Благими намерениями

Он не чувствовал вкуса еды, забывал братьев и даже собственное имя. Но во время одного из редких просветлений он решился на побег. Даже не с целью собственного спасения - ему казалось очень важным найти брата... Имя этого брата он тоже не мог вспомнить, просто ему казалось, что это необходимо. Побег его больной разум спланировал паршиво, точнее, не спланировал вообще. Он просто вышел из мастерской и побрел по коридорам наверх. Причем ему казалось, что он бежит, а на деле еле полз. По его ощущениям, путь длился бесконечно долго, в действительности же занял менее получаса и проходил под насмешливым наблюдением двух привратников, стороживших в конце коридора вход в верхние палаты, где жил король и гномья знать. Когда он добрался конца, ему казалось, что он бредет вдоль серых каменных стен вечность, пока дорогу не преградили две скрещенные алебарды. - Кто такой? - спросил стражник. - И куда это ты собрался? - Я... - неуверенно протянул Курво и понял вдруг, что теряется, что ответить. Сознание вернулось на секунду, чтобы напомнить, что он - эльф, и что он собирался бежать, и в процессе набрел на стражу. - Я- эльф, - чуть решительнее повторил он, подняв подбородок. - Я уже догадался, что не гном, - фыркнул стражник. - Или орк? - с улыбкой спросил другой страж. - Орки - и те будут сообразительнее, - возразил первый. - Только эльф в таком жалком виде может задирать нос и считать всех кругом своей обслугой. Ладно, пошутили - и хватит. Разворачивайся и иди обратно, в мастерских тебя, наверно, давно хватились. Ну, пошел! В глазах Курво плескался искренний ужас от происходящего. Он схватился за голову, слабо застонал и сполз по стенке, чувствуя, как все сливается в черном водовороте. Он отчаянно пытался вспомнить имена братьев, но не мог, как ни силился. Он помнил, что должен что-то сделать, но что именно - он не знал. И тогда он сдался, покорно спустившись туда, куда сказали. Больше он ни о чем не просил, глядя остановившимся взглядом потускневших глаз в одну точку. Очнулся он, слыша доносящееся до него ворчание мастеров. - Нет уж, так никуда не годится... Его оставлять опасно. - С ним больше маешься, учишь его уму-разуму, но все без пользы... - Он же не в себе. Умрет он скоро, я думаю, - совсем негромко сказал еще один гном. - Он и не ест ничего уже давно. Верный признак... Куруфин нервно встрепенулся. Умирать ему было нельзя, умереть - значило что-то очень и очень плохое, только что именно? Смысл снова ускользнул, а память стерлась. И пока гномы меж собой совещались, решая, что с ним делать, он думал тоже. Смерть представилась ему черным небытием, и ее благодетельная сень избавила бы его от этих мучений. Так что же, он зря боялся? И Курво поднялся рывком, открыв глаза, так что мастеровые отпрянули. - Кажется, поживет еще. В рудник его надо. Вниз. Там его прикуют - больше не сбежит. А я устал уже ходить за ним. После его уборки надо еще раз проходиться веником, так смысл в ней? - пробурчал старший мастер. Его подхватили под руки и поволокли вниз. Он вяло дёргался, но ему казалось, что он забыл все слова. Потом ему стало все равно, где находиться. Эти мастера причиняли ему боль, но вот какую именно, он не мог вспомнить. Возможно, внизу будет лучше? Но лучше не оказалось. Вначале он попал не на сам рудник: гном-надзиратель, едва увидев Курво, замахал руками: - Такой доходяга мне не нужен. Он и часа не поработает! У меня работа ещё тяжелее, чем в кузнице, куда ему? Нет, в палаты врачевания, а потом уж, коль не подохнет... Так что вскоре Курво очнулся в небольшой комнатушке с маленьким окном. Кровать была на две ладони короче его роста, а в остальном здесь было неплохо - все аккуратно прибрано. Рядом на табурете сидела гномиха, которая ухаживала за больными. Орки сюда попадали редко, чаще в палатах лечили гномов, так что при виде Курво она удивилась. Курво глянул на нее страдальчески и отвернулся к стене, свернувшись клубком и прижав колени в груди. Иногда в памяти вспыхивали разрозненные картины прошлого, но они никак не хотели складываться в общую линию. Он что-то должен был уметь делать, что-то должен был сделать... Эта мысль причиняла ему беспокойство, и он еле слышно заскулил от этой не дающей ему покоя мысли. Гномиха укрыла его одеялом и оставила в покое, за что Курво был ей благодарен: его сон впервые за долгие месяцы никто не прерывал. Целительницу новый больной сперва напугал, но чем дольше она присматривалась к нему, тем более уверялась, что перед ней - эльф, только очень уж измученный и худой; это открытие ее поразило. Эльф! Что ему тут делать? Про историю с Тэлхаром она не слышала, эльфов видела редко, но помнила, что их племена обычно не вступали в открытую вражду, так что же делал тут этот бедняга? Ей рассказывали, что эльфы высокомерны и спесивы, но этот походил на ребенка, почти все время спал и часто рыдал сквозь сон, и не сказал пока ни слова. Она подносила ему горький целебный отвар, терпеливо поила с ложечки и буквально сбилась с ног, выискивая, что же эльф станет есть. Курво послушно пил, глядя на нее жалобно распахнутыми большими глазами. Иногда ему хотелось поблагодарить ее, но он не мог подобрать слова. Несколько раз он робко и благодарно касался ее запястья кончиками пальцев. Отвар давал ему отдых, сон без снов, но память не возвращалась, и он лишь плакал и сдвигал брови, чувствуя, что тонет в пучине безумия Гномиха проявляла к Курво заботы больше, чем к иным сородичам. Она починила его одежду, истлевшую рубаху заменила на новую, гномью, надставленную по длине, и даже вычесала ему волосы гребнем, а где колтуны сбились в слишком тугие узлы, подрезала их. Волосы у него теперь были короткие, по плечи, но он стал походить на эльфа. Курво был ей благодарен и даже начал улыбаться. За день до того, как его забрали, он даже поблагодарил ее, прижав ее ладонь к груди и заглядывая в лицо. Но поговорить они не успели, поскольку вскоре отдыху пришел конец. Спустя несколько недель в палаты снова наведался гном-надсмотрщик и, вспомнив про Курво, распорядился отвести его в рудники. Он не слишком верил в то, что Курво протянет долго, таская руду, и сперва поставил его орудовать киркой. Ему вручили инструмент и отправили вниз. Пещера была велика, стены влажно блестели, темноту разгоняли несколько бледных светильников. Тут работало с дюжину орков, за которыми наблюдал один надзиратель, обычно стоявший в углу и занимавшийся собственными делами вроде подсчета добытого; от дел он не отвлекался, если только вверенные ему орки не затевали шумных потасовок. Пока Куруфин собирался с мыслями и пытался заново научиться складывать слова в речи, его забрали. Кирку он покорно взял и растерянно осматривал стены пещеры, пытаясь припомнить, где он все это видел и что от него требуется. Он даже взялся за работу, но его грубо прервали, схватив за плечо и развернув к себе. - Ещё один прибыл! Но орки живо поняли, что перед ними не их собрат. - Эльфеныш, - прошипел один, оскалив клыки, - настоящий эльфеныш, смотрите-ка, какая удача! Курво отпрянул. Его не хватило ни на то, чтобы дать отпор, ни на то, чтобы вспомнить эльфийский клич, с которым они бросались на войска врага - заслышав его, орки разбегались. - Не надо! - он выставил руки перед собой и готов был разрыдаться. Орк посмеялся. - Работай, не кричи. А то этот, - он мотнул головой в сторону гнома, - заметит и мало не покажется. Вечером мы с тобой поговорим. И орк отбросил его от себя. Курво вяло орудовал киркой - медленно, как заводная игрушка, пружина внутри которой так ослабла, что почти не работает. Вечером орков (и его в том числе) повели из забоя в подобие казарм, устроенных тут же, ярусом выше. В маленьком зале вдоль стен высились грубо сколоченные деревянные нары; тут-то орки, оставшись одни, окружили Курво по-настоящему. Разом десяток лап потянулся к нему, и он ощущал их прикосновения со всех сторон. - Не надо, - отчаянно шептал он, вжимаясь в стену, - Не надо. Но звать на помощь не мог – мрак этих пещер отбирал эльфийскую магию и не давала позвать на помощь. "Морьо. Твоего брата звали Морьо. И он от тебя отрекся. Ты сам виноват, ты его сам оттолкнул" - усмехнулся кто-то в глубине сознания, и Курво разрыдался, дернувшись слабо из чужих лап. Он не кричал и не звал на помощь, когда его уткнули в доски, наваливаясь сверху. "Ты заслужил," - сказало сознание и померкло. Орк, оседлавший его сверху, разочарованно дернул Курво за шиворот. Тело безвольно поддалось, тяжело обмякнув у него в руках. Казалось, он больше не дышит. - И всё? Он что, подох? - Эльфов потому и не берут в рабы - слабые слишком. Такого не выносят, - фыркнул другой. - Оставь его, может, отлежится. Но первый орк не согласился расстаться с добычей и, задрав рубаху, гладил его по бедрам: кожа эльфа на ощупь была гладкой, и орку, проведшему в шахте большую часть жизни, всё в Курво казалось непривычным. Тело мягко поддавалось, и орк вбивался в него так, что нары тряслись, невзирая на размазавшуюся по белой коже эльфа кровь; кончил он быстро и, затерев семя и кровь краем рубахи, бросил Курво вниз. Остальные тоже было сунулись, но он отогнал их недовольным рычанием. - Посмотрим, оживет он или нет. А пока что я здесь самый сильный, и напомню, что это меня гномы оставляют за главного над вами, твари. *** Морьо тем временем не спешил. Он понятия не имел, что у брата не так много времени. Он внял предупреждениям Тьелпе и о наугламире не заговаривал, вместо этого выпросив у Ородрета золото и серебро для изготовления изделий. - Понимаю, с моей стороны это наверняка выглядит торгашеством, - виновато говорил он, - но мне очень, очень надо что-нибудь этакое... Для выкупа. Мы вернём долг обязательно. Братьям он написал, что остаётся в Нарготронде столько, сколько потребуется, просил не беспокоиться и передавал привет от родичей. Послание отправил с соколом вместе с просьбой. Взялся руководить отрядом верных - своих и частично нарготрондцев, и даже периодически отгонял орков, нещадно истребляя большую их часть. Был неизменно любезен, дружелюбен, участлив и мил. Тьелпе работал с ним вместе, придумывая, чем бы таким соблазнить гномов. Идея попросить наугламир у Ородрета казалась ему неисполнимой, и он как мог экспериментировал с созданием кристаллов силы, пробуя заключить в них свет. Увы, они получались жалким подобием сильмарилей, ибо свет древ заменить было нечем. Морьо же аккуратно подводил Ородрета к нужной мысли, проводя вечера в его обществе. Лёжа на роскошном диване-кушетке, закинув ногу за ногу, он разглагольствовал. - Прорыв осады был чудовищен, помнишь? Сложно оправиться от потери двоих братьев, но по крайней мере у нас осталась надежда - они вернутся в Аман, после чертогов Намо, и Финдарато тоже. Он наконец встретит свою возлюбленную Амариэ и когда-нибудь вы сможете вернуться и воссоединиться с ним. Но не мы - Первому дому заказан путь домой, а все наши погибшие уйдут навечно во Тьму. Знаешь, что меня больше всего пугает? Я ведь ни разу не сказал своему младшему несносному братцу, как сильно я его люблю. Бедный Курво умрет в неволе с мыслью о том, что Карантир его ненавидел и презирал, что я его предал нарочно. А ведь это вовсе не так. Я не умею высказывать своих чувств и часто бываю груб... И сейчас я очень хочу ему помочь, но не имею возможности. Это невыносимо, Ресто. - Боюсь, помочь ему и впрямь не в наших силах. Я понимаю, как невозможность выразить чувства гнетет тебя, Карнистиро. Ты можешь их выразить по крайней мере мне, - сочувственно заметил Ородрет. Тон его был ровным, как и всегда, но в больших серых глазах читалось искреннее волнение. Он понимал, что появление Морьо - не просто визит вежливости, и сын Феанаро преследует собственные цели; проницательность позволила догадаться, что тот будет просить чего-то. Об Наугламире он, впрочем, пока не догадался. Он и чувствовал, к чему Морьо клонит, и боялся осквернить память Финрода, и сомневался, стоит ли спасать того, кто был только рад самоубийственному его решению, и в то же время хотел помочь - насколько это будет в его силах. - Да, но знаешь, когда Нельо вернулся, он говорил так: хорошо, что вы не знали, что я жив. Иначе бы пошли штурмовать Ангбанд. Самоубийственно. С теми силами, какие есть - пошли бы и погибли все до единого. А я сидел и думал: а что, если он не прав, и мы бы... - Он горестно махнул рукой. - Вот сейчас мы точно знаем, что Куруфин жив и нуждается в нашей помощи. Но мы же не идём, верно? Это самое страшное, Ресто. Самое страшное - вглядываться в черноту собственной души, - он с аппетитом объел гроздь лесного винограда - Морьо всегда был склонен к сибаритству. - Осознавать подобное страшно, ты прав. И не иметь возможности протянуть руку. Ты хорошо знаешь, что я сам прогнал твоего брата, да и сейчас бы не хотел не иметь с ним никаких дел, но того, что можно испытать в плену у Моргота, не пожелаю никому, - вздохнул Ородрет. Его слегка утешало то, что Морьо ел с аппетитом и явно не обижался на его откровенность и не слишком радушный прием. - Но наугрим не жестоки, они не станут пытать его ради удовольствия, я надеюсь. Конечно, неплохо бы разузнать, как ему там приходится. А что, они откажут тебе, если ты просто попросишь о встрече с братом? - Они мне сказали не появляться без выкупа. И явно считают, что я их обманул. Мы не обговаривали сроки, но... Понимаешь, Ресто, я был уверен: вот приеду в Таргелион, растрясу запасы, нагребу полные караваны золота и приеду к ним. А тут такое вышло, что я нищим бродягой остался. Так и как мне им на глаза показываться? Мне, пожалуй, голову отсекут за обман. Согласись, братец, глупо так погибнуть - от рук союзников. - Если так, то ты и впрямь скорее навредишь ему. Да, жаль, что наугрим оказались столь сребролюбивы, - Ородрет вздохнул, но то было скорее проявление вежливости. - Что ж, хорошо, что они согласны хотя бы на золото и драгоценности. Ведь Моргот, к примеру, в своей жестокости не удовлетворился бы всем золотом мира. А пока у тебя есть надежда. А что твой старший брат, Нельяфинвэ, вытерпел у него? Думаю, Куруфину придется легче. Ородрет прогонял от себя некую удовлетворенность происходящим, ведь казалось, что Куруфин сполна заслужил плен, да и в его мучения не слишком верилось: в последний раз родич показался совершенно лишенным совести и раскаяния. - Ещё бы были у меня эти драгоценности, - горестно вздохнул Морьо. - Уверен, будь в плену, к примеру, Питьо, нашлось бы больше желающих помочь ему, а Куруфин отчасти сам виноват в том, что у него не осталось друзей. Даже родной сын... - вздохнул он. - Ужасно. Знаешь, я помню его ребенком. Он был одиночкой, любил мастерскую и отца. Потеря отца его надломила, Ресто. Он никогда не был таким жёстким и холодным, поверь мне. Ородрет задумчиво посмотрел на Морьо. Куруфин не казался сломленным - напротив, он часто считал, что единственный вправе говорить от лица Феанаро, но этого Ородрет упоминать не стал. - Да, они ведь были во всем похожи. В том числе и в обуревающих их страстях. Мне не хотелось бы говорить "был" о твоем брате, и я верю, что он еще выберется из заточения. - Я уже не очень верю, - горестно сказал Морьо. - Когда везде натыкаешься на раздражение, скрытое под деланным сочувствием и тайным злорадством в связи с бедами Куруфина, уже и не знаешь, что делать. Спокойной ночи, дорогой кузен, - он поднялся и быстро вышел, пока Ородрет не успел возразить. Ородрет еще раз вздохнул. Он не любил чувствовать себя виноватым, но только так и ощущал себя большую часть жизни: сперва за смерть Финдарато, теперь за то, что не хотел помочь Куруфину. Ему не жаль было золота, но он колебался, не зная, будет ли это великодушием или очередным проявлением слабости. Морьо не спешил. Он болтал с Тьелпе, вроде бы обо всем подряд, но нет-нет, да и напоминал о сыновнем долге. Развлекал Финдуилас походами по саду и рассказами о погибшем Таргелионе в период рассвета. Ужинал с Ородретом, предаваясь воспоминаниям, в том числе и о доходах Аглона, что храбро оберегали границы. Но никогда не переходил грань, когда сочувствие и чувство вины могло перейти в раздражение, ловко меняя тему. Охотно ездил патрулировать границы и был на редкость доброжелательным. Но уезжать добровольно не выказывал стремления, а выгонять его никто не решался, поскольку Морьо словно чувствовал, когда Ородрет наберётся духу и предложит убираться вон, и первым заводил разговор о том, что ехать ему, собственно, некуда, они все же родичи и робко спрашивал совета, как бы помочь Курво.