Семь нот до любви

             — Я уверен, что влюбился… не в девушку              Не в девушку. Не в девочку. Не в женщину… Даже не в бабушку! (Хотя конкретно моя бабушка — воплощение любви, но сейчас не об этом.)        Может, ещё есть шанс представить, что этих мыслей просто не было? Уж слишком странно звучит, да и истерично не в меру… Ой, ладно!              Я влюбился в того, чей образ сейчас разрывается перед глазами в цветные пятна. Глупо влюбился, практически с первого взгляда, просто потому что меня наконец-то заметили и стали уделять время и внимание. А ещё, потому что он интересный. Потому что он какой-то нечеловечески красивый. Потому что мне с ним хорошо. Но он — всё ещё Он.              Не намного младше отца. С опять-таки, почти отеческим отношением ко мне. Потому что только так, ему и положено              И это рушит на осколки.              А я всё ещё я. И я убеждаю себя, что это просто привязанность. Просто от неопытности, незнания этой жизни и бушующими вместе с тем гармонами, она выросла в этого страшного монстра. Может, это даже не любовь — нервное напряжение, что ошибочно принимается за бабочек… Может, меня просто до сих пор от страха перед ним колбасит?        Да, и именно из-за этого страха, ты готов размазаться в сопли, напевая серенады каждому его вздоху. Всё логично! Ведь только из-за настолько сильного страха, рядом с человеком может быть так комфортно.              И это тянет под рёбрами.              Убеждал, пока впервые не сказал об этом вслух. Глухо, слабо, дрожа на каждом звуке. Всё ещё не называя имён, но признался. Признал собственную ненормальность… ещё и в этом. Позволил таким страшным словам обрести форму и, кажется, умер в моменте, потому что после таких слов — только умирать.              Хорошо бы, если бы сейчас кто-то вмешался и сказал что-то типа «Ой, да ладно, время пройдёт — со смехом вспоминать будете!» Но это просто жизнь, и четвёртые стены тут не сломать. А если сломать — всё на голову посыпется.        Похороните уже его под плинтусом! Я хочу нормально жить дальше. Готов оплатить зачётных певчих, только избавьте меня от этой вечно драматизируещей части личности!              Как и в момент смерти (если верить поп-культуре и фигурам речи), у меня перед глазами проскальзывает вся жизнь. Своя, а может, и парочка чужних, потому что вот эту светловолосую девочку со скрипкой, я точно не помню.              Красивая. Я не помню её имени. Зато помню, что она была намного старше и, кажется, не слишком рада, что ей придётся выступать с таким мелким пиздюком. Помню необьятные концертные залы, слишком большие и сверкающие, даже для вечно любопытных детских глаз. От них всегда под конец болит голова. Много звуков. Много света. Много людей. Взрослые любуются нами как красивыми цветами, хотя на самом деле — пришли поглазеть и развлечься, не больше чем смотря на мартышек в зоопарке.              Их преувеличено одухотворённые лица веселили и щекотали что-то типа детского самолюбования, но только первое время. С годами это начало очень сильно напрягать. Я не мартышка. Разве все те слёзы, переживания, да откровенно говоря, нервные срывы — могут окупится парой-тройкой грамот и медалек?              Даже не шоколадных, что для любого ребёнка, были бы намного ценнее!              Спрятаться мне от них хотелось, как страусу. Прятался я, за всё той же девочкой. Она старше и на сцене держится лучше. Тонкая и изящьная, как скрипка которую представляет. Она была воплощением своего инструмента, играющего главную партию, и во всём лучше меня — вынужденного играть за огромным чёрным монстром. Помню как бегал за ней, как за старшей сестрой и вечно хватал за руки. Кажется, мы тогда всё-таки подружились.              А потом она исчезла.        Как звали девочку?              Я вообще, если задуматься, не помню рядом с собой девочек. Тех, что воспринимались бы мной как Девочки — не как подруги или сёстры. Казалось бы, со своей буйной фантазией и эмоцианальностью, я мог бы поддаться всем возможным гармонам намного раньше и, подобно некоторым своим одноклассникам, начать вести «список сексуальных побед», лет этак с четырнадцати. Но что-то не срасталось.              Потому что скромный? Дикий? Вечно со стороны контролируемый? Потому что всегда по итогу оказывался в компании кого-то постарше, где на меня вряд ли посмотрят, иначе как на «младшенького»?              Парни или девушки, не важно — они всегда оказывались старше. Уж не знаю за какие заслуги, но юному дорованию, настолько юному что до педалей струдом достаёт, почти всегда приходилось играть с подростками, если не с совершеннолетними выпускниками различных вузов.        Действительно, как тут с девушками сложится, если каждая из них, в тебе чуть ли не сына видит?              А парней у нас не было. Ни парней, ни пацанов, что могли бы быть для меня авторитетом, в привычном понимании этого слова. Не в том, в котором по итогу получилось…              Там где мне приходилось вертеться с мололетства, водились только Юноши. Те, кого, кажется, уже из роддома выносят в костюмчике, рубашечке и с тонкой оправой на носу. Те о ком говорят «Вот посмотри, какой Боренька у тёти Наташи молодец, так хорошо учится!» И не важно, что Бореньке дома мозги ложечкой выедают!       Даже мне, было не важно. Я со всей наивность детской души, мог лишь заворожённо смотреть на старших и думать «Вырасту — буду таким!»        С таким. Под таким.              Они ведь были подрбны сошедшим на землю Олимпийцам! Даже если совсем не обращать внимание на внешность, с чисто профессиональной точки зрения, смотреть на таких с обожанием — абсолютно нормально. В этом я полностью оправдан — первоклашки всегда смотрят на старшеклассников именно так. Просто потому что те уже взрослые, высокие как титаны и больше похожи на инопланетян, сверхразум которому открыты все тайны вселенной. Те, чьё внимание всегда немного пугает, но которое так хочется получить.              Вряд ли я сам успел стать для кого-то таким примером. Только если отрицательным. Сдавшимся, павшим, заглохшим — нас растят едва ли не целеустремлёнее будущих олимпийских чемпионов, а я лапки свесил и дело с концом. Дома меня заперли, как в башне, регулярно меняя сторожевых драконов.              А потом случился Арсений. Солидный дядя-пианист со звёздно-голубыми глазами, всё теми же тонкими очками и в целом настолько важным образом, что как бы сам говорит «На меня можно смотреть только с условием регулярного подтирания слюны!»        Ясно — типаж сложился. Вырос вместе со мной, сохранив при этом всё ту же, заметную разницу в возрасте. А ведь всем нам обещали, что с годами его восприятие изменится!        Не ясно только, типаж это, или грабли?              Судя по всему, мне очень даже нравится плясать на них чечётку. Мои бессознательные поиски кого-то окружённого ореолом заботливого наставника, наконец-то увенчались успехом. А вот как теперь с этим жить всему сознательному — это уже совсем другой вопрос.              Сквозь пелену воспоминаний пытается пробиться чей-то обеспокоенный взгляд. Но сейчас, утопать в рефлексии кажется намного приятнее, чем понимать, что с этим «кем-то» ещё придётся объясниться.              Мне бы самому теперь, в ящик не сложиться. Всё-таки не каждый день понимаешь, что оказывается с ранних лет, засматривался на ухоженных пианистов, в то время как у девушек — даже имя не вспомнил.        Я Был Таким Всегда.              Ненормальный мальчик с совершенным слухом, что всё равно проваливает каждое аудирование. Не потому что плохо слышит, а потому что засматривается с открытым ртом, на севшего за инструмент старшеклассника. Того что, вообще-то, для него и старается. А он только смотрит и за шумом крови, нот не слышит. Сердце её гонять старается — никак чужие пальцы не догонит.        Кажется, однажды это всё-таки заметили.              Из-за чего меня перевели на домашнее обучение, на самом деле? Только ли из-за болезни? И именно ли лёгких?        Болезни ли?              Стало ли мне лучше дома, в условиях когда меня оставили наедине с новой причиной задыхаться?              Мне казалось, что с появлением в моей жизни Арсения, я больше не болел, даже не простужался. Но что если, Арсений — и есть болезнь? Самый её апогей. Финальный босс который так меня раздражал, только потому что я заранее знал — не выстою.              Он ведь как сборная фигурка. Не человек — конструктор из всего того на что я, сам не замечая, засматривался годами. Воплощение всех детских мечт, от которых в первое время так упрямо бегалось и с которыми почти зло сражалось — потому что, ну не получится ведь! А он смог. Он всего добился, ещё и пришёл ко мне так, что слушать его теперь можно безраздельно! Более того, теперь его положено слушать, опять-таки, мне одному! Ну не мечта ли?        Скорее искушение.              Осудить меня за неё, могу только я сам. Чем и займусь, стоит только остаться одному. Я не извращенец, честно, и не озабоченный, чтобы всё время просиживать в каких-то грязных фантазиях и на соответствующих сайтах — просто ночи боюсь. Тишины и осознания. Отвлечься от всего пытаюсь. А пока отвлекаюсь, даже не думаю о том, что то что меня отвлекает — является ещё и главной проблемой для «временно отвлечённой стороны».        Очень логично.              Да, эта ночь будет долгой и тяжёлой. Мысли уже выстраиваются с трудом, и мне надо бы их поберечь, чтобы с наступлением этой самой ночи, мне ещё было чем себя мучить. А еще, надо бы вспомнить, что я всё-таки нахожусь в настоящем.              А вот Арсений — кладёт руку мне на плечо и поддерживая за спину, тянет меня куда-то наверх. Смотреть на него, не то чтобы страшно, но голова почему-то не поворачивается. Сколько нужно было так сидеть, чтобы шея затекла?        Выплывай, мальчик!        Чего?              — Пойдём, пересядем. — Слова звучат как из банки, с почти таким же страшным эхом. Буквы складываются лениво, а смысл и вовсе, обретают только когда меня уже почти что донести до новой точки в пространстве.              — Не надо! — Пищу слабо, почему-то именно теперь вдруг резко вспомнив про любимо-ненавистный диванчик.              Мягкий и не такой тесный, как многострадальный стул, с которого я уже, нанервах, всю обшивку содрал. А ещё, на него можно просто упасть, ровно так, как уже давно хочется. Он совсем не большой и, как оказалось, всего на пару тонов темнее моей ориентации. Очень близко к цвету глаз Арсения, если вдруг его разозлить. Как сейчас, наверное.              Так уж получилось, что со временем, в присутствии Арсения все предметы мягкой мебели стали представлять неясную угрозу. Вечно на них что-то наровит случиться. Да и оказываться теперь с ним так близко, на одной поверхности, почему-то неловко. Мысли продолжают наскакивать одна на другую, но эта, вызывающая непонятный испуг, очень ловко встраивается в уже накатившую панику, странным образом возвращает мне чувство реальности.              Комната вновь обретает привычные очертания. Теперь даже кажется, что она какая-то неправильно светлая и подозрительно уютная.              Уютная. Без сваленных на кровати мягких игрушек и прочих безделушек, но и не по-пацански захломлённая, будто её обитатель в целом уже готов переехать в гараж и очень сожалеет о невозможности поставить машину прямо в доме. Какая-то по-девичьи опрятная и… нежная? Очень сложно выстраивать брутально-бунтарский интерьер, когда как мебель не переверни — сердцем комнаты остаётся «Элегия» Этот товарищ вечно портит мне всё настроение и прямо-таки кричит «Здесь живёт мамина умница!» Почти все вещи стоят ровно, будто меня кто-то в этом контролирует и регулярно заходит сюда с линейкой. Но это только потому, что я Арсения сегодня ждал.              Интересно, что бы он обо мне сказал, судя только по месту обетания? Может показаться, что здесь в разное время жили два абсолютно разных человека.              Не то чтобы я когда-то позволял себе жить как на помойке, но ещё совсем недавно вся эта комната была намного больше похожа на то, что в начале вечера представлял из себя рабочий стол… И вещи могли дожидаться своего часа неделями. Влияние Попова заметно, не из какого-то давления, просто, опять-таки — пример брать хочется.              Светлая. Обычно я сижу в темноте, или обхожусь парой светильников, тусклых как сама жизнь, поэтому люстра — самый бесполезный предмет мебели. Родители уже давно привыкли к тому что крот — моё тотемное животное, поэтому приходя сюда ненадолго, даже не пытаются как-то это прокомментировать. Но сейчас здесь так ярко, как не было бы позволено никому и никогда. Именно потому что я не один.              Потому что здесь всё ещё есть Арсений, чей голос снова звучит откуда-то из-за спины. Привычно чётко, но без металлических ноток.              — Какое «не надо»? Ты сейчас со стула свалишься!        Это он так переживает, да.              Должно быть, вид у меня сейчас не самый здоровый.              Мягкое приземление всё-таки случается, и первые пару секунд я даже умудряюсь сидеть ровно. Арсений тут же садится рядом. Не впритык — напротив. Оставляет мне место для дыхания, но лишает возможности не смотреть ему в глаза.        Подстава.        Используй это место поназначению: Дыши.              — Так. — Выдыхает серьёзно, будто бы сосредотачиваясь, а за одно — придерживая мою шатающуюся даже в сидячем положении, тушу. — Судя по реакции, я первый кто узнал.        Ты в целом, первый и единственный, кто должен был об этом узнать. По-хорошему, ради всеобщего спокойствия, я должен был унести это с собой в могилу. Но и про тетради свои, я ещё совсем недавно так думал…        А вообще, ещё есть Дима…              Перед которым я сидел с примерно таким же выражением лица, ещё сегодня днём. Это всё был один день…              Не будь в нём Арсения, он бы пролетел со скоростью петарды, только без спецэффектов.        Как он со мной это делает?        И почему он говорит со мной так, будто мне сейчас вдруг не должно стать очень больно?              — И как же по-твоему, я должен на это отреагировать?              Почему он так спокоен? Нет, говорит, конечно, строго. Может быть, даже злится. Но будто бы совсем не на то, на что должен. Будто встряхнуть меня пытается. Мол «И что ты тут устроил? Перенервничал за зря!»        Зря.              — Ну и… Вам не противно? Не хочется уйти?              Мямлю сбито, а глазами наверняка вцепился так, что в них буквально горит просьба не уходить.        Я бы от себя ушёл.Так ещё и избил. Врезал бы хорошенько, чтобы голова заработала, мозги на место встали и начали думать в правильном направлении. Вмазал бы в землю и коросовки после отмыл — чтобы наверняка. Нефиг о заднеприводных мараться. Таких только через боль лечить, чтобы жизнь знали… Так ведь, все воспитаны?              Все, да, кажется, не Арсений. Тот лишь улыбается криво, с горечью? Фыркает что-то, и за плечо всё ещё держит. Будто бы мягче.              — С чего бы мне вдруг уходить? Антон, ты только что пригрозил мне, что станешь репером. Однако, я всё ещё здесь. Выводы?              Отшучивается. Бровь приподнял красноречиво. Странно — дышать почему-то легче. Он всё ещё говорит со мной по-человечески, даже как-то слишком просто. Будто я правда сейчас не сказал ничего «лишнего». Будто шутка про репера и правда, была последней, а всё остальное — просто послышалось в бреду. Но я ведь всё сказал.              А то что не сказал — он и сам поймёт, если сейчас слишком пристально на него смотреть. Но увернуться больше не получится.        Ничерта не понимаю.              Прыск.              — Вы скорее, во мне джазиста взращиваете! — Понимаю только, что меня зачем-то отвлекают. Разрешаю себе отвлечься на какую-то ерунду, совсем не связанную с остальными мыслями. Даже улыбаюсь, поймав чужое настроение, будто после сказанного может продолжаться самый обычный разговор. — Мама такого не одобрит.              Мама получила классическое воспитание, классическое образование. Она академическая с ног до головы и иного направления не примит. А то что играем мы — сплошное хулиганство. Это музыкальный бунт против всего систематизированного, который до поры до времени притворяется нормальным — только чтобы ему позволили доучиться и отпустили.        Того что происходит между нами, никто не одобрит.              Поэтому последние мои слова снова звучат совсем глухо, и голова вместе с ними, не смотря на длинную улыбку, опускается ниже. А вот Арсений — говорит спокойно и обратно её тянет, осторожно, но упрямо.              — Я поощеряю в тебе то, к чему у тебя действительно есть способности, и помогаю им раскрыться. Разве это не главное? Отличный заголовок для всего того списка неожиданных фетишей! Так и запишем.              Как избавиться от чувства, что в каждом нашем слове есть двойное дно? Арсений в глаза смотрит пронзительно, в других условиях — невыносимо. Он точно все смыслы видит и слышит. Только вот, зачем сам их прокладывает?              Руки мои не отпускает. Его от плеч на запястья перетекли: медленно, почти незаметно, их тепло, оно ведь уже совсем как родное. Держит уверено, даже ближе к себе притягивая, но не наперая, будто можно выдернуть в любой момент. Если бы только захотелось.              Улыбается тихо, слегка неловко. Может, не так оно и страшно?              Порой, ему даже своё «Дыши» говорить не нужно. Вслух не нужно.              Время успокаевается: не скачет – течёт, даже как-то слишком медленно. В нём больше нет постороннего шума и обрывков мыслей — только голос.              — Антон, я понимаю, о таком говорить нелегко…              Заговаривает снова, всё ещё спокойно, покровительствено-тепло. В ушах почему-то звинеть начинает. Я вдруг понимаю — мы действительно всё это время говорили об одном и не сходили с темы. Он действительно, просто ждал когда я внутри затихну, волна схлынет как ручная, и можно будет говорить.        Тихо так звенит, не давяще.              Он тоже — никуда не уйдёт. Он успокоить меня пытается. Что-то обяснить. Опять-таки, не то чтобы это входило в его обязанности, но видимо меня слишком явно перекокосило от ужаса, в ожидании какого-нибудь пиздеца, чтобы теперь так просто меня оставить. Может быть, он и уйдёт хлопнув дверью, уже совсем скоро, но пока мне просто надо его слушать.              — Такое тоже случается. В конце концов, ты ещё очень юн и просто пытаешься определиться, понять себя и этот мир. Это не повод так паниковать!              Улыбка становится ещё чуть шире, какая-то совсем солнечная, обнимающая без касаний и приглаживающая колючки у той самой паники.              — Что бы и к кому бы ты не испытывал, эти чувства не делают тебя каким-то неправильным, пока тебе самому с ними хорошо. Пока они превращаются в то, что я услышал сегодня. Понимаешь?        Я должен был это услышать. Наверное именно о таких словах, мечтает каждый кто оказывался к похожем положении. Но я не смог. Не с первого раза. В такое поверить сложно, в таком ищется подвох. Не говоря уже о том, что какая-то часть тебя, та что в этот момент всё-таки слышит, понимает что говорящий для неё сейчас буквально светится. Обычно, в нашем обществе талерантную душу днём с огнём не сыскать. А вокруг меня их сразу две нашлось: в один день, с первой же попытки! Ну и как это можно не считать ошибкой в матрице?              Из груди вырывается вздох, но я понимаю, что смотрю в ответ без тумана или страха. Жаль только, что эффект этот продлится недолго. Потому что у меня никогда не получалось всё понять с первого раза.              Об этом он тоже знает. Он как никто знает, что вся наша жизнь — музыка, а я в ней — словно фальшивая нота. Как неповоротливый старый рояль, который нужно заново настраивать перед каждым использованием. Как ему только терпения хватает?              — А ещё, что-то мне подсказывает, что с родителями ты этим поделиться не захочешь. Так что, спросить должен именно я…              Улыбается как-то натянуто и на секунду отводит взгляд в сторону. Совсем на него не похоже. Кажется, он бы сейчас очень хотел покачать головой и как-нибудь очень горько вздохнуть о том, почему ему вообще приходится брать на себя такую ответственность за чужого ребёнка. Но в следующую секунду, на меня снова смотрят пронзительно-спокойно, а я привычно вздрвгиваю от того, насколько же на самом деле серьёзный дядя сидит рядом.              — Тот о ком ты говоришь, это… хороший человек?        Хороший. Самый лучший, добрый и понимающий! Мне не представить для себя человека идеальнее. У него леденисто-морозные глаза, но всегда тёплые руки. Красивые, осторожные. Он надёжный, как сейф, и может в объятьях от всего мира спрятать. Нужный, как кусочек собственного «Я», но тот, до которого мне ещё надо дорасти.        Вот, последняя мысль самая правильная!              — Да! — Срывается уверено, почти радостно и так быстро, что даже щёки вспыхнуть не успели.              Они зажгутся секундами позже, потому что один только этот ответ, почти выкрик — своей трепещущей наивность палит меня без остатка. Потому что он хороший, даже если я на самом деле, ничего о нём не знаю.              — Он знает о твоих чувствах?              Знает. Только теперь спрашивает почти смущённо, тихо, будто у самого дыхание перехватило. Сам с собой в дурочка играет, просто потому что пока так спокойнее.        Самообман у нас примерно на одном уровне. Интересно, Арсений, простит меня быстрее, если я скажу что вопрос чувств — единственный где я вдруг решил повести себя ответственно? Я ведь так себя мучал ещё и потому, что думал о нём: какого ему в своём положении, уловить такие сигналы от кого-то вроде меня? Он в этом вопросе не скрывался — делился переживаниями честно. А я не спросив, взял на себя ответственность за двоих, и в итоге чуть не перегрелся.              — Да… Нет… — Не слова, а кудахтанье, потому что отвечать надо быстро, а точный ответ, каким бы он ни был — узнать страшно. — Может быть. Не знаю...        Может быть!              Триггер срабатывает мгновенно, даже в такой ситуации. Но порадоваться знакомому кипению крови и будто бы отвлекающему писку в груди, я не успеваю и не могу — ответ всё-таки узнать страшно. Страшно случайно прочитать его в чужих глазах. Просто страшно: Попытаюсь увести взгляд в сторону, в компании подозрительно затухающего голоса — спалюсь, посмотрю слишком прямо — мы сразбегу ударимся об это «может быть», и всё станет ещё более очевидно.        Когда только, такие простые слова успели стать нашим общим шифром?        У нас слишком много общего.              — Но он тебя не обидит? — Руки сжимаются чуть сильнее. Будто он всё ещё не понимает о ком идёт речь, но обещает, так же сжать и предполагаемого обидчика.              Даже если не из чувств — простой ответственности. Он ведь узнал мой секрет — ему нужно убедиться что у меня не будет проблем, раз уж ещё кто-то узнает об этом нескоро. В груди что-то щемит, щёлкает, будто петарды ко взлёту готовятся. Хорошо бы, если и в голове что-то перещёлкнет — я ведь уже всё понимаю, только вот никак правильную, действительно здраво мыслящую часть себя, услышать не могу.              — Нет! — Что-то робкое но честное, размягчает лицо. Кажется, ещё немного и оно стечёт на подушки, потому что иначе на Арсения не смотрится.        Не обидит. Он меня никогда не обидит. Защитит.              Будет очень забавно, если он сейчас даст мне обещание, вроде того, что я получил от Позова.              — Ты же знаешь, что всегда можешь мне написать?              Он будто… благодарит за доверие?              Намекает, что в переписке о таком говорить должно быть легче, если появится необходимость. Он уже как-то меня прочитал, понял что в пиксилях я могу выдохнуть и позволить себе больше. Много больше, чем стоило бы — как время покажет.              Я киваю медленно, а рук уже совсем не чувствую. Чувствовать не хочу. Им там хорошо.              — Я действительно сейчас уйду. — Вздыхает напоследок, будто ставя точку и возвращаясь в начало мысли. — Но не из-за того что ты сказал что-то не то. А просто потому, что уже поздно. Хорошо?              Спрашивает осторожно. Странно. Будто у меня есть шанс, по какой-то причине его не отпустить. Упросить задержаться ещё хотя бы на пятнадцать минут. Остаться без цели и повода, просто потому что на самом деле я сам себе вру, и спокойно мне, только пока он так сидит напротив.        А он знает. Он ведь каждого твоего таракана поимённо знает. Выучил, изучил, пересчитал. С каждым подружился. К каждому подход нашёл. Каждому изредка прутик протягивает и под напряжением, почти электрическим держит — чтобы бегали весело.              Он уже тогда увидел, что мои тараканы навострили свои лапки куда-то не туда и готовятся бежать. Поэтому и смотрит на меня так мягко, говорит осторожно, подбирая каждое слово, будто я сейчас сказал о планах по самовыпилу.              Кого тут обманывать? Мне срочно нужно что-то менять в своём мышлении. Договориться с мыслями, чтобы каждая из них не ровнялась смерти, а каждый новый шаг — не воспринимался как что-то, способное привести к катастрофе планетарного масштаба.        Звучит как цель на будущий год.        Нота «Фа» пообещала измениться и стала «Ми диез».              Катастрофы не случилось. Не сегодня. Арсений всё ещё рядом, хоть и собирается уходить. Будто бы специально, медленно собирая вещи, не уходит слишком далеко. Застёгивает свой чемоданчик и поглядывает на меня, ждёт когда я не вытерплю, перестану насиловать зажатую в руках подушку и скажу еще что-то.        Одежда! Надо вернуть одежду!              Он не то чтобы обратил на это много внимания. Хотя я даже не понимаю, какую реакцию ждал и зачем.        Давай теперь, раздевайся!              — А вы когда-нибудь любили?        Конечно любил! Он любви своей тоже, музыку писать пытался. Чем ты его слушал?               — Нет, не в смысле! А в смысле...!Просто когда-нибудь…        Нормально. Не как я.              Ничего я не услышал. Поэтому зачистил невнятно. Размахивая руками неоднозначно, лишь бы он не решил, что я его тоже, в «больные» записываю.        Бестолковый!              — Любил, конечно! Но знаешь, как-то так получилось, что мне всегда в любви везёт не больше, чем старине Бетховену.              У него всегда так глаза из-за очков блестели? Можно я подойду их поправить?              Губа закусывается. В этих словах точно было что-то ещё.              — Странно. Вы же намного лучше! У старика был очень северный характер, Он всегда легко выходил из себя, кидался вещами и кусался!              Сам поправил. Осторожно поддевая оправу одним пальцем. Напоследок коротко обхватив дужку, будто проверяя прочность, или... готовясь поднять на меня насмешливо-затыкающий взгляд.              — Кусался?        Ой, это было лишним… Это не о том!        Ну да, представь теперь всеми уважаемого человека, кусающиммся как бешеная псина!              — Так звали бабушкиного пса... — Объясняю, неловко потирая шею, понимая что случайно поймал не ту мысль. — Он по старости заболел чем-то, я уже точно не помню… В общем, ему было неприятно когда его трогают, и он в ответ кусался.        Я на эту собаку, как оказалось, был похож намного больше. С той лишь разницей, что сам себя кусал, когда хотелось до него дотронуться.              Вряд ли Арсению нужно это знать, но он так отвлёк меня своей улыбкой, что теперь мыслить связно и по делу, почти невозможно.              — Так что да, я ходил не побитый, но весь покусанный! — Улыбнуться получается коротко, вспомнив про Галчонка. Измученная подушка сильнее прижимается к груди. — Но когда он умер, я всё равно по нему очень грустил. Так сильно, что меня решили больше нагрузить занятиями, чтобы хоть как-то отвлечь.        Странное решение проблемы. Но в принципе, с ним становится ясно, откуда у меня такие идеи.              — Интересное решение. — Арсений в своих выражениях деликатнее.        Он не вправе судить чужие меры воспитания, хотя у самого — решения ещё более нестандартные.              Очень хочется спрятать нос в эту подушку — друга вспоминать грустно.               — Зато теперь, я Бетховена почти ненавижу!        Сильное заявление. Проверку на прочность не прошло.              — Ненавидишь?              Странно. Он переспрашивает такие простые вещи. Это совсем на него не похоже. Голос меняется как-то непривычно, и глаза будто бы грустнеют... Хочет чтобы я сам услышал какую глупость говорю, или просто сбивает с мысли?              Наверное не стоило говорить такое, кому-то вроде Арсения. Он ведь обо всех отзывается тактично, а тут я — с подобными слова о великом композиторе!        Дурак ты, Антоша! Он себя с этим композитором сравнил, а ты ему секунду спустя, в ненависти признался!              Ну, это так… подозрения от себя отвести?        И почему я всегда видел намёки везде, кроме тех мест, где они уже буквально целят в лоб?              — Нет-нет! Не то чтобы ненавижу, это наверное слишком громкое слово. Но и сочинять он мог бы попроще…              Да, так лучше! Теперь это похоже на оценку от обычного лентяя, который просто не любит учиться, и при этом, слишком часто слышит классику.              Бетховена я очень даже люблю. Особенно, в исполнении Арсения. А Арсений не любит ленивых, но любит меня. Потому что если бы не любил, уже бы давно…        Так!        Внимательно, мы спускаемся по лестнице.              — А насчёт музыки… может вы и правы.              Ещё даже не договорив, я сдышу как он тихо хмыкает, как-то подозрительно, по-кошачьи. Ну конечно, он же всегда прав!              — Я бы хотел продолжить заниматься…               А вот взгляд после этих слов, поднимать уже не хотел. Оставалось лишь смущённо шоркать ножкой, потому что голос какой-то слишком робкий, и сами слова прозвучали так, будто я ими Арсения в последнюю секунду под локоть схватил, о чём-то упрашивая. Почти так, оно впрочем и было.              Арсений замер, в последний раз поправив шарф. Довольный как сотня котов под валерьянкой. Вот на эту его наглую морду: с раслабленной лисьей ухмылкой и чуть прикрытыми от удовольствия глазами, мне смотреть совсем не хочется. Но приходится.        Спросить быстро. Главное, чтобы взгляд как-нибудь не стрельнул слишком кокетливо. А то я себя знаю — мне в хорошем настроении, его мимика за секунду передаётся.              — Вы же поможете мне выпуститься?              Странно спрашивать такое, будто Арсений похож на того, кто может просто так оставить меня в шаге от выпуска и позволить спустить в унитаз столько лет жизни. Они, конечно, всё равно спустятся, но так хотя бы будет бумажка о получении специальности. Мы же, вроде как, обрывали наши занятия, и в последние разы, вообще встречались не ради музыки. Так что, уточнить стоит.        Души мне это стоит — судя по отблеску глаз.              Ещё страннее просить о таком, когда уже точно для себя решил, что в ближайшее время собираешься серьёзно сократить общение с ним.              — Конечно помогу. — захлопывается ловушка.              Отвечает почему-то совсем тихо, просто, спокойно. Хотя на самом деле, ему бы сейчас злорадно потирать руками, как самый настоящий злодей. Опасный, коварный, тот у которого каждая чёрточка аристократически красивого лица шепчет что-то вроде «Попался, птенчик!»        Я попался. И я хочу думать лишь об этом, продолжая доверчиво хлопать глазами и глупо улыбаться. Пусть и дальше так отвлекает меня от всякого бреда. От самого себя.              — Не дрожишь?       Руки ложатся на предплечья. Непривычно, будто резко уменьшая меня, зажимают и чуть встряхивают. Вопрос звучит странно — Арсений смотрит внимательно, но вроде как, улыбается.              Прочитать меня напоследок хочет. Уточнить состояние души, что снова успела за один вечер несколько раз завязаться в узлы и выпорхнуть из тела. Только позже я пойму, что это он так к моему признанию вернулся, проверяя, отпустило ли меня.              Не отпустило. Ещё не скоро отпустит. Но пока я лишь улыбчиво киваю, выдыхая довольное «Не-а!» Честное, потому что действительно какое-то время не дрожал. Потому что пальцы задевают рукава футболки, коротко перебирают ткань, и улыбка на мгновение становится длиннее.              Волны довольно шепчут «Моё!» — он тоже меня не отпустит. А мне бы сразу попросить разрешения утопиться. Напомнить, что с первого раза информацию не перевариваю.        Чтобы повторил, более понятным языком.        Я забыл, что он умеет читать мысли…              — Зря. — Хмыкает коротко, после объясняя уже без улыбки. — Я всё ещё помню про твоих «лебедей». Сиди теперь и жди от меня дальнейших указаний. Теперь точно всё — последний замочек защёлкнулся.              Руки на плечах будто тяжелеют.       Ах, вот оно всё к чему! Казнь перенесли, но не отменили, точно. Только вот, почему от этого теперь как-то… радостно?..        Он мне подмигнул? Вот же сволочь, он мне подмигнул!              — Значит, в следующий раз встречаемся как обычно?              Уж не знаю, какой реакции он от меня ждал. Жалобно дрогнувших губ? Мурашек? Смущённо убегающих глаз? Нет, всё это конечно присутствует, где-то далеко. Но я либо становлюсь непрошибаемым, либо всё-таки выдохнул и на секунду позволил себе без стеснения показать, насколько кайфую в такие моменты.              Лицо от застенчивой улыбки плавится, но испуга на нём нет. Только какая-то предвкушающая игривость. Главное ведь, чтобы он всё-таки пришёл.        Люблю когда эта часть меня выступает вперёд. С ней.жить приятнее. Не говоря уже о том, что она единственная, на это способна.              Арсений молча кивает, довольный результатом, и отпускает меня.        Поверил.        Но последний выстрел оставил за собой.              — Süße träume!              Шёпот догоняет меня из-за закрывающейся двери. Финальным акордом, так сказать. Чем-то не то окончательно отрезвляющим, как неожиданный подзатыльник, не то мягко подталкивающим, но зато — в самую пропасть. Уже даже не важно, улыбается он там или нет. К счастью, дверь закрылась быстрее, чем из меня в ответ вылетела порция отборного английского «факен щит».        Потому что в этом Арсений просчитался — сны меня сегодня ждут какие угодно, но не сладкие.              А ведь зная Попова в той мере в какой я его знаю, мне бы стоило задуматься о его словах чуть сильнее. Как минимум чтобы понять, что на самом деле, раскрытие перед ним своего лингвистического фетиша представляет для меня куда большую угрозу, чем любое другое признание.              Он ведь специально об этом напомнил. Для контраста. Напомнит ещё не раз, потому что действенее любого электрошока.              А таракашки бегают.              Прихожая пустеет.              Стакан воды выпивается залпом.       Разбить? Не разбить? Очень хочется разбить.       С такими перепадами настроения, надо бы таблеточки какие-нибудь попить. Больной! Дефектный! Спалившийся…       Я ещё долго сижу на кухне. В тишине. Без цели и смысла наблюдая за пузырьками в закипающем чайнике.       Зачем я его вообще включил?       Вернувшись в комнату, сразу выключаю свет.       Нет, не сразу. Надо бы бумажки те собрать и снова в ящик положить. Или… оставить поближе?       Они всё ещё кажутся тёплыми, будто отмеченные. Чёрт… и запах его остался.       Ко мне в комнату никогда не входят без стука и не роются в вещах, но оставив их навиду, я буду чувствовать себя голым. Даже стоя в его одежде. Тем более, понимая, что он, кажется, именно таким меня сегодня и увидел.       А ещё, пока я на них смотрю, мне почему-то хочется поправить очки, которых на мне вообще-то нет и быть не может. Так, всё, надо выключать свет!       Подводим итоги дня:       1. Сегодня Позов узнал о моей влюблённости. Причём едва ли не в интимных подробностях. И он всё ещё дружит со мной, настолько что даже потребовал отчитаться перед ним, не сдох ли я после дня с Поповым. (Золотой мой человек, надо ему написать!)       2. Арсений провёл со мной почти весь день… Полдня… Те часы, что что-то значат в дне. Снова. Как… кто? Учитель? Няня? Друг? Будущий продюссер? (Слишком сложно)       3. Арсений знает несколько языков, включая немецкий. (Шастун капут!)       4. Арсений услышал соченённую мною музыку. Ему понравилось. Кажется, очень понравилось. Но он деликатно соскочил с этой темы, зная мои принципы. Так что, итог пока неизвестен.       5. А хотя нет, вот итог: Арсений узнал о моей влюблённости! (Здесь значительно больше восклицательных знаков, но даже для мыслей – это слишком громко.)       Скорее всего, если попробовать убрать из моих мыслей Арсения, там ничего не останется. Наверное, это плохо. Но мне с этими мыслями хорошо.       Со всеми кроме последней. Лучше я убегу к той что напоминает, что Арсению таки пришлось сидеть со мной как надзирателю. И то что он узрел, ему не понравилось, до возможности скорого наказания… (эта, кстати, номер шесть.) Так всё, сбили градус! Можно двигаться дальше.               7. Сегодня я узнал, что Арсений мысленно сравнивает себя с Бетховеным. Наверное, какие-то сходства всё-таки есть, раз он так делает. Что ж, если он всё ещё не оглох от моей игры, а тем более, от того что услышал сегодня — возможно, нам действительно по пути. Что я помню про Людвига?       Ну... Он немец. Допустим.       Его как и всех, писали просто отвратительно. Никогда не понимал красоты старых классических портретов. Все люди как манекены – таких только в хорор-квестах выставлять. Хотя взгляд у него, скорее всего, и в жизни, без старания художников был... брр! Тяжёлый. Мой Арсений – красивый. Просто невозможный. Но, возможно, если ему правильно зачесать волосы, они правда станут немного похожи.              У Бетховена был тяжёлый характер. Он мог легко накричать на своих учениц, кидался в них нотами... А вот это – серьёзное несовпадение. Но о нём мы уже говорили. Кроме сегодняшней, вполне заслуженной вспышки, я не помню чтобы он вообще хоть раз повысил на меня голос, что уже отличает его не только от Бетховена, но от всех учителей в принципе. Когда надо, он его понижает – точно все слабости выучил. В остальном же, зная себя, я уже не уверен, что сам ему не подставлюсь, даже если в меня полетит канцелярия и мелкие предметы мебели.              И вечно влюблялся. В них же… ХЛАБЫСЬ!       Кажется, отец вернулся и уронил ключи... Или, это меня изнутри так ударило?             Руки сами тянутся закрыть лицо, если не содрать с него кожу.       Я резко сажусь и падаю обратно на подушку, едва не приложившись об изголовье. Сердце, кажется, ударилось о лёгкие.       — Да ну не! – Этот вой должен был прозвучать радостней. Должен...       «Ненавидишь?» — переспрашивает эхо. Снова. Снова. И снова. Врезаясь чужим голосом в мозг до крови. Он звучит неправильно, наверняка не так, как было изначально.       Тихо. Печально. Обеспокоенно. Искры в глазах блёклые. В секунду потускневшие. Таким тоном объявляют «Ранил», по отношению к своему последнему кораблю. Нет, это всё какой-то бред! Моё личное искажение. Настоящий Арсений ведь не мог вложить в это таких эмоций, да?       — Да быть не может!       Кажется, у мышей в оркестре уже дёргается по глазу, от повисшей в воздухе фразы.       

***

Маэстро🐐 9:00

Бонжур, майн либе пианиста!

Надеюсь у тебя сегодня хорошее настроение, и у меня получится его тебе чуть-чуть испортить! (Тут уж сам виноват, согласись!) Помнишь, ты мне что-то говорил про иностранные языки? Так вот, напиши-ка для меня вот эти строчки, по три страницы каждая. И даже не пытайся как-то скопировать или распечатать текст! Я хочу видеть именно твой детский почерк.

«Текстовый файл»