Золушка

Милохина похитили — и это однозначно было проблемой. Серьёзной, неотложной, мерзко стучащей по вискам, раздражающей, как настойчивый комар в полной тишине. Его планы, выверенные и аккуратно выстроенные, начали рушиться из-за этого несчастного мальчишки, который знал слишком много. Возможно, он действительно подпустил его к этому слишком рано. Поверил, что Даня справится, что можно на него положиться — и теперь за это приходилось платить. Когда он его подобрал, тот был идеальным сырьём: растерянный, обозлённый на мир, готовый принять любую структуру, лишь бы его не выбросили обратно в одиночество. Из такого материала слепить верного исполнителя, даже преемника — проще простого. Он воспитывал его с холодной требовательностью: учил молчать, когда хочется кричать, действовать, когда дрожат руки, и мыслить, как взрослый. Басков тренировал его как оружие, идеальный инструмент, подстроенный под него самого. Всё шло по плану, пока однажды его не схватили. Легко. Глупо. Почти по-детски. Шавка Пейтона оказалась не такой бесполезной, как изначально считал Николай. Этот новый мальчик — растерянный, как птица в клетке. И всё же — именно он, этот неумелый и неприспособленный, сумел встать между ним и полной победой. Не он один, конечно. Какая-то девчонка, очередная подстилка мафиози. Это ужасно злило, просто выводило из себя. До трясущихся пальцев и спазмов в челюсти. Как могли два разочарования, не достойные даже стоять так высоко в преступном мире, разрушить такую сложную, аккуратно построенную им фигуру? Ведь всё же должно было быть иначе. Он вложил в Милохина годы. Точил его, как клинок. Закалял, формировал. И всё только для того, чтобы этот клинок выбили из рук одним примитивным ударом. Стыдоба, да и только. Чувство было мерзкое, липкое, как будто он — мать, а его нерадивое дитя стащило семейную реликвию и сбежало на улицу. И пусть он понимал, что это — всего лишь просчёт, всего лишь переменная, которую можно контролировать… Всё равно было больно. Не из жалости. А из отвращения: ощущение ошибки, которое он ненавидел сильнее любой вражеской пули. Что ж. Стоило придумать план по возвращению своего сокровища на его истинное место и после обязательно отполировать этот алмаз до совершенства, чтобы он, наконец, превратился в драгоценный бриллиант, что будет бесценным. Такой, который будет ему полезен. Басков надеялся, что его верная собачка ничего не разболтает мафии. Да, он ведь учил его, что собак, которые слишком много лают, затыкают. Пропитанный идеями Баскова, у Милохина не могло бы и мысли возникнуть о том, чтобы взболтнуть лишнего. Голос, будто родительский, засел у мальчика в голове уже давно. Твердил, как делать правильно, а как — нет. Только вот он никогда не знал, что на самом деле сказал бы настоящий родитель. Тот, что будет любить ребёнка, несмотря ни на что. Да чего уж там. Сам Басков тоже не знал. Иногда покровительство над Милохиным навевало воспоминания…

***

Стол был ужасным укрытием — щели между ножками почти ничего не прятали, и если бы отец вдруг зашёл сюда, он увидел бы его сразу. Но всё равно это хоть немного помогало почувствовать себя в безопасности. Как будто сам этот старый, облезлый кухонный стол, покрытый пятнами от горячих кастрюль, был крепостью, куда взрослым нет входа. Детям его возраста ведь свойственно строить всякие шалаши, так ведь? Домашнее задание по арифметике лежало рядом, вяло подсвеченное слабой лампочкой, которая мигала время от времени. Не то чтобы она сильно была нужна — просто под столом хотелось чуть больше света при письме. Открытая тетрадь перед мальчиком, на ней уже записана сама задача — несколько цифр, наивная попытка сделать вид, что всё нормально. Что он просто учится, просто делает уроки, а не прячется здесь, стараясь не дышать слишком громко, дабы не навлечь на себя гнев отца, который думал, что ему всё можно. Пенал стоял справа, как учили в школе: организованно и дисциплинировано. Аккуратно, по-детски, он выводил цифры — старательно, чтобы руки не дрожали и карандаш не царапал бумагу слишком сильно. А на фоне, из соседней комнаты, доносились крики и удары. Иногда глухие — тяжёлый звук кулака, который врезается в чью-то спину или живот. Иногда — звонкие шлёпки, наверное, пощёчины. Эти звуки он знал наперечёт, умел их различать. Иногда в перерывах наступала такая странная тишина, что казалось, будто весь дом замер. И в эти секунды он боялся больше всего — потому что в тишине было что-то ещё более страшное, чем в криках. Что-то тяжёлое и безысходное. Ведь он прекрасно знал силу своего отца и потакание ему матери. Маленький Коля сделал вид, что не слышит. Так всегда легче. Цифры в тетради — это порядок. Это решение. Это результат. Их можно посчитать, сложить, перенести. А всё то, что кричит за стеной, — невозможно рассчитать. Оно всегда происходит, даже если ты ведёшь себя идеально. Мама никогда не вела себя неправильно нарочно. Несмотря на это, отец находил к чему придраться и без зазрения совести бил. Бил сильно, как умел. Как того научили в армии. И несмотря ни на что, намеревался вырастить из сына настоящего мужчину, который в нужный момент поставит непокорную женщину на место. Коля слышал плач матери, и ему определённо было жаль маму. Однако если это делал отец — значит, всё было правильно. Он её воспитывал. И даже если она вела себя идеально, значит, этого всё равно не было достаточно. Значит, можно было сделать больше. Ведь его тоже наказывали, даже если он принёс домой в дневнике несколько пятёрок, но на уроке литературы ему сделали замечание. Правильный мужчина воспитывает семью. Правильный мужчина — сильный, и им можно гордиться. Отцом гордились все соседи. Всё же бывший заместитель командира дивизии в военном училище. Сына растит, и жена отличная. Да, стены, конечно, тонкие, и частенько слышно ссоры, но бьёт — значит, любит! Руки прикладывает — значит, всё равно на жену не наплевать. А так — это забота. Стыдно не знать. Почему-то нынешний Николай, вспоминая это, испытывал смешанные чувства. С родителями он уже давным-давно не общался, однако и арифметика, и устои отца ему сильно въелись в мозг. И спустя какое-то время он перенёс эти устои дальше — на улицу. В то время один его товарищ притащил Колю, уже более взрослого, но всё ещё подростка, в банду. Это была кучка пацанов, у которых в глазах блестела злость, не притуплённая страхом. Они не боялись ни прохожих, ни ментов, ни последствий. Они втягивались в разборки на остановках, разбивали другим носы, воровали кошельки у зазевавшихся и сигареты из ларьков, устраивали свои «учения» в подворотнях. Кидались пафосными фразами о том, какие они бесстрашные и неубиваемые. О том, что они друг за друга. И Коля на удивление быстро стал одним из них. Своим. В этой агрессии, в этом мятежном и жестоком порядке он нашёл то, чего не было дома — контроль. Понимание, кто кому должен. Кто сильнее — тот и командует. И Коле это подходило.
Здесь всё было честно — даже если больно. Особенно если больно.
Там, где раньше он дрожал от страха в углу кухни, теперь он сам шёл вперёд и бил первым. И не столько потому, что хотел бить — а потому что знал: если не ты, то тебя. Как будто на улице он уже не был беззащитным зверьком. Он был волком, способным рвать. И в один момент — даже убивать. Тогда он совершенно не думал о морали и принципах, постепенно становился всё более жестоким. А дома мама плакала всё больше. Теперь не только из-за мужа, но и из-за сына. Плакала часто: пока он спал, пока стояла у окна, пока мыла посуду. Но иногда — в открытую. Становилась перед ним на колени и навзрыд молила: — Пожалуйста, Коля, остановись. Ты же не такой. Перестань драться, перестань красть, перестань… убивать. Остановись, сынок. Прошу. Осознай, что ты делаешь зло… Но всё это он пропускал мимо ушей.
Да что этой женщине, которую даже собственный муж не выдержал и спился, знать? Если бы взрослый Басков встретил себя из того времени, он бы точно побил мелкого засранца за такое. Чтобы выбить из него эту мерзкую браваду. Потому что он бы всё отдал, лишь бы не найти в один из таких вечеров мать в петле. Посреди тихой-тихой комнаты, где не осталось ни криков, ни споров, ни слёз. Ни жизни. Он никогда никому не рассказывал, как долго смотрел на неё, прежде чем понял, что она уже не просит прощения. И никогда больше не попросит. Осознание ударило в голову: она этого не заслужила. Всегда плакала и так часто молила о милости с их стороны, хотя не должна была. Она была доброй, любящей, слишком мягкой, может, слабой, но не виновной.
И тогда Коля осознал, что не только отец обрёк её на страдание. Он сам, её сын, с самого детства, вырос точно таким же. Жестоким и эгоистичным. Считал, что мстит отцу, становясь сильным, но на деле просто продолжал его дело. Делал ей так же больно, как и её муж. Притащил домой запах чужой крови, грязные деньги. Он не защищал её — он отравил её последние годы. И в ту страшную минуту, когда Коля стоял в той мёртвой, тихой комнате, с верёвкой и телом, таким изношенным и неживым, — в груди всё перевернулось и смешалось. Гнев на отца. Презрение к себе. Страх от того, что уже нельзя вернуть. Отвращение к самому себе стало новым чувством, и вместе с ним пришла давящая пустота в груди. Он вплёл мать в этот мир и позволил ей сгореть в этом аду, под гнётом самых близких ей людей. С тех пор Николай и решил: в преступности могут быть свои законы, но невиновные должны быть в безопасности.
Если он не смог защитить свою мать — то хотя бы больше никто не должен пострадать от чужих войн.
А ради порядка и чёткой границы между миром грязи и миром людей — он был готов на всё. Даже на то, чтобы стать чудовищем.

***

Специалисты Баскова уже на протяжении часа безрезультатно пытались отследить жучок, прикреплённый к Милохину. Однако мафия Пейтона оказалась на удивление подготовленной. Сигналы извне глушились слишком хорошо — ни одна попытка перехвата не дала внятного результата. Это злило, — но Басков, как всегда, сохранял хладнокровие. Упрямство в таких вещах было для него тратой ресурса. Если один путь не работает — ищем другой. Спокойно и расчётливо, без лишней суетливости. Она мешает процессу. Им не удавалось определить, где расположен сам штаб мафии — Пейтон, как ни странно, скрывал его кропотливо и, надо признать, успешно. Но удачной для Николая оказалась не только маскировка мафии. Фортуна улыбнулась ему: один из его шпионов заметил Никиту в обычном городском кафе. Приказ быстро был передан. Басков был намерен в этот раз сделать весомый шаг навстречу истреблению очередного паразита в мире преступности. Целый удар, который будет нести за собой нечто большее, нечто масштабное. Он собирался сокрушить не просто мафию — а вырезать опухоль, которая, как он верил, разрасталась в теле общества. Наконец-то убрать мозолящую глаза, беспринципную шайку, для которой насилие — повод похвастаться, а жестокость — часть эстетики. Те, кто выставлял убийства напоказ, не скрываясь, без стыда, даже с гордостью давали поводы новостным каналам говорить о «ночной перестрелке в центре» или «случайной гибели прохожего». Они не прятались — и это было самым отвратительным. Такие не имеют права сосуществовать с обычными людьми. Не просто рядом, а на одной земле. Такие должны попадать в ад — и там платить за свои грехи. Гореть в котле и страдать во имя всех невинных, кого они погубили. Это было единственным справедливым концом для таких, как Пейтон. Тех, кто не только грешат сами, но и ведут за собой огромное количество людей, сводя их к греху. Демон воплоти. И Пейтону очень шло это имя. Грехов ему искуплять — сколько свет не видывал. Он был вирусом, который Басков хотел вытравить до последней клетки. Не из мести. Не из зависти. А потому что если не он — никто не сделает этого так, как надо. Без лишнего шума, без трагических речей. Просто — точно, быстро и навсегда. Пока Пейтон играл в романтику и управление, Басков готовился стереть его имя с подземных улиц этого города.
И всю его мафию заодно. План уже пришёл в действие, а Басков, в предвкушении, представлял, как в мире в один момент станет на одну организацию ублюдков меньше, и ходить по планете станет чуть безопаснее для людей, что никогда не выбирали путь насилия.