Сансара

Под зыбким мокрым снегом пролегали ветровики авто, дабы ясно видеть дорогу обратно в город. Сплошная полоса освещалась высокими бетонными фонарями, а по обе стороны густой мрачный лес, казалось, прятал маленьких жителей-наблюдателей, чей шепот выражался яростным дуновением ветра. Олежа сидел на первом сидении по правую сторону от водителя (поскольку именно здесь Антон и оставил тетрадь) и украдкой бросив взгляд на него, увидел неопределённые и мимолётные эмоции на уставшем лице. То было облегчение со смесью невообразимого отсутствия представления о том, как быть дальше, и с учётом обстоятельств, разделяя с ним эти чувства, Олежа не мог дать слабину. Не тогда, когда он впервые увидел глубокую беспомощную растерянность на лице того, кого всегда видел с твердой почвой на ногах. Не в ту минуту, когда ошеломляющая новость вязким облаком застыла в доме ведьмы. — Не может быть. Я самолично видел гроб, который при мне же опустили на дно выкопанной ямы... — А внутрь заглядывали? — взгляд из-под ресниц и лукавая улыбка, будто бы мужчина напротив нее участвовал в кукольном спектакле, — Энергия, которую я вижу, очень близка к низким вибрациям. Он на грани между нашим миром и потусторонним. — Прошло полгода... — сдавленным голосом проговорил Звездочкин, поднимая затуманенный взгляд на девушку. — Всего-то, — Мелисса протянула ему в руки тетрадь, — Бывали и похуже случаи, чем мнимая смерть. Ну все, топай домой. Время твое вышло. Слова Мелиссы магистр повторял у себя в голове снова и снова. Всю дорогу прокручивал возможные сценарии, где сейчас может быть его тело вместе с воспоминанием того самого дня, когда увидел Олежу в последний раз. Знал бы он тогда, что видит и разговаривает с ним в последний раз... Как бы там ни было, припарковался Антон напротив местного кладбища, не далеко от круглосуточной заправки. — Антон? — тетрадь берут в руки и уносят с собой, утягивая привязанный к ней дух вглубь могильных плит, дальше к спящим черным деревьям, чьи сухие ветви, как щупальца, добродушно приветствовали. Сквозь хрустящий мертвенно-бледный снег, через который они простирали себе путь, Олежа думал только о том, куда именно они направляются, и эта мысль выворачивала сердце Душнова на все 360 градусов. Вскоре Антон замедлил шаг, пока не остановился на против цветной фотографии. Моей фотографии. Антон сильнее прижал к своей груди предмет, принадлежавший Душнову, в то время как Олегсей из-за холода крепче обнял себя за плечи. И нет, речь не о нынешней погоде, а об изувеченных временем и скорбью словах, родившихся на свет дрожащими губами Звездочкина. — Прости меня, Олеж... Я был полнейшим дураком. Нет, придурком. Прошу... С каждым новым потоком слов Олеже становилось труднее дышать, а вид обессиленного Антона, такой размытый и неразборчивый, пробуждал давно забытое видение прошлого. В тот день, когда Олежа выпускался из универа. В день его смерти. Душнов был в не себя от счастья, пробегал этаж за этажом, пролетая меж ступеньками, и пугая этим других студентов. А в холе чуть ли не упал, спотыкаясь об свои же ноги, зато получил словесную оплеуху преподавателя по истории: Смотри-не-убейся-дурак. Но это его не остановило. Ни наполненные тоской лица преподов, которых он больше не увидит, ни грядущая тусовка у самых близких людей за 4 года обучения, ни лето, обещавшее приятные и долгосрочные перспективы будущего. Да и это было не нужно. Впереди целых три месяца, а значит длительная поездка с приключениями. Олежа со своими заоблачными представлениям и планами двинулся в первую очередь в сторону общежития, чтобы оповестить о своих чувствах и успехах одному единственному человеку. Дверь в комнату с шумом открывается, впуская внутрь и одаривая всеми путями, чтобы успешно наброситься на магистра, крепко заключить его в объятиях и вдыхать знакомый запах летней хвои. И сквозь лучезарную улыбку, сопровождающуюся любимым смехом, Антон мягко разворачивается к нему лицом, нежно обвивает хрупкую спину ладонями, и опуская подбородок на макушку Душнова, ласково, неторопливо шепчет: — Поздравляю. Теперь все на своих местах. — Да! Я защитил диплом! — плотно прижимаясь, прислушивается к томному дыханию, и биению сердца того, кто без конца поддерживал и всегда был просто рядом. — Я в тебе не сомневался, — доброжелательно отвечает Антон, искренне радуясь за Олежу. Последний наконец поднимает голову, чтобы удостоить его самым счастливым блеском в глазах, от которого сердце Звездочкина бесконечно таяло. — Теперь мы можем уехать в Париж? — Олежа отстраняется, дабы подойти ближе к глобусу, что располагался на тумбе, — Не могу дождаться чемпионата по бадминтону. Я говорил, что ещё ни разу не видел Эйфелеву башню? — Говорил-говорил, — Антон кивает, но его улыбка омрачается, сменяясь на многозначительную печаль. Олежа замечает эту перемену. — Что такое? Думаешь мы не успеем перед матчем? — Дело не в этом, — нервно проводит рукою по волосам и присаживается на застеленную кровать, подзывая Душнова сделать тоже самое. Олежа садиться и обеспокоенно оглядывает Антона, всем нутром начиная ощущать дурное предчувствие. Что-то было не так. И причину резкой смены настроений Звездочкин решил озвучить сразу. И может не зря Антон до этого предложил присесть, иначе такое отшибло бы твердую почву из-под ног, словно неминуемый шар, направляющийся к смирившимся кеглям. — Недавно я задумывался обо всем, — начинает он, глядя на свои руки, — О своем прошлом, настоящем, но больше всего о будущем. И знаешь что? Я не был уверен ни в чем, что там видел. Как будто все, что двигало мной, потеряло свою силу и стало чем-то мелочным. Я стал глух ко всему, пока ты не начал пробовать вести меня вперёд, — на миг замолчал тщательно взвешивая свои мысли. — Но есть какое-то "но", — с печалью в голосе оглядывает светлую комнату, чистую и аккуратную, словно в ней никто и не жил. Антон втайне занимает ее, когда не возвращается в свою квартиру. Характерным признаком присутствия являлись аромат еловой хвои и костюм для фехтования, мирно висевший на вешалке, одного из любимых хобби магистра. — Да, ты прав. Я хочу идти дальше, Олеж. Поступить в магистратуру, а затем может и до доктора дойдет, — блуждающая мечтательная улыбка, — У меня есть все лето, чтобы подготовиться к вступительным. Преподавание — вот мое призвание. Оно здесь, не где-то ещё. — Ты же говорил, что хочешь увидеть мир, — на груди стало тяжелее, будто на нее надавливал лучший борец сумо, — Говорил, что тебя душит этот город... — Теперь нет. Кажется именно здесь мое место, — он окинул Олежу взглядом янтарно-желтых глаз, в которых уже укрепилась тень неоспоримости принятого решения. Решения, к которому пришли самостоятельно, без участия и даже присутствия Олежи. Последний поднимается на ноги и делает пару рваных шагов в сторону двери. Все мысли окутал густой туман. — А как же билеты? Накопленные деньги? Мы ведь после лета больше не увидимся. Я уезжаю в родной город. — Я знаю, — спокойно отвечает Антон и от этого равнодушия становится ещё больнее, — Думал об этом. — И все? — А что ты хочешь услышать? Парень замер, словно его ударили током. Электрический заряд прошел по всему телу, после которого осталась одна тупая боль, напоминающая их разговоры о возможном совместном будущем. О том, как Антон охотно поддерживал идею отправиться этим летом в масштабное путешествие, создать незабываемые воспоминания, прийти на матч по бадминтону, сходить на пляж и отыграть лучшую партию, чем участники соревнований, ибо они могли бы себе это позволить, благодаря огромному труду на работе за все эти три года. Все сгорело, оставив один прах вперемешку с чувствами Олежи. Глубокими чувствами, которые парень скрывал с момента первого дня их знакомства. Признание, на которое он копил столько сил, застряло тягучим комом в горле. И ведь Антон не дурак, он все понимал. Вот только... Выбрал не его. — Олеж... Я был слеп. Душнов выбегает из комнаты, и направляется в свою, что находилась на два этажа выше. Холодный воздух царапал мокрые дорожки слез на щеках. Олежа почти не видит ничего перед собой, в спешке вытирал рукавом боль души, что кровоточила и распространялась огромными ранами по всему телу, выворачивая наизнанку внутренности, ломая кости, заражая кровь. Почему он повел себя как школьница, которую отвергнул старшеклассник и просто сбежал? Потому что я трус. Олежа не помнил, как оказался в своей комнате. Не помнил, как несколько раз отбил костяшки рук об стену. Не помнил, как долго дверь была распахнута, и не сразу заметил открытое нараспашку окно... Воспоминание о последних минутах жизни были по-прежнему застелены непроницаемым сгустком тумана. Стены душного общежития растворились, возвращая Олежу в реальность. На кладбище. На собственную могилу, рядом с которой продолжал стоять Антон. Только в отличие от видений прошлого, тот, кто стоял перед ним, давно потерял когда-то заженную ярким светом лампочку жизни. — Я не слышал тебя и не видел того, что скрывалось за твоей мечтой. И мне так жаль, что осознание пришло тогда, когда пришлось потерять близкого и... — голос его дрогнул и Олежа услышал тихие всхлипы. — Любимого человека, — сквозь слезы шепчет Звездочкин. Ладонь парня поднялась на уровень груди, чувствуя лихорадочное биение преданного сердца. Глупышка ты, Антон. Сжимает в кулак футболку. И я глупый. Магистр выпрямляется и вытирает перчаткой мокрые следы. — Поэтому где бы ты ни был сейчас, продолжай держаться. Я скоро заберу тебя. Так говоришь будто ты рыцарь, а я заточенная принцесса в башне. Сквозь слезы растягивает в улыбке губы Душнов и на миг замирает, увидев ответную улыбку Антона, словно в этот миг он смог ощутить его присутствие. Может и так, но заострённый временем камень упал с сутулых плеч магистра. А лунный свет, нарочно проникающий в личную идиллию, одаривает обоих добрым предзнаменованием. Душнов вернулся в общежитие только под утро. В отличие от прошлого взлома, в этот раз Антон просто просунул тетрадь через проём двери. Но больше всего Душнов удивился не мастерству незаметной кражи, а тому, что, кроме Олежи, никого в комнате не оказалось. Ни Побрацкого, ни даже его вещей, которые говорили бы о том, что он хотя бы на время возвращался домой. А причину отсутствия он смог узнать несколько часов спустя. — Да, я просто... с девушкой был. Родаков ее не было, вот и мы...— мнется Дима и закидывает мятый джемпер в шкаф, пока Олежа не без заслуженного возмущения проделывал крупную дырень между голых лопаток друга. — А вот пока тебя не было, меня украли, привезли к какой-то сумасшедшей девушке, сказали, что я не умер, а просто в коме нахожусь, и в гробу лежит не мое тело. А после всего привезли обратно и оставили одного до тех пор, пока ты не вернулся. — Да, знаю я, больше не буду надолго пропадать, — виновато протягивает Дима, пока до него не доходит все ранее сказанное. Он медленно разворачивается к парню лицом, выражающим крайнюю степень (думаю вы простите Побрацкого за такое сравнение, но иначе это никак не передать) ахуя, опрокидывает чистую футболку с рисунком Мейбл на пол, и окидывает Олежу взглядом кота в сапогах. Глаза такие же огромные, только не умоляющие вызвать жалость, а характеризующее торможение двигательного аппарата, то есть головы. — Что ты сказал? — медленно включается в мир, продолжая глупо таращиться на друга, пока второй не без театрального закатывания глаз и громкого вдоха-выдоха не принялся рассказывать все с самого начала в мельчайших подробностях. Кроме сцены на кладбище. Этот момент он решил оставить при себе. Побрацкий на всякий случай присел на стул. Внимательно слушал Душнова до самого конца, изредка что-то комментировал, так как в основном активно изображал статую. — No comments, — с глубоким выдохом заключил Дима, нервно проводя рукой по волосам, — Ты живой, но в коме. Антон походу не убийца. И ведьма. Вот последнее вообще не укладывается в голове, — ошарашенно машет руками в разные стороны. Побрацкий не успевает озвучить все свои мысли из-за громкого назойливого стука в дверь. Недолго пялясь друг на друга, Олежа несмело кивнул и Дима пошел узнавать, кто решил потревожить их именно в этот момент, утром, во время первой пары. По ту сторону оказывается Антон Звездочкин. Побрацкий нервно сглотнув, без лишних приветствий, молча пропускает его в комнату, также медленно захлопывает дверь от посторонних ушей. Антон выглядел так, будто недавно спасся от нашествия ежей: постоянно похлопывает себя по черным джинсам, поправляет V-образный вырез темно зеленого свитера, озаряется по сторонам словно впервые видит комнату, пока Побрацкий не решается подтолкнуть его. — Если есть что сказать об Олеже, не тяни. Антон глупо хлопает глазами. — Откуда ты знаешь? Побрацкий окидывает взглядом стену с постерами, где находился Душнов, но тот внезапно замотал головой — Не говори ему обо мне. Удивленно подняв бровь, Дима возвращает свое внимание незваному гостью. — Я хорошо запомнил, куда положил тетрадь, — начинает издалека, — Так что? Ты бы просто так не пришел сюда. Антон глубоко выдохнул одновременно ошарашенный и довольный неожиданной проницательностью Побрацкого. Двинулся в сторону кроватей, сел на одну из них и принялся озвучивать то, зачем пришел. — Не думай, что я сошел с ума или что еще похуже, и не спрашивай, откуда я об этом узнал, — начинает он, четко подбирая нужные слова, и окидывая Диму твёрдым взглядом, — Но Олежа не мертв. Все это фикция, и я предполагаю подстроенная тем же человеком, кто столкнул его через окно, поэтому мне очень нужна твоя помощь, чтобы выяснить, кто за этим стоит и найти Олежу. Дима весело усмехнулся, собираясь сказать что-то типо Здесь тебе не Хогвартс, а ты не Гарри Поттер. Но сам факт, что речь идёт о возможном возвращении Олежи, того единственного и лучшего друга, которым Душнов стал для Побрацкого, не позволил вырваться язвительности. — Даже если это все правда, — мрачно вздыхает Дима то и дело оглядываясь на Олежу, — Каким образом ты собираешься его искать? В полиции закрыли дело под видом несчастного случая. — Думаю у убийцы были связи, — задумывается Звездочкин, но затем бросает на Побрацкого озадаченный взгляд, — И ты не начнёшь оклеветать ярлыком сумасшедшего? — А зачем? Да, ты мне не нравишься, но я уверен, что ты не причастен к его сме... ну ты понял. Антон скрещивает руки на груди, пристально вглядываясь в лицо Побрацкого. Студент определенно знал что-то ещё и магистр, если бы захотел, тут же потребовал во всем признаться, но чувствует, что это стоит оставить напоследок. Сейчас самое главное прийти к сотрудничеству, чтобы совместно взяться за дело. Как никак, не расписание пар обсуждают. — Так, ты присоединишься ко мне? — М? Студенту и без пяти минут аспиранту на своих двоих искать тело Олежи, не имея ни малейшего понятия, где оно находиться? — говорит из вредности, дабы увидеть пульсирующую венку на шее и сжатую челюсть Звездочкина, но не настолько, чтобы нарваться на проблемы. Всё-таки Олежа внимательно продолжает следить за ними, — Я согласен. — Хорошо, — с шумом выдыхает магистр, сдерживая себя от ненужных замечаний, — Я начну с больницы. У меня там работает один хороший знакомый. — Что значит "я начну"? — Будет лучше работать на двух фронтах, — подмечает Антон, — Поэтому, Дима, начнёшь копать в его семье, Ты же, насколько я знаю, встречаешься с Ольгой, так что сложности это не вызовет? — Что он сказал? — резко поднимется со стула Олежа, — С моей сестрой? — Да, думаю я смогу, — сквозь зубы выдавливает из себя Дима, пока мысленно проклинает самыми хорошими словами, — На этом все? Я очень хочу спать. Антон окидывает Диму подозрительным взглядом. — Да, пока что все. Я приду к тебе, если будут новости. — Ага. Антон покидает комнату также быстро и стремительно, как и заходил, оставив после себя неприятное послевкусие. Особенно у Олежи, который после ошеломительной новости о своей НЕДОсмерти, был готов ко всему, но, видимо, не все карты раскрылись. Дмитрий Побрацкий, по совместительству верный друг и сосед по общаге — парень Оли, сестры Олежи. Оба какое-то время пропали в своих мыслях, и в их тишину изредка вторгались возгласы студентов, покидающих общагу или наоборот с весельем и предвкушением грядущей пьянки возвращались обратно. Проветрив комнату, Дима закрыл окно, затем молча развернувшись, посмотрел прямо на Олежу. — Ты не одобряешь? — скорее бубнит себе под нос, глядя на друга исподтишка, но Душнов все хорошо услышал. — Да нет, просто неожиданно. На самом деле смятение и потерянность, которые Душнов испытывал будто бы превратились в сплошной бесконечный круговорот, от которого так просто не выбраться. Стоит войти, как обратно уже не выкарабкаться. Поэтому единственное, что ему остаётся, просто выплеснуть наружу то, что так давит изнутри. — Слишком много всего произошло за одно время. Я так не могу больше. Не сегодня. — Да, ты прав, — кивает Дима, слабо улыбаясь, пока к нему вдруг не приходит гениальная идея, — А пойдем прогуляемся? Устроим себе выходной. Пары я все равно пропустил. — То есть сбежим от проблем? — крутит пальцем у виска Душнов, хотя глубоко внутри давно согласен. — А я не так сказал? — улыбается до ушей Побрацкий, берет портфель и кладет туда тетрадь, — Погнали, а обо всем подумаем завтра. И что могло воспрепятствовать им, когда мысли Душнова уже парили куда-то ввысь, далеко от общаги, приблизительно рядом с парком, где продают самое вкусное мороженое на свете вместе с душистой сахарной ватой? Ни-че-го, потому что Дима уже сказал... Обо всем мы подумаем завтра.