Хранитель | The Keeper

Длинные коридоры оставались за моей спиной, и в то же время — будто бы бесконечно продолжались впереди меня. Газовые лампы освещали мне дорогу, пуская по полу длинные тени. Рядом шел Оминис. Нас быстрыми шагами вел вперед старый работник, лицо которого было какого-то землистого цвета. Видимо, на нем сказывалась сильная усталость. Нам нужно было подняться выше, на несколько этажей наверх. Пролеты лестниц. Пятый этаж. Наконец-то мы здесь. Залитая мягким зимним светом палата на двух человек, в которой Анна лежала одна, встретила нас теплым потоком воздуха. — Привет, когтевранцы! Анна не упускала ни одной возможности нас поддеть, не вставая с кровати. Хотя в следующую же секунду я поняла, что ей всё сложнее это удается. Она плавно начала подниматься, превращая свою медлительность в изящный жест, но я не дала ей закончить начатое и плюхнулась на кровать рядом с ней, стискивая протестующую Анну в объятиях. Я не могла не заметить, что когда-то наверняка прекрасное, а на момент знакомства со мной — просто красивое лицо Анны сейчас как будто стало еще тоньше, и даже обычная цепочка кулона на ее шее теперь казалась толстой и тяжелой. Но, Мерлин, как же я ждала этого момента. И мы принялись обмениваться и любезностями, и колкостями, и рассказывать последние новости и сплетни Хогвартса. По неизвестной причине, в последней категории Оминис отличался куда большей осведомленностью, чем я. Анна расспросила нас вдоль и поперек про все квиддичные матчи школы за всё это время, благо я подготовилась и принесла с собой записанные комментарии людей, которые действительно разбирались в игре. Я с удивлением обнаружила, что Пуффендуй всё еще лидировал. Мы с Оминисом сидели на пустой кровати, а Анна — на своей. Немного погодя достали карты: и волшебные, и магловские. Наказанием для проигравшего был честный ответ на совершенно любой вопрос, даже самый жесткий. Таким образом мы узнали, что Оминис не понимает, почему всем парням с курса нравится профессор Чесноук, что я ненавижу пауков, хотя и не боюсь их, и что Анна считает профессора Шарпа очень привлекательным, хоть и до омерзения требовательным. Из совсем странного: оказалось, что Анна однажды чуть не подожгла магазин «Круголетка» из-за стихийной магии, когда она узнала о проигрыше любимой команды, стоя около него, а Оминис несколько раз тайком прокрадывался в ванную старост и мылся в ней, хотя и не имел никаких полномочий, и его ни разу не поймали. Мы разговаривали несколько часов подряд, не замолкая ни на мгновение. И чем веселее и радостнее был тон разговора, тем дальше и глубже я падала в пропасть внутри себя, хоть и старалась этого не показывать. Я смотрела на Анну, на ее сухие губы, на ее тонкие руки и большие карие глаза, и в моей голове крутилась только одна мысль: «Я не бог. К счастью или к сожалению, я не бог». Я уже пробовала спасти Анну, тогда, летом, в Фелдкрофте, и чуть не разрушила ее личность своим смелым экспериментом. Я ведь даже не сказала ей об этом тогда, даже не спросила разрешение, а взяла и полезла к ней, пока она спала. Всё обошлось, и я почувствовала, почему я не могу этого сделать, и как сильно проклятье связано с ее душой… Но это было максимально безрассудно. Какая-то темная сторона меня не могла примириться с этим и поставляла в голову вязкие и тягучие мысли: «А ты ведь можешь оставить ее в живых. Можешь ведь». Могу. Это правда. Только ценой за это будут ее стеклянные сухие глаза, какие были у Поппи Свитинг после жесткого вмешательства. И душу Анны будет уже не собрать обратно. Она будет жить, но будет жить в пустоте. Не имею права так делать. Не бог. — Элла, ты слушаешь? — Да, да… — проморгалась я. — Полностью согласна. Я это, я просто… Проголодалась, да. Оминис сказал мне, чтобы я пошла и поела первая, а он — после меня, и тогда и Анна не будет скучать, и мы с ним успеем перекусить до отъезда. Я поднялась на шестой этаж, который был полностью занят больничным буфетом, и заказала себе пару бутербродов с маслом. Я сидела и смотрела в резное окно, помешивая чай ложкой, и думала о том, чтобы выпить его не торопясь. Дать им немного времени побыть друг с другом. Пациенты больницы и редкие посетители сидели за множеством квадратных столов, и одну категорию ведьм и волшебников было очень легко отличить от другой. Возможно, дело было в том, что сюда приходили только те пациенты, кто мог сделать это сам, а остальным еду приносили в палату. Острые и опасные случаи были просто скрыты от моих глаз за множеством белых дверей на каждом этаже. И поэтому «местные» выглядели очень расслабленно, будто по-домашнему, покачивали ногой с мягким тапком и точно знали, что заказать. С грустью отогнала мысль о том, что Анна, скорее всего, уже не ходила сюда. Когда, как мне показалось, прошло уже достаточно времени, я вернулась в ее палату и обнаружила их двоих явно в середине какого-то разговора. Но почему-то при мне они быстро его свернули и заметно перекинулись на другую тему. — Ладно, я тоже пойду поем, — кивнул Оминис и вышел в коридор. И я расслабленно плюхнулась на кровать рядом с Анной, на которой она располагалась то ли то сидя, то ли лежа, опираясь на большую подушку у изголовья. Она жестом поманила меня к себе, и я сразу поняла, что она имела в виду. Я положила голову на ее колени. Анна стала заботливо переплетать мои волосы, то создавая из них косички, то снова аккуратно расчесывая их пальцами, прямо как тогда, летом, в Фелдкрофте. — Ну и как у вас дела с Оминисом? — спросила Анна. — Хорошо, — ответила я и увела глаза в сторону. — Понятно, — усмехнулась Анна. — А что там интересного про твоих соседей? — попыталась я переключить тему немного неловкого разговора с себя на нее. — Баш на баш, ты уже упустила свой шанс узнать! — подразнила меня Анна. И мы болтали обо всем на свете, то подробно разбирая любовные дела, то укатываясь в какие-то серьезные темы, то соскакивая с них на шутки, то снова возвращаясь к ним и пытаясь донести друг другу что-то важное. Мне было очень легко с ней, и вместе с тем я чувствовала, будто время уходит, а я до сих пор не сделала чего-то, что должна была. — Слушай, — серьезно посмотрела на меня Анна. — У тебя такое лицо, будто ты хочешь меня о чем-то спросить, но стесняешься. Я, конечно, не легилимент, но эта мысль у тебя на лбу написана. Вопрос действительно был. Он появился у меня буквально вчера, когда я случайно примерила на себя ее шкуру, и мне она не понравилась. — В общем-то… Да, есть такое. Могу задать тебе один странный вопрос? Сразу извини, пожалуйста, если он тебя заденет. Я бы не хотела этого. Мне просто… важно. — Слушаю? Я поджала губы. Не хотелось обвинять в чем-либо болеющего человека, тем более, что я сама чуть не оказалась на ее месте. Как вообще можно задать этот вопрос корректно? «Что было у тебя в голове, когда ты решила покутить с Гарретом и Дунканом вместо Оминиса?», — ага, звучало очень мило и заботливо. Но что-то внутри подсказывало, что мне нужно об этом спросить. — Та ситуация с Оминисом… Знаешь, я недавно чуть не попала в похожую. По случайности, ничего такого, но это довольно странно выглядело. Я так перепугалась, так неуютно было. И… Я вспомнила… Мне стало интересно спросить тебя, почему. Я хочу понять тебя. Анна вздохнула и посмотрела в сторону окна. Теплый зимний свет, когда солнце так низко над горизонтом, делал ее лицо не таким бледным. — Потому что я плохой человек, устроит тебя такой ответ? — Очевидно, нет. Анна закрыла глаза и улыбнулась. — Хорошо. Я могу попробовать объяснить тебе, но мой ответ будет длинным. — Я вся внимание, — ответила я, поворачивая голову в ее сторону. Анна убрала руку с моих волос и положила ее себе на живот, как бы обнимая себя. Я приподнялась и перевернулась на локти, упираясь щеками в ладони и заглядывая в ее лицо. — У тебя было чувство, что мадам Пат всегда защитит тебя? Я задумалась над этим неожиданным вопросом на одно долгое мгновение. Было ли? Пусть мы с мадам Пат никогда не были особенно близки, пожалуй, на каком-то глубинном уровне я всегда знала, что она желает мне добра и обязательно защитит меня так, как сумеет. И не только потому что она дала обет. Она должна была просто дать мне дожить до момента, когда я буду готова уйти от нее сама, только и всего. Она могла запереть меня в доме, как запирали Амита его родители. Но она поступила по-другому, по-своему. Никто не просил ее учить меня стрелять из магловского оружия в тире. А я только сейчас поняла, что так хорошо управлялась с атакующими заклинаниями только поэтому. — Да, у меня было такое чувство. — А у меня его никогда не было. Пока одна часть меня активно сочувствовала Анне, а другая интересовалась, причем это тут вообще, Анна продолжала. — Ты же знаешь, что мои родители умерли, еще когда я была маленькой, да? А Соломон хоть и был ко мне расположен, да и учил меня всему, он… Он был очень импульсивным и нестабильным. Видимо, его расшатала работа в аврорате. Такую жуть рассказывал, никому не пожелаешь. И... Мы никогда не знали, будет ли он в хорошем расположении духа и почитает нам сказки у камина вечером, или же снова напьется и будет орать. Сломает что-нибудь в доме. Мы знали, что на самом деле мы не можем на него положиться. Что мы сами за себя. Я не могла не отметить, как быстро Анна переключилась в своем рассказе с «я» на «мы», но я изо всех сил отгоняла мысли о втором близнеце и внимательно слушала ее. — Так и получилось, — продолжала Анна. — Что привычка думать только о себе укоренилась в сознании. Не потому что я не любила окружающих, нет. А потому что не ждала от них любви к себе. — Ох, Анна… Я поймала ее тонкую руку и погладила ее. Несколько мгновений она принимала мои успокаивающие поглаживания, а потом ее рука мягко выскользнула из моей. — Да, вот так. И когда Оминис сказал мне, что он не уверен… Я чувствовала себя такой убитой, ты не представляешь. Будто первый раз в жизни у меня появилась какая-то надежда, что меня примут и полюбят, и она тут же разбилась вдребезги. С одной стороны, я понимала, что он не хотел обидеть меня этим, но с другой стороны… Я не могла отделаться от противной мысли, что мне всё это нужно больше, чем ему. Мне срочно нужно было найти любовь хоть от кого-то. В любом виде. Я просто не думала о нем в этот момент. Его будто бы не существовало, и я была наедине со своими мыслями. Мы с Себастьяном потом много разговаривали об этом, и он сказал, что прекрасно меня понимает, потому что он такой же. В горле стоял ком. Я постаралась выровнять свой голос. — Но сейчас ты другая, Анна. Ты добрая, душевная… Мне кажется, ты очень много думаешь о других. Я понимаю, что я и не знала тебя прежнюю, но твои слова и рассказы Оминиса, и то, какая ты сейчас…. Это как будто два разных человека. — Ты права, так и есть. Но это не моя заслуга. Когда меня прокляли, я увидела, как одна моя выходка изменила жизни близких мне людей навсегда. Я видела, как они страдают. Я поняла, что я уйду, а они останутся, и им придется с этим жить. — Выходка? — уставилась я на нее. — Ты не знаешь подробностей, — грустно посмотрела она на меня. — Я сама виновата в проклятии. — Не может такого быть… Анна усмехнулась и выровняла спину, вытягиваясь в струну и опираясь на изголовье кровати. — Может, Элла, может. Я сунулась в эти руины рано утром, пока все спали. Я слышала, что там какой-то шум. Я думала, что я самая крутая и справлюсь сама, и не стала никого будить и звать на помощь. Это всё произошло только из-за меня. Соломон мертв, Себастьян в тюрьме. А я могла просто вовремя разбудить их, понимаешь? — Ты не виновата, Анна. Никто не может быть виноват в том, что его прокляли. — Хорошо, на мне есть часть ответственности за это. Лучше? «Лучше», — подумала я, но не стала отвечать ей вслух. Потому что это ничего не меняло. — Кто знает, — продолжила она. — Может быть, если бы не я, Себастьян никогда и не стал бы… таким. Нет, не подумай, вот тут я его ответственность не забираю. Большой мальчик, как-никак, — она наклонилась и почесала нос. — И я до сих пор скучаю по Соломону. Он хоть и вел себя как гриндилоу временами, но всё-таки я его любила. В тот раз я решила поступить наоборот и позвать его на помощь. Я не знала, что всё так повернется. Хотя… в общем-то, они всю жизнь цапались. — Жаль, — ответила я после паузы. — «Жаль», — закатила глаза Анна. — Скучаю по этой веснушчатой жопе, не могу. Хотя я тоже проголосовала за то, чтобы его сдать. Вот и наказала таким образом нас обоих. — Но почему тогда? — Оминис сделал правильно, что решил изолировать Себастьяна. И от общества, и от самого себя. В тюрьме он себе не навредит. Да, три года, это много. Но он должен столкнуться с последствиями своих поступков. Я хочу надеяться, что его настигнет то же озарение, что настигло меня. Главное, чтобы он не умер от своих глупостей, и дал спокойно умереть мне. Только бы он не умер, этого я боюсь больше всего на свете. Пусть сидит там запертый, зато живой. Обещай мне приглядывать за ним, когда он выйдет, хорошо? — Хорошо, — тихо ответила я. Ком внутри разросся до такого размера, что с каждой секундой всё отчетливее превращался в тошноту. Воздух перестал заходить в легкие. Я почувствовала, что мои стопы будто окунули в ледяную воду. Я села на кровати и отвернулась от Анны, чтобы она не видела моего лица. — Мне нужно в уборную… — едва выдавила из себя я. — Да-да, конечно, прямо по коридору. Ноги сами принесли меня к крохотному умывальнику, и я облила свое лицо холодной водой. Только она уже не могла помочь остановить горячие слезы, которые лились из меня как из фонтана в виде виверны. Хотя бы не показала их Анне… Если у Оминиса и Анны были свои, пускай и странные, запутанные и неоднозначные причины посадить Себастьяна, которые на самом глубоком уровне парадоксально сводились к заботе о нем, то со мной всё было не так. Моя причина была куда проще и ниже. Страх. Мной всегда двигал страх. Я приняла это решение на эмоциях, в тот день, когда поняла, что не способна использовать непростительные. Я подумала, что нужно быть законченным чудовищем, чтобы быть способным на это, и даже пример Оминиса под рукой не заставил меня усомниться в этой мысли. И я еще не знала, что мои моральные качества здесь ни при чем, и мне просто мешал заряд Древней магии. Страшная правда заключалась в том, что в тот день я не действовала из благих побуждений. Я не думала о том, как будет лучше для Себастьяна. Я не уверена, что я думала о судьбе мира. Как будет правильно, и как — нет. Я просто испугалась его силы. Я была способна на самые худшие вещи именно из-за страха. Каждый раз. Например, мне никогда не приходило в голову вытащить воспоминание о битве с Руквудом и посмотреть его в омуте памяти. Всё ли было так, как я это запомнила? Точно ли у меня не было другого выбора, кроме как убить его? И не важно, было ли решение сдать Себастьяна правильным. Не важно, какой там сам Себастьян, тотально злой или просто потерянный. Важна только настоящая причина, по которой я это сделала. И она меня не красила. Я подняла глаза на маленькое зеркало над умывальником. И вот она. Элла Грей. Убийца, трус и предатель. Распухшее лицо с поросячьими розовыми щеками. Сопливый нос, свидетельство бесконечной жалости к себе. Хватит. Хватит. Столько раз посыпала голову пеплом, что аж волосы были пепельные. Пора учиться жить с последствиями своих поступков. Пора взрослеть. Я собрала низкий пучок и зачесала выбивающиеся пряди. Несколько раз умылась холодной водой, закрыла глаза и начала глубоко дышать. Всё. Спокойно. Побудь с Анной. Выслушай Анну. И постарайся выполнить обещание. Я вышла из уборной и побрела назад, в палату Анны, шагая по длинному коридору в свете ламп. В сторону уборных медленно двигался старый человек в фиолетовой мантии и тюрбане, из-за которого он издалека напомнил мне Сана Бакара. Так как это был этаж для пациентов с недугами, связанными с заклятиями, я постаралась не пересекаться с ним взглядом. Этот человек мог страдать как от порчи, так и от потери рассудка. Старик шаркал своими тяжелыми тапочками по холодному полу коридора и двигался мне навстречу. И чем ближе он был, тем более отчетливо я понимала, что он смотрит прямо на меня. Я подняла голову. Черные глаза, обрамленные большим тюрбаном, съехавшим почти до бровей, заглядывали в мое лицо. Но совсем без интереса, не изучая меня как случайного прохожего, а так, будто бы он знал меня уже сотню лет. Старик остановился передо мной. — Заботься о мире, девочка. И он побрел дальше. Не совсем понимая, что это было, я вернулась в палату к Анне, где уже сидел и ждал меня Оминис. — Элла, у нас десять минут, и нам пора на вокзал. И мы потратили эти бесценные мгновения на шутки и подколы, на теплые объятия маленьким хороводом, стоя втроем посреди палаты, и на наставления от Анны, как именно мы должны оторваться в Хогвартсе вместо нее. И там были такие идеи, что Гаррет Уизли отдыхает. Ответив ей, что мы ничего не обещаем, но благодарим за наводку, мы долго-долго прощались и собирались уходить. Оминис вышел в коридор. Я уже повернулась, чтобы последовать за ним, но Анна поймала меня за руку. — Элла? — Да? Она заглянула мне в глаза. — Он счастлив с тобой? — Я работаю над этим. — Умница, — ответила Анна и потянулась ко мне, поцеловав меня в щеку. Белая дверь закрылась за моей спиной, громко хлопнувшись об дверной косяк из-за сильного потока воздуха. Мысль, которая пришла так же резко и громко, заставила меня упереться пустым взглядом в противоположную стену коридора. Это ведь была исповедь. Анна считала, что она больше не увидит меня.