Золушка

Внутри всё бурлит и перемешивается слишком быстро, меняя одну мысль другой. В стену опять что-то летит, а последний пинок приходится на несчастное, ничем не заслужившее такого насилия кресло. После чего обмякшее тело опускается на диван, тяжело дыша. В голове не становится тихо, но и разобрать мысли не получается. Третий день без сна сказывался и на психике, и на физическом состоянии. Кабинет, перевёрнутый вверх дном, был очень несвойственным зрелищем, особенно когда это был кабинет, казалось бы, вечно идеального босса мафии. И как удачно этот бардак отражал то, что было в его голове. Раньше он и представить себе не мог, чтобы он когда-нибудь в порыве эмоций разбросал кучу важных бумажек и устроил подобный беспорядок. Однако вот он сидит на краю дивана, почти с дрожащими руками смотрит в пол и пытается навести порядок в голове, а потом, когда решит этот вопрос, — и в кабинете. Но разложить всё по полочкам внутри оказывается долгой и, по всей видимости, гораздо более сложной работой. Казалось бы, ещё недавно он был близок к душевному спокойствию — ведь поймали их врага. Но теперь босс мафии был не в состоянии даже выйти из тёмного кабинета. А темный он потому, что книга минут пять назад прилетела прямо по цели — в лампу на потолке. Осколки немного поблескивали от света луны из окна. По полу были разбросаны продолжения книги — которой посчастливилось летать, — и другие романы, детективы, хорроры на любой вкус и цвет. Хотя времени на их прочтение у него никогда особо не было. Он скорее занимался документами, которые хранились в том же самом шкафу, но теперь благополучно мялись вперемешку с литературой где-то в ногах. Маленький опрокинутый журнальный столик чудом уцелел — спасало прочное качественное стекло. В общем, опрокинуто там было на самом деле почти всё, и, к сожалению того, кто занимался планировкой, очень многое было попросту разбито. Внедрять столько стекла в этот кабинет было и правда плохой идеей. Мда. Тот, кому эта комната принадлежала, совсем не задумывался о её сохранности — ведь на первом месте были другие мысли. Парень, с которым он познакомился будто совсем недавно. Он был до смешного неловким и тем самым завораживал, когда они впервые встретились, был простым парнем из самолёта — симпатичным парнем в беде, стереотипной блондинкой из ситкомов в перемешку с типичной диснеевской принцессой: глупой, от того комичной и в большой беде. И заинтересовал его этот парень почти сразу. Почему-то растерянный и не знающий, что делать, юноша вызывал симпатию с первого взгляда. И чем дольше он находился рядом, тем больше тянулся к его компании. А чем дольше он находился рядом, в их спокойные моменты — без стрельбы, без криков, без планов на убийства и побеги, — тем больше в его присутствии ощущалось что-то человеческое. Простое. Он мог просто сидеть напротив, обхватив ладонями чашку чая, и этого хватало, чтобы пространство переставало казаться холодным. Со временем эта тяга стала чем-то большим, чем просто желание поговорить или отвлечься. Это стало привычкой — почти зависимостью. Тишина с ним не тяготила. Молчание было не неловким, а тёплым. Он стал его спасательным кругом в мире жестокости и угроз, и чем больше дней проходило, тем труднее было представить, как же он раньше обходился без этих коротких, незаметных, но бесценных моментов рядом с этим парнем. А потом… они начали общаться и проводить время не только за завтраками, но и за совместными просмотрами сериалов, обсуждать их. И Пейтон правда очень хотел выйти с ним на прогулку, устроить свидание. Хотел сделать так, чтобы они могли быть вместе. Не сделал. И это была только его вина, что всё получилось вот так. С самого рождения его воспитывали как будущего мафиози. Лидера. Отец всегда учил его строгости и намекал, что свободного времени у него быть не должно, ведь он сам должен быть ответственным боссом. Каждый день должен быть заполнен: тренировками, планами, деловыми встречами, наблюдением за людьми. — Если хочешь, чтобы тебя слушали, — говорил он однажды, сжимая его плечо, — сначала научись слушать себя. А потом — глушить себя, если это мешает делу. И, к сожалению, при виде, казалось бы, случайного парня из самолета он не смог глушить. Внутри всегда было тепло от присутствия его нового сожителя, но тошно от самого себя. Ему, как бы клишированно ни звучало, такое чувствовать было нельзя. И он бы хотел себя обманывать, отрицать, лишь бы отказаться от слабости к парню, однако каждый раз это заканчивалось какими-то всплесками раздражения на подчинённых. Даже Визз делала ему замечания по этому поводу. Отец отнимал у него время — методично, без остатка, как будто любовь или дружба могли ослабить будущего лидера. Он не давал даже подумать об отношениях, как будто сама идея привязанности была чем-то грязным и опасным. И в то же время — лицемерно, даже гордо — демонстрировал сыну свою «идеальную» любовь. У него была жена, женщина, которой все восхищались: спокойная, сильная, с живыми глазами и почти материнской заботой в голосе. Та, кто без колебаний бросилась бы под дуло, под нож или под пламя — лишь бы защитить мужа. И он, в свою очередь, сделал бы то же самое. И умерли эти голубки до ужаса романтично — в один день, из-за своего рвения спасти друг друга. Пейтону тогда было всего пятнадцать. Оставшись сиротой, он понял, насколько шатким был его статус. Смерть родителей была трагедией, но ещё большей болью стала тишина мафии после похорон. Не все хотели видеть малолетку во главе организации. Для кого-то он был мальчиком с красивым наследием, но без зубов. Ему пришлось исчезнуть. Месяц, может два, — он шлялся по переулкам, ночевал на бетонных ступеньках, ел с рук и жил как дикое животное. Иногда за ним охотились — «проверяли на прочность», как говорил один противный старик с грязными руками и цепким взглядом. Никто не хотел спасать его, ждали, когда он умрёт. А псы на улице очень живучи. Когда он вернулся, занял своё законное место, радикально убрал тех, кто был нелоялен, и начал новую эру для мафии. Поставил её снова на ноги. Он смог. Смог. Но не смог защитить его…? Настенные часы тикали так тяжело, казалось, во всём этом бардаке часы были нетронутым источником постоянства и порядка. Но они поселили лишь больше тревоги внутри и заставили стучать по полу ногой в такт тиканья. Да, время шло. Его ждали снаружи, и хотел Пейтон этого или нет, нужно было выходить и разбираться с делами. Нельзя всё оставить на самотёк и надеяться на чудесное решение всех проблем. Подниматься было тяжело. Ещё тяжелее было убрать с лица растерянность и казаться собранным. Однако у него не было выбора. Ноги были ватными, и стабильности в шагах было мало из-за обыкновенной усталости. Но босс должен выпрямить спину и постараться не щуриться, как кот, когда свет бьёт по непривыкшим глазам. Пейтону хотелось бы выключить все лампы в здании: уж слишком эти яркие лучи раздражали его глаза. Но, как ни удивительно, они были в каждом из многочисленных коридоров, которые он проходил. Один за другим, и вот босс мафии уже перед дверью, за которой сидит Милохин. Перед дверью — Виз. Она оглядывает Пейтона с ног до головы, замечая его явно потрёпанный вид, но никак это не комментирует. Только кладёт руку на плечо, как будто успокаивая. — Босс, постарайтесь. Если что, я рядом, — Виз протягивает ему жучок, намекая, что в случае чего она всё слышит. Пейтон лишь кивает и крепит его себе куда-то под воротник. Он без слов убирает руку Визз с плеча, намекая, что ему не нужна эта «поддержка» от неё. Он сам со всем справится. После двух поворотов ключа в замочной скважине дверь под лёгким толчком Пейтона открывается со скрипом. Свет… свет в этой комнате ещё хуже, чем во всех коридорах мафии: ещё более яркий, да ещё и грязный, как будто болезненный зелёный. Но это далеко не самое важное. Сейчас в центре внимания, и — как удачно — в помещении сидит Даня Милохин. В середине, за столом: он сидит с взглядом, будто Пейтон убил всю его семью. Ах да, у него действительно нет родителей — какое совпадение! Но это точно не к Пейтону. Пейтон медленно переступил порог, не отводя взгляда. Комната казалась суженной от напряжения, и каждый шаг отдавался эхом в этом мигающем свете. Милохин поднял голову ровно в тот момент, когда Пейтон, подобрав полы так и не снятого со вчерашнего дня плаща, занял позицию напротив Дани. Их взгляды встретились, и пока Милохин всем своим видом пытался дать понять, что он не откроет рот по своей инициативе, Пейтон пытался собраться с мыслями. Голова плохо работала после бессонных ночей, и внутри всё скрутилось. Однако он, по крайней мере, старался не кривить лицо перед врагом. — Кхм… — Пейтон прочистил горло, как бы сигнализируя, что вот-вот начнёт говорить. Но продержал этот момент слишком долго, создавая неловкость. Да, неловкость на допросе. Босс мафии вздохнул: — Сразу к делу. Один ваш парень сказал, что у вас есть шпионы в мафии. Ты ведь понимаешь, что мы такое не собираемся оставлять так просто? Из-за усталости его голос был мягким, и эти формулировки звучали слишком вежливо. — Хм. Да в мафии полно крыс. Одной больше, одной меньше. Какая разница? — Милохин пожал плечами. У Пейтона не было ни времени, ни сил на это. Слишком долго его терпение испытывали в последнее время. Он достал пистолет из своего плаща и без лишних колебаний выстрелил Милохину прямо в запястье. — Блять! Да ты… пидарас ебанный! — Даня стиснул зубы. От руки шла жгучая боль, и на стол для допросов пролилась кровь. — Тварь. — Мгм. А ещё кто? — мафиози облокотил голову на ладонь. — Короче, не важно. Вопрос простой: «Кто шпион?» — Да в душе не ебу! Чё у меня списки с собой есть, думаешь?! — Милохин шипел от боли, пытаясь как-то остановить кровь подручными материалами. Под рукой, кстати, была только вторая рука. Пейтон понял, что, к сожалению, в этом действительно есть смысл, но ведь он должен был знать хоть кого-то из них в лицо. Возможно, всё же придётся вытягивать из него информацию проверенным путём. И, как ни странно, после одного тяжёлого удара прямо по месту выстрела на запястье Милохина тот решил говорить: — Ай! Эндрю Нойлз! Нойлз, услышал?! Он шпион! Руку Пейтон сразу же убрал, брезгуя кровью Дани. Даже после того, как он вытер её платком из кармана, кровь уже не стиралась до конца. — Кто ещё? — голос Пейтона наконец вернулся к строгому тону, каким он и должен быть. Таким, что бы дать понять врагу, что в случае чего он не пожалеет пуль, чтобы прострелить ему не только запястье. Но неожиданно на лице Милохина возникла подозрительная ухмылка. Он точно что-то задумал — это выражение лица не предвещало ничего хорошего. — Да, есть один предатель, не наш, но знаю, что и не ваш человек. — Как бы специально интригуя, Даня посмотрел Пейтону в глаза, ища сигнал: «Говори». И он его дал. Так серьёзно и устрашающе выгнул бровь, будто не Милохин закинул эту удочку, а сам Пейтон решил, что ему нужна информация. — Ох, видишь ли, твоя верная, смелая Крис не такая уж и верная. Она… ведёт себя как твой самый преданный агент, всегда первая на задании, всегда готова прикрыть твой тыл, — Милохин говорил свежим, уверенным голосом. — Но за этой ширмой скрывается другой хозяин. — … — Пейтон скривил лицо. — Ты аниме пересмотрел, кукловод? Говори адекватно, чееел... камон… ну чееел. — Чё?! Да я серьёзно. Она предатель! Ты за такую информацию мне мафию продать должен. — У мамы денег попросишь, продам. — Пейтон закатил глаза, но в итоге задумался. Крис действительно была предателем? Это очень проблематично, ведь у неё действительно было много информации. Цокнув, мафиози всё же решил выслушать Милохина. И, боже, это было ошибкой. Как же он всё драматизировал и преувеличивал. Буквально ноль полезной информации, а это при условии, что Даня шёл на диалог! И впрямь отличный хранитель тайн: говорит много, а смысла в словах в конце концов — ноль. Виз за дверью, к слову, очень напряглась, как только услышала новость о Крис. И нет, не потому что она удивилась тому, что Крис была предателем. Новостью для нее это не было, даже наоборот — знала она об этом лучше всех. Напряглась она потому, что об этом теперь знал Пейтон, а значит Крис конец. Времени на раздумья было мало, а возможностей ошибиться слишком много. Её шаги были уверенными и быстрыми, когда она приближалась к кабинету Крис. Бесцеремонно, не стучась, она зашла внутрь и быстро нашла глазами за столом работающую Крис. — Быстро, времени нет. Тебя раскрыли, тебе нужно бежать. Как можно скорее. — Виз от волнения немного сбивалась. Крис же была удивлена. — А ты…? — Я должна остаться, — вздох. Тяжёлый, но дающий понять: компромиссов нет и не будет. Крис должна делать так, как скажет Виз. Да Крис и не посмеет перечить ей. Когда девушка подошла ближе, её руки опустились на плечи Крис. — Мы… мы ещё обязательно встретимся. Я тебя не бросаю. Просто сейчас это нужно сделать. Мы всё ещё семья, и я ни за что не отвернусь от тебя. Потому что я обещала тебе. Крис, не найдя слов, кивнула и напоследок обняла свою названную сестру. До конца их миссии и так оставалось недолго, так что поверить словам Виз не составило девушке и малейшего труда. Хотя куда уж там — она всегда ей охотно верила. Такая у неё была судьба. — Поторопись. — Виз отстранилась первой, похлопывая Крис по спине. Сама она, если честно, тоже не хотела расставаться и лучше бы тоже сбежала, но у неё оставалась недоделанная работа, и в этом аспекте она не могла своевольничать. — Всё, бегу. Увидимся. — Крис убежала, оставляя за собой тишину в кабинете. В скором времени, когда сюда прибежали другие мафиози, кабинет оказался уже пустым, а Виз поспешила к другому предателю, которого сдал Милохин ранее — чтобы не возникло вопросов к её личности. Поднялось много шумихи, вскоре предателя поймали, и все понимали, какая судьба ждёт его. А у Визз ничего не оставалось, кроме как подыграть всем остальным. Она от всего сердца надеялась, что у Крис получится вовремя сбежать и никаких происшествий не будет. Это был последний человек, которого она хотела бы терять. Слишком уж Крис была ей дорога, и мысль о неудачах, которые могли с ней произойти в этот момент, нагоняла тревогу.

***

Эти долгие сутки на ногах дались Пейтону очень нелегко.
Он медленно распахнул дверь своего кабинета и остановился на пороге. Битые лампы, трещины в штукатурке и разбросанные папки выглядели как его мысли — всё было разбито, опустошено и обесценено. Полный беспорядок. Чашка, падавшая со стола в пылу нервного приступа, всё ещё лежала на полу. Как и книги. Как и куча осколков. В груди сильно болело. С того момента, когда он получил тот звонок с ужасными для него новостями, его не покидало это чувство, будто сердце сжимается. Он шагнул внутрь, опустил плечи и провёл пальцами по краю рабочего стола, где некогда стояли фотографии, и раньше у него в планах было поставить туда хотя бы одну с изображением Никиты. Имело ли это смысл? Теперь его не было. Как будто мальчик и не существовал вовсе, а осталась лишь тень его преданности, исчезнувшая в этой безжалостной игре, и образ парня, который дарил ему тепло лишь своим присутствием. Которого он понимал с полуслова, и парня, каждая сторона которого была по-своему завораживающей для него. И та, каким растерянным он был с ним, и та, когда он шутил с Крис. Крис сбежала. И их обоих больше нет с ним. Пейтон опустился на разрушенное кресло, закрыл глаза и глубоко вздохнул. В груди стучало что-то большее, удары были быстрее, чем тиканье надоедливых часов. Боль утраты и предательства, смешанная с горьким сожалением о том, что даже самые близкие могут стать оружием, направленным против тебя наполнило его сердце. «Ты был единственным, кому я по-настоящему верил…», — подумал он. И в этой тишине, среди развалин собственного мира, он впервые по-настоящему почувствовал себя одиноким. «Я тебе верил, а ты умер.»