Сансара

Сковывающим холодком, обхватывая и пробирая до самих чувствительных нервных окончаний, Дима наседал на призрачного друга с тех пор, как они вернулись в общежитие. Олежа не мог найти себе места. Он то и дело метался по комнате с целью занять себя чем-либо, но не мог сосредоточиться под натиском продолжительной односторонней игры в гляделки Димы. Тот уселся по-турецки на застеленной кровати, скрестил руки на груди и залип на Душнова, пока последний бесцельно пролистывал учебник. — Скоро сквозную дырку мне сделаешь, если продолжишь так пялится, — облизнув палец и перелистнув очередную страницу, Олежа осмелился повернуться к Диме, — А я, между прочим, и так просвечиваюсь. — Ты знаешь, что я хочу узнать, — буркнул Дима, и не обращая внимания на шутку, продолжил не без любопытства сверлить ту самую дыру. Может в этот раз получится? — Понятия не имею, — махнул рукой, — У меня тут одна вредная задача не хочет решаться. — Да что ты? — хитрый прищюр, — Ты точно что-то скрываешь от меня, а после сегодняшнего дня я тем более не могу отделаться от мысли, что это связано с этим...с этим, — кривиться парень, но так и не договаривает имя, — Нафиг ему было так стараться над твоей могилой. Лучше поверить в то, что он ею кого-нибудь закапает. В качестве убедительности и неоспоримости своих слов, Дима поежился и произнёс несвязное "Брр". Однако не это стало поводом для того, чтобы отложить учебник на стол, ибо в голове маленьким едва уловимым щелчком припоминалась крайняя встреча с Антоном. Тот самый щелчок, который слышишь всегда, когда открываешь запертую дверь, а затем входишь в просторные глубины комнаты в поисках чего-то особенно выделяющегося. Так и здесь. Дима надавил на засов и заглянул туда, куда никому не было места, кроме самого Олежи. Это отзывается недавно застывшей раной, корка которой при любом чужом воздействии может отпасть и открыть всем уяизвимое место, и боль, которая никому не будет ясна и понятна даже если постараешься, ибо Олежа один единственный, кто погряз в этом и застрял, привязанный к идиотской тетради. Кто вообще сможет понять, что он чувствует? Кто услышит безудержный вопль призрака? А может это неважно, главное продолжить кричать и кто-нибудь обязательно отзовётся. — Мы с Антоном были знакомы. По работе, — злобно начинает Олежа, сжимая ладони в кулаки, — И если у тебя в семье не принято ухаживать за территорией покойников, то уж позволю напомнить, что это простое человеческое уважение! Оглушительные удары в висках отдаленно напоминали отзвук колотившегося сердца. А вскоре пришло и понимание причины отдышки, вызванной внезапной истерикой, и как результат — выпученные глаза друга, похожего на всеми известного оленёнка Бэмби. Спустя пару мгновений, а может и целых минут злость испарилась, открывая взору знакомые просторы комнаты, охваченные дорожкой лунного света и звёздами, которые для зимней поры выглядели весьма аномально. А впрочем, что в этом мире обычно, а что нет? Точно не призрак, живущий по-соседству. Вид сбитого столку Димы как раз и доказывал всю сверхъестественность ситуации. — Я, — начал было Олежа, опуская глаза в пол. Под светом луны его почти не было видно, — Я не хотел срываться, прости. — Я понял, — поднимает перед собой руки в знак поражения, — Мне в целом пофиг, но если это как-то связано с убийством, я не могу делать вид, что не замечаю. Вот и все. Дима следом оборачивается к окну и будто бы пытается найти в затуманенном стекле уверенность и силу для собственных слов. — Хочешь ты того или нет, но это теперь и меня касается, Олеж. И он был прав. С того самого дня, когда Дима впервые увидел Олежу, его жизнь крепкой хваткой переплелась с жизнью-смертью Олежи и теперь настоящее, прошлое и даже будущее будет влиять сразу на обоих, независимо от того скажут ли они "нет", потому что такого в жизни не бывает. Не существует заветного стоп-слова, которое могло хотя бы на время избавить от жизненных невзгод и спрятать подальше от злого мира, укрыть теплым одеялом, поцеловать в макушку и нашептать "все будет хорошо". Такого Олежа не слышал даже при всей своей короткой жизни, поэтому: — Все будет хорошо, — обнимает Диму за плечи и присаживается рядом. — Это я должен говорить вообще-то, — скорее промычал, чем озвучил парень, а затем, согнув колени, спрятал лицо. Стрелки часов ежесекундно приближали их к следующему дню. Ночной сумрак исчезнет, но не заберёт с собой всю тяжесть жизненных судеб, тревожных и хмурых лбов, которые ещё даже не ложились спать. Их комнаты освещает искусственный свет, ровно как и их наигранное убеждение в том, что все в порядке, и якобы нет желания продолжить день хотя бы ещё на минуту зная, что он все равно уйдет, а на прощание озарит робким рассветом. Так и Олежа не представлял, как его друг собирался вставать через несколько часов, чтобы продолжить жить эту жизнь. Хотя вероятнее всего, что он начнет грядущую неделю с долгого и крепкого путешествия в царстве Морфея. Не исключено. Однако, между тем, в голове промелькнул образ Антона. Его угрюмый взгляд и полчище наседающих тяжкой лавиной мыслей. Где он сейчас? Спит? Или не может сомкнуть глаз? — Знаешь, — вдруг нарушает покой Олежа, мягко улыбаясь самому себе, — Он был одним из немногих, кто являлся для меня близким человеком. Даже ближе родной семьи, представляешь? Олежа оглянулся на друга, чтобы заметить того далеко в бессознательном состоянии, и даже сидячее положение в позе "скрючевшегося стула" не являлось помехой. Поэтому с пониманием и беспокойством о напряжённых мышцах, Олежа помог ему лечь в постель. Вскоре солнце выглянуло полностью. Оно навещало каждого вокруг. Даже тех, кто ещё не ложился спать, но только не к тому, кто тайным и неизведанным путем задержан во тьме ночной и таится в ней на неопределенный срок. Не принадлежит миру живых, но и не мертв окончательно. И даже если причину этой тьмы не знает, он уже уверен в одном: — Это не он. Он точно не убийца, Дим, — мягко, но твердо прошептал Олежа, и аккуратно переместился на свою кровать, пролетая мимо прямых солнечных лучей, тянущихся из-под угрюмых туч, и бушующих в самом сердце Олежи, — Я в этом уверен... В ответ на его слова Дима лишь дернулся пару раз и скукожился в позу эмбриона. Умилившись невообразимому контрасту напускной суровости Димы днём и детской невинности ночью, Олежа направился к окну. Насколько иронично возвращаться к тому же месту, где произошло убийство? Он не мог сейчас ответить на этот вопрос. Зато мог разглядеть ровный покрой белого снега, распластанного по земле, и вызываемого весьма противоречивые чувства. Олежа никогда не любил зиму. Не понимал и тех людей, которые с удовольствием играли в снежки или просто прогуливались по магазинам, покупая ненужные новогодние безделушки. Да и животным в такую пору совсем несладко приходиться. Вон, как раз у входа в общежитие, гуляет местный кот, а рядом с ним немного сгорбившись, находился молодой статный мужчина в сером пальто и это... Очень похоже на причину беспокойства Олежи. Он прикусил нижнюю губу и прислонился лбом к стеклу, чтобы рассмотреть получше. Знакомая отрешенность и между тем спокойная задумчивость наводила бы панику на любого прохожего, но только не на Олегсея, ибо буквально перед ним стоял обнимающий вовсе не кота, а собаку — Антон Звездочкин. Антон. Маска бесстрастия магистра улетучилась ровно в тот момент, когда хозяин с Акита-ину дружелюбно поприветствовал раннего жаворонка. Собака тут же облизала парню все руки, а затем с радостью и абсолютной любовью принялась выполнять выученные команды после чего с блеском в глазах поедала угощение хозяина. — Хороший пёсик, — смягчается Антон, довольный неожиданно полученной любовью. — Вы ему нравитесь, — по-отцовски констатирует мужчина, и оглядывает Антона не без лёгкого прищюра. Так обычно смотрят любящие отцы на родных сыновей, когда те впервые смогли построить скворечник. Парень решил не вдумываться в "причины" такого отношения к незнакомцу. Ночь была нелегкой, дорога обратно забрала с собой оставшиеся силы, и сейчас хотелось только одного — оказаться в мире бессознательного. — Правда? — совершенно противоположно состоянию, улыбается собеседнику, а затем и новому другу, почесывая того за ушком, — Ты мне тоже очень нравишься. Собака довольно гавкнула и потерлась мокрым носом об чужую ладонь, передавая нужную теплоту, о которой за последние месяцы Антон мог только мечтать. Настолько, что даже самые увесистые ворота непоколебимости, раскрылись, и весь двор смог услышать задорный смех магистра. Олежа застыл на месте, прислушиваясь и не веря своим ушам. Когда-то давно он мог слышать это вблизи и разделять с ним светлые чувства. В день, когда проиграл в бадминтон со счетом 10:7.

***

— Нечестно, — сдавленным голосом возмущается Олежа, его потная футболка неприятно прилипала к телу, и указывая ракеткой на жулика, произнёс очевидное, — Ты жулик! Антон состроил гримасу, подставляя лицо палящим лучам солнца, а затем театрально положив руку на грудь, присел на горячий песок. — Мое сердце не выдержало такого несправедливого унижения, — в противовес своим словам он улыбнулся, посмотрел на хмурое лицо соперника и тут же принялся заливисто смеяться. — Что смешного? — бухтит Олежа, и все же присел рядом, оставив ракетку рядом с ракеткой напарника, — Это солнце мне помешало, так бы я мигом тебя уделал! — Конечно, — продолжает смеяться, — Во всем виновато солнце. — И ты, — добавил голубоглазый намереваясь подтвердить свои слова весомыми аргументами (а их за всю игру накопилось достаточно), но вместо этого замолк, наблюдая за трясущимся от хохота Антоном. Тот схватился за живот и лег на песок так, что ветви рядом стоящего дерева вырисовывали множество теней на его теле. Олежа на миг задумался, а не лечь ли ему рядом с ним точно также, но вовремя заставил себя опомниться. Май выдался очень жарким, что было на пользу каждому студенту, создавая подходящие условия для лучшего времяпровождения. Особенно для тех, кто посещает факультативные занятия, ибо это освобождало от ежегодных соревнований по бегу. Такими безнаказанными прогульщиками оказались Олежа и Антон. Оба очень любили бадминтон, особенно ту его часть, где каждый из них мог проявить самые лучшие способности, чтобы другому надрать задницу. Собственно, тогда удача оказалась на стороне Звездочкина. Того, от чьей улыбки на душе становилось очень светло и тепло. И нет, солнце с этим никогда не сравнится. — Отвечая на твой вопрос, — сквозь смех обратился к Олеже Антон, поворачиваясь в его сторону лицом, — Просто в такие моменты мне очень нравится смотреть на тебя. — В такие? — недоумевает Олежа, напрочь забыв, каким был вопрос, вглядывается в эти янтарные глаза и не может оторваться, приковывая свои голубые, — Ты про что? Антон вновь расплывается в улыбке. — Когда ты расслаблен и совсем не обременен учебой, — хрипло подмечает Антон, и указывает на площадку, — Твое лицо становится очень похожим на палитру. Только не цветов, а эмоций... Беспорядочные, но такие настоящие. Олежа вглядывался в его румяное лицо: на мелкие испарины пота на лбу, на густые длинные ресницы, лёгкие морщины вокруг глаз, маленькие веснушки, на губы, и не мог найти в них застывший потайной смысл. А его и не было там. Антон всегда говорил то, что думает и не стремился всевозможными скверными путями войти в чье-либо доверие. Он был такой, какой есть. Настоящий. Улыбка озарила лицо Олежи и он поднял глаза на чистое, голубое небо. Чтобы это ни было, ему хорошо и спокойно на душе. Даже если готов поделиться любой глупостью, что придет на ум. Антон всегда его поддержит. — Кажется, если у меня и получится когда-нибудь влезть в твою голову, я застряну там, как Алиса в яме. — Тогда Чеширский кот обязательно поможет тебе найти верный путь, — добродушно ответил Антон, а затем принялся вставать — Ладно, пойду переговорю с преподом, а ты догоняй. Олежа долго еще провожал его взглядом, вспоминая беззаботный смех и собственное счастье просто от того, что разделял с ним такие моменты. Как и сейчас, даже если со стороны... Надо же вспомнить такое... — Что ты сказал? — сонный голос Димы напугал бы до целого инфаркта, но Олежа только подскочил на месте прежде, чем обернуться к нарушителю спокойствия. — Дима, блин! Научись ээ, — Олежа немного замешкался будто его спалили над чем-то сокровенным, и в поисках подходящей претензии, остановился в конечном итоге на простом, — Тихо просыпаться вот! — Ладно, — на Олежу посмотрели, как на придурка, руки дотянулись до мобильника, глаза — на время, а затем Дима лег обратно в постель, пробурчав невнятное из разряда: "НахербляЯвсталТакРано", и более разборчивое: "Пойду ко второй, не буди". Вот и отлично. У Олежи как раз будет время прийти в себя и остановить непрошенные воспоминания прошлой жизни.