Дайте слово

– А где этот твой… – продавщица подвального магазинчика, куда они с Михой наведываются чаще, чем на лекции, даже из-за прилавка выглядывает, заметив, что неразлучников сегодня некомплект. – Шебутной? – На дачу с родителями уехал, – кисло и честно вздыхает Андрей, как на исповеди: хочет разделить свою печаль от отсутствия Михи с кем-то, кто знает если вот не прям самого Миху, то хотя бы тот факт, что он, ну. Этот его. Вот умеет же рабочий класс формулировать – творческой маргинальной интеллигенции, к которой не без застенчивой гордости Андрей относит и себя, еще учиться и учиться. Этот его Миха отбывает обязательные часы семейно-исправительных работ за городом, хотя даже чересчур живая фантазия Андрея не в силах представить, чем вообще может быть полезен Миха в быту – кроме как перемещать объекты в пространстве по непредсказуемой (для него самого) траектории. Миха там небось вечерами из дома утекает, вдоль залива босиком носится и гитару заветривает (даром, что она досталась им даром), а Андрей тут слоняется по району, не зная, куда приткнуться. Пива особо не хочется – это он так, скорее, по инерции взял. К парням идти тоже не хочется: не его это все-таки пацаны, Андрей с ним стыкуется пока только через Миху, а когда этот буфер исчезает, то Андрею сразу как-то не по себе становится в их давно сложившейся компании. Андрей пытается вспомнить, чем он вообще занимался тогда – до, когда жил еще по старому летоисчислению, а не по горшенианскому календарю. Чем-то же он увлекался один, куда-то ходил, как-то проводил время – чем он был занят, пока его княжить не призвали? Это странное, полустепное ощущение неприкаянности – Миха не в городе, Михи нет в городе. Вверенный объект исчез из поля зрения. Была же у него жизнь до Михи – целых 16 лет он как-то умудрялся ее наполнять? Ходил в школу, с грехом пополам переползал из класса в класс, катался на велосипеде, рисовал в тетрадях чудных персонажей, складывал слова в простецкие четверостишия – рифма и грамматика откровенно хромали. Андрей не собирается быть ни музыкантом (он басовый ключ от разводного не отличит, даже если они подписаны будут), ни поэтом – он никому и не показывает свои стихи, потому что это ведь так, баловство и дурь, простенькие топорные рифмы да басенная мораль. Художником ему тоже не стать – ну, таким, чтобы с выставками, разгромными критическими рецензиями в модных журналах и гонорарами, на которые можно кудряво жить. Андрей – простой хороший двоечник, смышленый, с неплохо подвешенным языком, без говна в голове, но и без великих талантов. Он чувствует в себе какую-то материю, несформировавшуюся стихию, смутное движение подземных вод, но в принципе, они не сводят его с ума, не нашептывают идеи о собственном величии, не заставляют его корчиться от невозможности выразить себя. Андрея ждёт понятная, спокойная, интересная и веселая жизнь – может, он станет декоратором, художником-оформителем, реставратором, в конце концов. Творчество и созидание точно будут неотъемлемой частью реальности – просто не жизнеобразующей. А потом случается Миха – и всё вообще. Миха – улыбчивый, заразительный, нескладный, с обломанными зубами, в этом своем пиджаке и кедах – обрушивает ему лапу на плечо, в лицо заглядывает и говорит: – Офигенные стихи, Андрюха! Давай с нами, к нам – у нас своя группа, «Контора» называется. Будем делать музыку. Панк-рок, понимаешь, да? Андрей, если честно, про панк-рок понимает с трудом, зато очень чётко понимает в этот момент, что больше никогда не будет один. У него теперь всегда есть этот его. В 16 лет Андрей, не склонный к излишней рефлексии, просто принимает для себя этот факт как судьбу, ленинградскую погоду и закон всемирного тяготения: теперь – вот так. Дальше катим на тандеме. Удачно, что ему не приходит в голову анализировать это всё, потому что, если начать разбираться, то вопросов наскребется на пару выпусков киножурнала «Хочу всё знать»: «Что такое рододендроны», «Кому пригодится штормглас?», «Почему в фонтане вода бьёт вверх?» и «Оптический феномен: увидел первый раз Миху – и остальной мир вокруг померк нахрен». Я балдею, дорогая редакция. Остальной мир, конечно, меркнет, но зато расцветает другой – этот их мир на двоих. Миха как будто сдергивает маскировочную защитную сетку-хаки, которой была укрыта целая вселенная. Она всегда жила где-то рядом, Андрей бродил вокруг нее, ощущая и откликаясь на невидимый зов, но не представлял, что вообще ищет. В этом весь Миха – рядом с ним Андрей вспоминает хотеть то, что он вообще не знал, что можно хотеть. На знакомство с парнями Андрей, конечно, не идёт – Миха его притаскивает буквально на аркане на школьный двор. Завидев их, один из парней спрыгивает с турника, неловко приземляется и отряхивает руки. – Пацаны, – кричит Миха: он всегда громкий, когда в азарте и нетерпении. – Это Андрюха. Князев. У него тексты охуенные, я тетрадку у него подрезал – стащил у Евграфовича, ну там, на лекции, и зачитался вообще. Кайф, Андрюха, а, напишешь еще, напишет, конечно, – Миха взбудоражено потрясает этой тетрадкой, перескакивая с мысли на мысль. Парни смотрят на него с изучающим интересом. – Мих, тормози, – Андрей морщится, не привыкший быть в центре внимания, пусть оно и исходит от кучки подростков неопределенной творческой ориентации. Его всё не покидает ощущение, будто он на смотринах – особенно когда встречается взглядом с… как его Миха назвал? С Балу, во. – Дай хоть почитать, что там за гениальные вирши, – говорит Поручик и протягивает руку. Андрею становится на секунду не по себе – а ну как сейчас они реально начнут вслух читать его стихи, разбирать по строчкам, ржать над примитивным сюжетом. Андрей сам-то не питает иллюзии о масштабе своего таланта, но ему не улыбается стоять и слушать, как над ним потешаются другие. – Хрен тебе, Поручик, – Миха ухмыляется, прячет тетрадь за пазуху и еще демонстративно прихлопывает ладонью сверху. У Андрея от этого жеста что-то колется внутри, будто это его Миха припечатал так бережно по груди. – Ты в стихах понимаешь, как свинья в этих… – В яблоках? – В яблоках кони, Саша, ё-моё! – В бисере? – Да в каком бисере, – начинает злиться Миха. – Бисер мечут, как я вот с вами щас, блин. Ну в этих! – В апельсинах, – вздыхает Андрей, не в силах больше выносить этот цирк. Поняли они же с самого начала, зачем выводят Миху? – Во! – Миха светлеет лицом и улыбается Андрею. Хорошая у него все-таки улыбка – будто Андрей ему не слово подсказал, а пластинку какую невъебенную за просто так подарил. – Вот Андрюха шарит, я ж говорю. Будем делать панк-рок, понимаете, настоящий, – Миха в ажиотации запрыгивает на облезший лабиринт, некогда бывший синим, и барабанит по облупившейся металлической конструкции. – А до этого мы делали какой, не настоящий? Игрушечный? – беззлобно поддевает Балу и опять как-то странно смотрит на Андрея. – Шурка, блин, ну я ж не об этом, ё-моё! Это другое, – Миха болтает ногами, задевая кедами перекладину лабиринта. – Да знаю я, Миш, – улыбается Балу. – Просто раньше тебе нравились мои стихи, – он не злится и не упрекает, даже не обижается: Андрей знает Балу всего ничего, но уже хорошо понимает, что нет в нем этой мелочности. – Мне и сейчас они нравятся, Шур! – Миха нервно взлохмачивает волосы на затылке. – Просто это… понимаешь, большое. Мир. Мы этот мир сами сделаем, таким, каким захотим. Андрюх, ну скажи? – Скажу, – фыркает Андрей. Скажу, что всё это глупости и мечтания юности. Ну какая из них великая группа: ни текстов глубоких, серьезных, ни музыки, ни инструментов, ни названия даже нормального, одна только оголтелая прыть и непрошибаемый задор. На этом дальше дворовых выступлений и капустников самодеятельности не уедешь. Ничего этого Андрей, конечно, не говорит: у Михи такая мечта во взгляде живёт, что Андрей просто не может отобрать все это у Михи. Почему-то кажется, что неверие Андрея заденет его гораздо больше, чем скептические интонации Поручика. Потом они разбредаются по домам, и Миха отчего-то увязывается за Андреем – за разговором он даже не сразу замечает, что Миха его словно провожает. – А ты чего? – спрашивает Андрей, когда до его дома остается полквартала. – Да чё дома делать, – просто пожимает плечами Миха. – Прогуляюсь, погода ж какая. Андрей знает, что Миха не говорит всей правды, но в душу не лезет: захочет – сам расскажет. Поэтому он просто предлагает: – А хочешь, рисунки еще покажу? У меня несколько альбомов накопилось. Глаза Михи разгораются моментально, как сухая березовая кора. – Хочу, конечно, чё спрашиваешь ещё, – Миха пихает его в плечо. – А дома есть кто? – Не знаю. Батя может, – Андрей прикидывает в голове, какой сегодня день недели и кто из родителей может быть дома. У Михи пробегает что-то пасмурное в лице, и Андрей, сам не зная почему, интуитивно добавляет: – Он у меня нормальный. – Ясно. Пошли тогда, – Миха прикуривает, обнимая сигарету щепотью. Андрей особо не курит, но сейчас почему-то тоже очень хочется – больно заразительно Миха это делает. Дома никого не оказывается, и в пустой прихожей Андрей замечает, как плечи Михи все-таки расслабляются. – Только еды нет, одни сосиски, будешь? – возвещает он, инспектируя холодильник. Миха отзывается из комнаты звуком, который Андрей безошибочно трактует как ультимативное согласие. – Щас тогда поставлю вариться. – Давай так, сырые! – откликается Миха. – Али мы не панки? – Ничто так не красит панка, как бычий цепень? – хмыкает Андрей, но послушно притаскивает сырые сосиски. Миха тут же сует одну в рот, устраивая аккурат там, где должны быть зубы. – Блин, охуенно, – невнятно комментирует он, перелистывая альбом: Андрей замечает, что, прежде чем взяться за листы, он вытирает руки о штаны. Это бытовое варварство пополам с трогательной заботой о его рисунках отзывается внутри Андрея теплотой стопки коньяка. – Андрюха, это ж… блин, вот это у тебя башка варит, это вообще наша тема, – сообщает он, забыв, кажется, даже про сосиску. – А это шут, – с затаенным смущением поясняет Андрей, когда Миха долистывает до эскиза, выполненного синей ручкой. – Он типа главный в этой цивилизации. Миха замирает, осторожно поглаживая большим пальцем шутовской колпак. Глаза у Михи расширяются от восторга и изумления – никто еще никогда не смотрел на рисунки Андрея так. Так, будто реально видит за ними целый мир. Андрею немедленно хочется набросать еще сотню таких шутов, оторванных голов, сумасшедших охотников и мертвых женщин – лишь бы Миха ещё так смотрел. – Это эмблема нашей группы, – убежденно говорит Миха, поворачиваясь к нему. – Настоящий символ, блин! На обложках альбомов будет. На афишах. На плакатах. На фасаде «Юбилейного», понимаешь? Я знаю, вижу – везде будет, охуенный шут, Андрюха, это ж…- он все-таки откусывает сосиску и пережевывает вместе со своими обещаниями. – Я ж, блин, серьезно говорил сегодня, а ты не ответил толком, Андрюх, – Миха укладывает альбом на колени и цепляет Андрея за плечо, вовлекая в диалог. – Настоящий панк-рок будет. Мы такое замутим – все охренеют. Вся страна будет твои песни орать. Это ж после нас останется, понимаешь, когда нас не будет – песни будут, стихи твои. Мы сказку сделаем для всех вообще, ну и для взрослых – взрослым на самом деле сказки иногда нужны больше, чем детям, понимаешь? Это бессмертие, Андрюх, веришь? Ну скажи! – он горячится, сжимает пальцы на рубашке Андрея. Фокус в том, что как бы Миха ни сбивался с мысли на мысль, как бы ни мотыляло его пустой банкой по обочине разговора – Андрей всегда каким-то невероятным образом умудряется не терять суть происходящего у него в голове. Он словно поселился в смерче, сметающем все на своем пути, но самое безопасное место во время урагана – в его эпицентре. И сейчас Андрей отлично понимает, что говорит Миха – и что он пытается сказать. Понимает и чувствует, как тихие подземные воды оборачиваются на этот зов, будто Миха Посейдон ебучий и заговаривает их, приказывает им. Призывает их на службу. На княжение. Они послушно меняют русло и рвутся к Михе, к мечте, которую он прямо сейчас создает для них двоих. С сосиской в обломанных зубах, в пиджаке с грязными рукавами, с крошками облупившейся голубой краски на штанине – вот этот Миха говорит Андрею, что они будут великими, что они сделают нечто такое, что никому не снилось. Что больше жизни, больше смерти, больше них самих. – Верю, Мих, – Андрей хлопает его по спине, будто ставит точку в собственных сомнениях, во всем, что было до этого. До Михи. До того, как у Андрея появился этот его.

***

Шестикомнатную квартиру на Миллионной им дают явно случайно, хотя Андрей и не исключает некую конспирологию: возможно, администрация Петербурга просто пытается незаметно поселить их в резервации и ограничить радиус поражения набирающей обороты панк-волны и способного разбушеваться на ровном месте Михи. Впрочем, они не в накладе: Миха царствует в квартире, Андрей княжит там через день, периодически залетают ребята, остаются на день-два-неделю, Балу приходит кормить Миху, то и дело возникают друзья друзей из других городов, которым надо где-то перекантоваться – кажется, они случайно построили-таки анархо-сквот. Денег вечно впритык, они берутся за любую подработку, ремонтируют офисы и складские помещения, шастают на практику приличия ради (чтобы квартиру не отобрали) и репетируют как не в себя – наконец-то можно это делать в полную силу, не стесняясь михиной мамы. Все, что удается заработать, идёт на инструменты, пиво и сигареты. Хорошо, что хоть всех дома кормят, кроме Михи – ну а его княжит Андрей и периодически Балу притаскивает что-нибудь. Миха всегда благодарно урчит что-то в тарелку: панк-рок панк-роком, а мамины котлеты – это мамины котлеты. Ну и приятное разнообразие в его гастрономической концепции «Нашел в гречке тушенку – загадай желание». Как-то раз Андрей притаскивается после очередной шабашки, на которой они, вообще-то, договорились быть вместе, но Миха традиционно проебался. Андрей даже не собирается ругаться – это же Миха, что с него взять, он никогда не будет работать в словарном смысле этого слова. Миха обнаруживается с гитарой в обнимку на кухне. Почему при наличии шести комнат они всегда все равно оседали на маленькой кухне, где не развернуться без того, чтобы жопой стол не задеть, – загадка и очередной вопрос для киножурнала «Хочу всё знать», если редакция достаточно оклемалась от предыдущей головоломки, присланной неким Князевым А. – О, Андрюха, здорово, – Миха вскидывает голову и расплывается в улыбке. Чё вот он все время так улыбается, когда видит Андрея – непонятно, они ж почти не расстаются и живут вместе. – Ты чё так поздно? Андрей вздыхает, кидая сумку на пол. Понятно. Значит, не забил, а просто забыл – тоже приятного мало, но все-таки рассеянность ему спустить проще, чем эгоизм. – На работе был, блин. На которой мы вместе должны были быть, – напоминает он, перегибается через стол и тянется к форточке. Накурено так, что дышать нечем – окурки торчат из пепельницы, как иглы из ёжика-туберкулезника. – Ё-моё, я забыл совсем, прости, Андрюх, – бормочет Миха вполне искренне. – Вообще в днях недели запутался, сегодня что, среда? – Пятница, – снова вздыхает Андрей, тоскливо глядя за окно. Миха куда-то проебал целых два дня и не заметил. – Я тебе календарь, блин, нарисую, прямо вот на стене, – он дергает головой, бодая траекторию, на которой примеривается изобразить календарь, и тут замечает лишний элемент, которого точно не было еще позавчера. – Мих, это чё еще за наскальная живопись? – интересуется он, разглядывая две цифры 2 и 9, намалеванные простой ржаво-красной краской, какой в столовой баки с супом и компотом подписывают. – Число, – пожимает плечами Миха, подтягивая колки с видом человека, который знает, что делает. Гитару после этого точно можно будет выбросить. – Я понял, что не шумерский алфавит, – фыркает Андрей. – Что за число? Дата какая-то? – Количество оставшихся зубов, блин, Андрюх, – коротко хохочет Миха и строит гримасу, обнажая дёсны, пытаясь продемонстрировать сразу все 29 оставшихся держать строй солдатиков. – Придурок, – закатывает глаза Андрей, падая на стул напротив. – Показывай давай, что ты тут за два дня насочинял. Миха улыбается – на этот раз не нарушая законы анатомии: понимает, что Андрей понимает, почему его опять высекло из жизни на несколько суток, и радуется, что Андрею не нужно это объяснять. Не нужно, конечно – Андрей, может, и не живет в этой квартире, но давно живёт у Михи в башке. К разговору про цифры Андрей сам больше не возвращается: ну нарисовал Миха что-то и нарисовал, если на каждое его непонятное решение искать логическое объяснение, то придется переехать от родителей в муниципальное заведение с мягкими стеночками. А вот гости каждый раз допытываются – и каждый раз у Михи новое объяснение. То это атомный номер меди (серьезно, Миха, ты из периодической таблицы усвоил что-то кроме С2H5ОН?), то 29 февраля – день, когда Миха официально собирается быть нормальным (и, по мнению Андрея, раз в 4 года – это им охуенно еще повезет), то это диаметр велосипедного колеса (просто – что?), то возраст, в котором Гаутама Будда оставил свой дом, семью и имущество, чтобы стать монахом. Удивительно, конечно, почему он ни разу не придумал, что это количество сексуальных партнеров – Андрей бы точно так сказал, если бы ему надо было отмазаться от тупых вопросов. Но Михе это даже в голову не приходит – Михе и секс вообще сам по себе как будто не приходит в голову как явление. Панк-рок, фэнтези, свержение системы и дурачиться с Андрюхой – вот четыре агрегатных состояния Михи, из которых в реальный мир его приходится прямо выманивать. Какая ему работа, блин.

***

Первый раз это происходит на затянувшейся тусовке – они гудят уже дня четыре подряд, и Андрей даже если очень постарается, не сможет вспомнить, что закрутило это чёртово колесо кутежа. Кажется, изначально это была чья-то свадьба, плавно трансформировавшаяся в беспощадную попойку у них (у Михи) дома. – Андрей, – Поручик, пошатываясь, подбирается к Андрею, который обнимается на диване с одной девочкой из свиты невесты (уже жены). – Там этот твой, – слова даются Сашке еще ничего, но вот осмысленные предложения уже недосягаемы на его ступени обратной эволюции. – В ванной заперся, – он мощно икает, вздрагивая и на всякий случай прикрывая рот рукой. Забавно, что у Андрея ноль вариантов, кого имеет в виду Поручик. Этот твой. – Иду, блин, – вздыхает Андрей, расплетаясь с девушкой – та смотрит немного обиженно, но, кажется, в целом готова и просто отрубиться на этом диване. – Ми-их, – Андрей дёргает дверь за ручку на себя, будто Поручик сам до этого не догадался. – Ты чё там? – он приваливается лбом к двери, прислушиваясь и заодно обретая опору. В голове лёгкий налёт безумного всемогущества: щас Андрей всё исправит и всем поможет, у него столько энергии и тайных знаний, что он объяснит, а потом и починит любую брешь во вселенной. Тем более Миху – княжить Миху он может в любом состоянии. – Мих, это я, – доверительно сообщает он в дверь. – Открой, а? Проходит почти минута, пока в ванной не раздается какое-то шебуршание, а за ним и щелчок щеколды. Хорошо, что Миха не распахивает дверь – Андрей не удержит сейчас равновесие. Он отлипает от своей опоры, тянет дверь на себя и шагает внутрь. Миха сидит без света на краешке облезшей ванны. – Ты чё тут? – спрашивает Андрей, расползающимся взглядом пытаясь рассмотреть силуэт Михи в темноте. – Перебрал? Миха дергает плечом – у Андрея даже от взгляда на это резкое движение бунтует вестибулярка. – Просто, – говорит Миха. – Много. Устал, – он трёт лицо двумя руками, останавливаясь у висков. – Люди. Говорят всё время. Шумно. Лезут. Тупо это всё как-то, понимаешь? – он вскидывает голову, ища у Андрея понимания. Этого добра у Андрея навалом. Он пока еще не такой умный и прошаренный, каким будет 20 лет спустя – термина «сенсорная перегрузка» ему еще не подвезли, да и не надо. У Андрея есть княжение и дежурство для этого его. Хватает с головой. Андрей понимает, что происходит с Михой: бесконечный поток гостей, неумолкаемый гул разговоров, беседы, шутки, песни, хохот, чужие люди, постоянно вторгающиеся в личное пространство и вовлекающие его в споры, ненужные диалоги, неинтересные дискуссии – Миха это все в долгую не умеет. Ему периодически нужно отползать – а отползать некуда, они ведь заняли его собственную квартиру, и конца этому не видно. Вот и заперся в крошечной темноте ванной, не заботясь особо, что кому-то вообще-то нужно место для уединения, чтобы по-человечески поблевать да потрахаться. – Пойдём-ка, – говорит Андрей, нетвердо опираясь рукой ему на плечо. – Да ща выйду, Андрюх, посижу только чуть и выйду, – обещает Миха, но у Андрея уже всё сложилось в голове, и он не понимает, почему Михе нельзя просто посидеть одному в тишине. – Пойдём, пойдём, затворник, ванная людям нужна для дела, – поясняет он, тянет Миху на себя, и тот почему-то легко поддается, хотя пьян примерно в половину от его состояния. В кои-то веки установка «с бухими лучше не спорить» принадлежит не Андрею. Они собирают по дороге все стены, Андрей очень старается держать лицо и делать вид, что это он тут ведет Миху, а не наоборот – даже сообщает походя кому-то «Да размотало Мишку, щас сложу его поспать и вернусь». Миху он действительно складывает – в комнате Михи, плотно прикрыв за собой дверь. Звуки сразу становятся приглушенными и отдаленными, и Андрей сам только сейчас замечает, как сильно, оказывается, они лупили по ушам. Андрей задергивает шторы, оставляя сумерки за окном. – Ложись давай, – командует он Михе, который как-то странно застывает посреди комнаты и наблюдает за передвижениями Андрея. – Андрюх, я не усну щас, пробовал уже. Не могу, говорю же. Не останавливается, - он стучит себя пальцем по лбу, и в интонациях проскакивает что-то такое бесконечно уставшее и по-детски жалкое, что у Андрея не остается сомнений. – Ложись, – повторяет он. – Да зачем, блин? Андрей вздыхает и смотрит на него как на умственно отсталого – хотя, в случае с Михой, скорее, умственно усталого. – Затем, Ми-их, ложись, говорю, что ты вечно как не знаю что, – возмущается Андрей, стаскивая кеды один о другой и не особо изящно падая на кровать. Он отодвигается к стене в самом красноречивом из возможных приглашений. Миха мнется Александрийским столбом – невиданная для него застенчивость, когда надо впереться в личное пространство Андрея, – а потом, видимо, решается на что-то. Разувается быстро и в два счета оказывается в кровати, на вежливом пионерском расстоянии. Андрей снова вздыхает – послал же бог наказание – и подтаскивает Миху к себе, переворачивая набок. Ворочается, ища правильное положение, кое-как ужом приподнимается чуть повыше – так, чтобы уткнуть Миху лицом себе в грудь. Одна рука оказывается зажата где-то между ними, а вторую он укладывает Михе на ухо, отрезая все звуки, чуть придавливая и заодно прижимая голову к себе поближе. Невъебенное ощущение правильности позы и положения расправляет Андрею лёгкие. Миха, оказавшись в барокамере, где вместо стен – грудная клетка Андрея, ладонь Андрея и плюшевое покрывало под щекой, – ощутимо расслабляется. Проходит минут пять, Андрей почти засыпает, но все равно краем сознания отмечает, что теплые выдохи в футболку становятся спокойными и равномерными. – Так полегче? – почему-то шепотом спрашивает он, рассеянно поглаживая Миху по голове, куда дотянутся пальцы – так, чтобы не убирать руку с его уха и не впускать чужие звуки снова в его раздраконенный мозг. Он не ждет ответа: Миха его вряд ли услышит, Андрей для этого его и спеленал в бункер имени себя самого, чтобы оградить, спрятать ото всего мира. Но Миха, конечно, слышит – возможно, он тянет слова прямо из диафрагмы Андрея, оттуда, где они рождаются. Вообще, похоже на правду: Андрею иногда кажется, что именно так Миха из него и добывает новые тексты песен. – Да, – приглушенно выдыхает он, вытягивая ноги. – Спи давай, – зевает Андрей. – Завтра разгоню всю эту шайку-лейку. – Да не надо, неудобно, – сонно бормочет Миха – ха, а говорил, что не уснёт. По мнению Андрея, всё как раз очень удобно – особенно сейчас, когда этот его сопит ему в футболку.

***

Утром Андрей все-таки решительно сворачивает лавочку: пора бы и честь знать, и вообще, если хотите тут жить – платите коммуналку. Что характерно, платить коммуналку никто не хочет, поэтому спустя час, нагрузив народ всем крупногабаритным мусором, который удалось собрать на спонтанном субботнике (Андрей, массовик-затейник, и на это припахивает всех, кто еще способен держать вертикаль), Андрей закрывает дверь за последней партией гостей. Миха нарисовывается на кухне почти моментально – сонный, в мятой футболке, со спутанной катастрофой вместо волос, но выглядит вполне сносно. – Не обиделись? – вместо доброго утра интересуется он, ныряя в свой угол диванчика. – Да похер вообще. И так почти прописались, – отмахивается Андрей, насыпая кофе в эмалированную маленькую кастрюльку. Неловкости никакой нет – они часто засыпали на вписках на одной кровати, потому что куда ж еще Михе ложиться в чужом доме, как не к знакомому Андрею под бок. Просто на этот раз Андрей еще и раздрай его себе присвоил – ну так ему же несложно, а Михе полегче. И всё-таки – всё-таки. Как будто он вчера шагнул на новый уровень контакта с Михой, разделил с ним что-то такое, что обычно стараются запрятать от чужих. Так то от чужих, а Миха – Миха этот его. Андрей караулит кофе, который, ей-богу, как Миха – чуть отвернешься, уже либо закипает, либо вообще вылезает из берегов и сбегает в какую-то свою страну непредсказуемого ебантяйства. По кухне расползается одурительный аромат, хотя сам по себе кофе так себе, средней паршивости. Андрей замирает над плитой и сползает взглядом на цифры. И всё-таки – всё-таки. – Ми-их, – задумчиво говорит он. – Чё это всё-таки за цифры, а? Миха шуршит пачкой сигарет, чиркает спичкой, затягивается. – Возраст, Андрюха, – наконец говорит он. – Когда надо будет уходить. После тридцатки сплошная хуета. Не хочу взрослеть, понимаешь? Быть взрослым полный отстой. Андрей оборачивается – потому что на такое надо, блядь, смотреть. Он как-то ведь сам прочухал, что сегодня, именно сегодня, в этот момент, Миха ему не соврет, не отшутится. Лучше бы, конечно, отбрехался как обычно. Новый уровень доверия, мать его – как тебе такие приколы, Андрюх? – Хуя ты депрессивный в похмелье, – неловко подначивает он, словно понукая Миху немедленно перестать вот это всё. Не, Миха иногда любит загнаться на тему бренности бытия, но это у него так, когда крепко подопьёт. А чтобы вот так, посреди бела дня, без предупреждений, на проспавшуюся голову – такого никогда не было, и от этого становится еще более жутко. – Я серьезно, Андрюх. Где ты видел старых панков? Андрей сжимает пальцами одной руки виски, пережидая накатившую тошноту – запах сигаретного дыма с самого утра, до еды, его раздражает. Старых панков он, может, и не видел, но вполне себе собирается стать им. Вот еще новости – помирать ради мифических идеалов, которые и не его вовсе, он почти за компанию во все это вписался, как в слесарку с пацанами в свое время. Тут-то они с Михой – страшное слово – расходятся. Андрею нравится музыка, он любит их группу, верит в их великое будущее, горит идеей прославиться, обожает, как Миха обожает его тексты – это, конечно, не под запись, но одобрение Михи – это вообще вышак. Андрею нравится делать то, от чего этого шебутного пробирает. Сделать такое, чтобы Миха охренел – ради этого Андрей всю ночь может над текстом просидеть. Но умирать ради репутации настоящего панка – в это он не вписывался, спасибо. И Миху выпишет из этой авантюры – вот уж точно не в дежурство Андрея такой хуйне происходить. Не в мою смену, мальчики, – хочется добавить гнусавым голосом актёра дубляжа из третьесортного американского боевика. – Вот тебе и идея для протеста: стать старым панком, никто такого еще не делал. Пусть все охуеют, – подытоживает он, шестым чувством поворачиваясь к плите именно в тот момент, когда кофе подходит к краешку кастрюли. Андрей быстро поворачивает ручку и выключает газ. То-то. У Андрея не проскочит даже мышь. – Да это ж не то, ё-моё, Андрюх. Старики легендами не становятся, понимаешь? – Слышь, легенда, – Андрей хватается за кастрюльку и тут же одергивает руку – горячо. – Будешь нудеть – я к твоим циферкам единичку подрисую спереди, понял? И придется куковать тебе до 129 лет, – мстительно сообщает он, как будто это Миха виноват в том, что Андрей так по-дурацки обжегся. Хотя не так уж далеко от истины – заморочил ему голову своей канителью. – Хорош меня княжить с самого утра, – страдает Миха, перебирая пивные бутылки на полу: поднимает по очереди, смотрит на свет, проверяет, где бычки не плавают. – Жрать охота. Я бы щас чебуреков навернул. Или пельменей, – мечтательно вздыхает он. Андрей ловко наливает себе кофе: первую порцию – санитарно-профилактическую – опрокидывает почти залпом, как лекарство. Вторую – уже для удовольствия – берет в руки и собирается растягивать. – Яичницу могу сделать, – сдается он, глядя на Миху поверх кружки. – Яичницу-то панкам можно или тоже зашквар? – Яичницу можно, – уважительно кивает Миха. – Это по-пролетарски. Почти как скауз, понимаешь, такое блюдо, моряки в Ливерпуле придумали. Мясо там всякое и картошка. Еда для честных бедняков. Откуда он всё это берет, лениво размышляет Андрей, разрешая себе допить кофе, прежде чем начать соображать яичницу. Небось про битлов копал что-то, вот и на ливерпульскую кухню вырулил случайно. Теперь эти знания покатятся с ним по дорожке, пока снова к слову не придутся. Рубрика «Миха-Случайный-Факт». Да и бог с ним, решает Андрей. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы в 29 не собиралось эффектно скопытиться. Тем более факты у Михи и правда интересные – Андрею с ним никогда не бывает скучно. А число он все-таки корректирует: накануне ухода в армейку подрисовывает единичку перед двойкой. Миха вопит что-то протестующе-веселое, хмельной безбожно на второй день проводов Андрея. Пытается вырвать кисточку, лезет под руки. Андрей отпихивает плечом и грозится, что, если продолжит выступать, Андрей единичку не спереди, а сзади пристроит. Так что, Миха, если не хочешь прописаться на земле лет на 300 – не мешайся мне тут. Единица остается на кафеле – чуть более яркая, еще не закоптившаяся. Не то чтобы это что-то меняет, но на душе у Андрея становится поспокойнее, будто он пригвоздил Миху этой цифрой. Заземлил, оградил, как ладонью от шума внешнего мира. Оставил единицу на боевом посту вместо себя – кто-то ведь должен дежурить этого его.