все эти чопорные музыкантишки вызывали лишь тихий ужас, и никто даже не пытался — вызвать доверие. Вся надменность их гениальных рож, что когда-то чуть не довели меня до больницы, не стоят одной улыбки его глаз. Даже если эти глаза уложат меня в психиатрию, а после — в ящик.       Шастун из прошлого сейчас крутит пальцем у виска, если не бьётся головой о стену. А я в настоящем, где… Мне важно узнать, что я не безнадёжен. Именно от него узнать. Он не втёрся мне в доверие — впился в него. Я не доверю свои творения никому, кроме него, даже если после больше ничего не создам, и эта «оценка» не будет значить ничего.       Ничего. Именно поэтому — я со вспотевшими ладошками, еле заметно дёргающимися ножками наблюдаю за тем, как учитель снова берётся за тетрадки. Пугающе…счастливый?       — В этом что-то есть… — Тянет почти издевательски, тем не менее перебив моё блеянье, чтобы сразу немного успокоить. Типа «Не боись, всё классно». — Я бы даже сказал, что-то очень красивое. — Тетрадки перекладываются из руки в руку, какие-то записи просматриваются внимательнее. А мне вроде бы и страшно, и неловко и… камень с души падает. Это ведь звучит, как почти твёрдая пятёрка. Если бы я так в школе над оценками трясся — цены бы мне не было! Ну, по мнению учителей.       — Я бы даже мог сказать, что, чтобы написать такую красоту, нужно очень красиво влюбиться… Упс. Ну что, успокоилось твоё сердечко? Отдохнуло? Мы идём на взлёт!       Рассуждает. Просто рассуждает. Просто мысли вслух. Это ещё ничего не значит. Просто добрые глаза вдруг лезвием показались, и щёки что-то щиплет так, будто меня в том самом душе застали.       — Но ты бы мне о таком рассказал, правда? — Спрашивает, состроив до омерзения ангельское выражение лица. Не знал бы, насколько дёшев этот трюк — решил бы, что он попросту меня передразнивает. Спрашивает ещё так просто, будто мы лучшие друзья, что вечно изливают друг другу душу. Будто знакомы с прошлой жизни и питаемся сплетнями на завтрак, обед и ужин. Будто для нас норма общаться где-то на уровне звёзд и не иметь друг от друга секретов.       Хотя мы и правда почти всё друг другу выбалтываем… Ю. Я. А Арсений сидит напротив, уперевшись локтями о колени и уложив подбородок на ладони, с выражением лица «Ну, рассказывай!», и никуда мне от него не деться.       — Я… — Не знаю, что сказать, мозг просто требует защиты. Требует начать возникать что-то типа «Да не, хуйня эта Ваша любовь, никогда не пробовал!».       В моих глазах испуг вселенский, в горле — пустыня бескрайняя. А Арсения любой лепет только дразнит, провоцируя синее пламя гореть ещё ярче.       — Бог мой, Шастун, ты влюбился! — Уже не рассуждение — утверждение. Довольное до чёртиков в глазах. Арсений едва ли не вопит на манер целой стайки одноклассниц, отрывших новую сплетню, и в целом выглядит очень странно даже для себя. — Успел в кого-то влюбиться, пока меня не было, и даже не мяукнул мне об этом! Мяу!       — Я не… Не хочу, чтобы это было как в тупом сериале, Господи! Только не притворяйся, что не понимаешь, в кого я мог влюбиться! Это так глупо! И больно. И спасёт меня от позора на какое-то время… Ладно, притворяйся.       — Понимаю-понимаю! — Руки выставляет, будто это ему надо защищаться. Улыбается примирительно. Ничегошеньки он не понимает. — Не моё дело!       Ничего он не понимает. Ничегошеньки. Хотя это «дело» настолько его, что нам обоим станет плохо, если я об этом мяукну. Пусть не понимает. Пусть по-киношному расспрашивает меня о первой любви, не понимая и до самой старости не узнав, кто эта любовь. Моей старости — грустной и одинокой.       — Я в своё время тоже так влюбился, что начал кое-что сочинять. Но до записи нотами дело так и не дошло. — Взгляд отводит, будто не желая дальше смущать. Но и на записи отвлекается, так что слой напряжения в воздухе тоньше не становится. Он сказал это, просто чтобы успокоить, мол «Так у всех, я тоже через такое прошёл» или…?       Или мне нужно прекратить поедать его глазами загнанного в клетку оленёнка. От этого взгляда никому не легче. Даже если я в нём ору, срываясь на мат.       — Уж прости, но мне теперь правда интересно, кто та красавица, что сумела вдохновить моего оболтуса на такое! А помнишь вечер? А помнишь вечера? Ты думал про невесту спросят уже тогда… В зеркало посмотри, красавица!       Я мог бы растаять от этого «Моего оболтуса», домашнего, с улыбкой обнимающего за плечи. Или почти по-братски назойливого, того, что любые объятия превращает в приём удушения и щипается бесцельно. А Арсений мог именно сейчас проявить чудеса проницательности и посмотреть на меня как-нибудь по-своему, чтобы за секунду всё понять. Но у меня мартышка бьёт в тарелки, оглушая их звоном. А Арсений — смотрит только на мой корявый почерк.       Рассматривает его так внимательно, точно видя весь возможный смысл между строчек. Но чувство такта всё ещё при нём — расслышав в тишине мою неготовность говорить хоть что-то, он снова отходит от неудобной темы.       — Это правда очень талантливо. Ты большой молодец, Антош. — И вот снова этот тон «доброй нянечки из детского сада», с которым невозможно спорить и существовать рядом так, чтобы не превратиться в мурлычущий комочек. — Я очень рад, что ты разрешил себе так выразиться и набрался сил на такую работу.       Где-то между повисает «наконец-то», но сначала мне нужно разобраться с этим «разрешил». Это типа «отпустил себя»? Отпустил так, что снова готов загнаться. А он говорит об этом, как о самом настоящем подвиге, ещё и подчёркивает, что у него так не получилось. Бессовестный человек.       — Вы специально так говорите… — Шепчу смущённо, уводя глаза на руки, что точно не могли создать ничего стоящего. Во всяком случае, намеренно. Все те люди, все те профессионалы, что когда-то загнали меня в это состояние — теперь точно порвут меня на куски, если узнают, как я пишу музыку.       Не по их системе. Не мучаясь. Не думая. Не выверяя каждую ноту как в уравнении. Стоя на гребне эмоциональной волны, отдаваясь её течению почти как в трансе. Моё «искусство» — эмоциональный-полунаркотический «приход», весь смысл которого я и сам до конца не понимаю даже со временем. Снобы из консерватории никогда такой подход не примут. А я с раннего детства только так и работал. Раннего детства… То есть, ещё до Арсения? В смысле, мы же с ним, если подумать — одинаковые в этом. Я же сейчас ровно его подход и описал…       — Возможно. — Улыбается хитро, даже не скрываясь, а я снова на него смотрю. Тот пазл, что пытается в голове собраться — требует зрительного контакта. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты и дальше развивался в этом направлении. Тебе ведь не обязательно выступать с оркестром или даже сольно. С окончанием школы тебе никто даже не напомнит о классической музыке, не заставит играть только её. Да и играть, в принципе…       Это звучит грустно. Он будто сам себе напомнил, что по окончании моего обучения наше общение может сократиться, если не прекратиться. Хотя камон, сегодня он сам пришёл ко мне без всякой цели! Уж точно — без музыкальной! Но надо бы подумать, как бы себя с ним повязать, чтобы даже после этого «после» всё у нас осталось почти как теперь… А скоро выпускной, последний звонок. Первый рассвет взрослой жизни… Нет, знаете, даже о возможном наказании думать приятнее!       — Ты можешь записывать свою музыку в студии или даже дома — технологии позволяют. Но я серьёзно считаю, что твоим способностям нельзя пропадать… Да какое там — я уже пропал! Сижу напротив предмета обожания, рядом с предметом чистого зла и пытаюсь не проговориться, что первый — держит в руках признание в любви. Не проговориться, ведь тот уже решил, что оно не к нему. С минуты на минуту он может всё-таки сложить два плюс два, а пока…       — Совсем нельзя? Даже если я стану рэпером и израсходую их на написание битов? — Издеваюсь, наконец-то оживаю, словно отогревшись, вспомнив, что я — это я.       — Ну знаешь, Маяковского тоже можно положить на биты, и он не утратит свою гениальность. Ясно, этим его не спугнуть. Что же ты такой хороший?       Он говорит об этом так уверенно, будто уже на самом деле распланировал всю мою жизнь. А у меня «Антоша» и «Молодец» — всё ещё эхом по черепушке бегают. А я не могу с ним не согласиться в том, что идея «тихо писать музыку только для своих» мне действительно очень нравится.       Знаете, когда ты с детства бегаешь по кругам ада — от конкурса до отчётного концерта и обратно за парту — ты забываешь, что всё это не бесконечно. Забываешь, что за дверьми музыкалки тебе уже не придётся отчитываться перед кем-то. А там, оказывается — ещё целый мир, в который можно свободно выйти с полученными умениями. Психотравмами. Я хочу уйти туда с Арсением.       — Говорите об этом так, будто могли бы мне с этим помочь. — Мне надо бы меньше улыбаться, а то ещё решит, что я этого хочу. Мне надо бы свернуть с этого тонкого льда. Но «А» уже сказано — значит, надо пройтись по остальному алфавиту.       — Всемирной славы не обещаю, но у меня есть кое-какие связи… — Максимально уклончиво, будто я не пойму, что он на себя же и намекает. А если он станет моим продюсером? Божечки, я умру на месте!       — А как попадают в мир музыки? Так же как в кино — через постель? — Что-то далёкое настороженно пищит, что этот разговор не приведёт меня ни к чему хорошему. Но я наконец-то расслабился, да и Арсений выглядит как человек, которого давно тянет посмеяться.       Я ведь не для себя это спрашиваю, не на будущее. Вообще не для чего. Просто хочется говорить всякие глупости. Хочется поддеть Арсения, который мечтал стать актёром. Хочется отвлечься от того, что моя «душа» всё ещё лежит на чужих коленях. Ну да, лучше самому там оказаться. Лучше смотреть на Арсения в упор, чтобы он понял уже все мои намёки. Лучше согласиться работать, только чтобы с ним: под его начальством и на всю жизнь. Но потерять эту работу уже через несколько минут.       — Нет. — Смеётся звонко, совсем не обидевшись. — В музыку все попадают за талант. — Щурится от улыбки, наверняка припоминая больше половины нашей эстрады. — Но для тебя можно сделать исключение…       Бумеранг прилетает достаточно быстро, отпечатываясь ухмылкой, кажется, на самих лёгких. Я притворюсь, что не увидел тут подтекста. Зато всего на мгновение увидел Арсения — ту его версию, что может вспороть меня одним взглядом. Дышим, Антоша, дышим!       — Но с тебя и таланта хватит. — Продолжает буднично, будто даже не заметив, как пустил в меня словесный дротик. — А зачем спрашиваешь? Боишься, что любимая заревнует? Любимая… Он всё ещё ждёт от меня какой-то рассказ о любимой. А ведь всё было почти хорошо.       — Тош, ты побледнел… — Звучит обеспокоенно, будто издалека.       Я ведь правда мог придумать для него целую историю и спокойно жить ещё несколько месяцев, пока эта легенда не рухнет. Фантазия у меня хорошая, так сказать, живее всех живых. Но врать — я не умею. Совсем. Не ему. Не когда он сидит рядом, почти на расстоянии выдоха.       Язык проходится по пересохшим губам, и я с ужасом понимаю, что больше не смогу его остановить. Всё решено, мама, я... Скажу.       Ещё точно не зная, что именно скажу, понимаю — скажу. Скажу, ведь Арсений, кажется, именно этого и добивался. Добился. Он ведь сам подстелил соломку. Обложил меня со всех сторон, показав, какой он весь понимающий и хороший. С ним хорошо. С ним хочется быть честным, даже понимая, что очень опасно.       — Я… мне кажется… — Сбиваюсь, тут же со злости щипая себя за колено. — Нет, какое «кажется»?! — Вдох-Выдох и снова невероятно грустный взгляд перед собой. Ищущий защиты... Ну кому, если не ему?       Арсений смотрит внимательно, ещё совсем по-доброму, а я, кажется, уже вижу, как стены вокруг нас рушатся. Следующая фраза может похоронить меня под обломками.       — Я уверен, что влюбился… не в девушку.