Дайте слово

Самое честное слово для Михи Андрей добывает сам из себя, достаёт изнутри легко и буднично, не глядя, как сменку из выцветшей торбы. – Тебе какого? – устало спрашивает сержант с застиранным каким-то выражением лица. Андрей рассматривает контингент за облезлой решеткой и вздыхает. Хочется, конечно, сказать – да никакого, я еще похожу-посмотрю, если что – вернусь. Но он уже притащился в отделение, несмотря на безбожные 6 утра. – Этот мой, – обреченно говорит он, невежливо тыча пальцем в анатомическое нагромождение, приткнувшееся у стеночки в углу и мирно похрапывающее приоткрытым ртом. – С татухой дебильной? – уточняет сержант, брякая ключами. Андрей кивает. Можно подумать, он бы эту руку и без татуировок не узнал. – Горшков, на выход! Брат за тобой явился, выметайся, – сержантик пытается гаркать, но на последних аккордах тирады смазывает весь напор душераздирающим зевком. Кажется, ему осталось продержаться пару часов до конца смены, и в гробу он вертел всех этих маргинальных отщепенцев – всех бы выпустил, лишь бы глаза не мозолили, да объяснительные потом заебешься строчить. Андрей сержанта не поправляет: как говорится, хоть горшком назови, только в печь не ставь. Он, в отличие от некоторых, разлепляющих сейчас сонные, абсолютно нездешние глаза в вонючем обезьяннике, не совсем кретин, чтобы препираться с доблестной милицией. Препираться, а потом еще и с кулаками лезть, пытаясь отстоять свое священное право осквернять общественное имущество. – Знак анархии нарисовал в парадной? – интересуется Андрей, пока Миха по-паучьи собирает конечности в некое подобие опорно-двигательного аппарата и созывает все умственные усилия, чтобы вспомнить, как координируется процесс прямохождения. – Патрульную машину обоссал, – буркает сержант. – Шевелись уже, а, бога ради, – прикрикивает он. На шум начинают недовольно возиться остальные обитатели болота, и Андрей на секунду представляет, как они просыпаются и медленно ползут к ним, на ходу превращаясь в нечисть, обрастая шерстью, клыками и рожками. Надо бы запомнить – зарисовать. Пригодится. – Ми-их, – подгоняет он. – Давай резче! Миха как будто только сейчас полностью отрисовывает Андрея: поворачивает голову к источнику звука, фокусируется на лице и расплывается в беззубой улыбке: – Андрюха, ё-мое! – Если что, зубов у него и не было. Мы такого уже упаковали, – сержант чешет нос и как будто немножко оправдывается. – Это у него цинга, – успокаивающе сообщает Андрей. – Моряк, что ли? – недоверчиво уточняет сержант. – Хуяк! – радостно вклинивается Миха, выползая из камеры и облапывая приветственно Андрея, повисая на нем, как тяжелое костлявое пальто. – Валите уже отсюда, только распишитесь у дежурного на выходе. Ваше счастье, что сейчас не до вас, клоунов. Того и гляди… – сержант многозначительно вздыхает, оставляя на откуп Андрея состыковывать, что там того и куда глядеть. Андрея так-то не надо просить дважды: он сгребает в охапку свою буйную поклажу и не особо изящно ретируется. На улочке Миха становится пободрее: вдыхает с удовольствием, отлипает от Андрея и потягивается, но тут же морщится. Андрей достает из кармана пачку, прикуривает сигарету и сует Михе – еще до того, как он сообразит попросить. Миха на такой предвосхищающий маневр смотрит с уважением, затягивается и беспечно подмигивает. Андрей очень устал и не выспался – только поэтому не успевает затормозить летучую мышь, которая вздрагивает в клетке рёбер и хлопает кожистыми крыльями. Вечно Миха будит её в самый неподходящий момент этими своими невыносимо простыми повадками. Он сжимает переносицу, а потом трет глаза большим и указательным пальцами. – Сильно помяли? – Да понты, больше разорялись. Рёбра чутка да по почкам пару раз, для здоровья, – хохотнув, Миха загоняет сигарету в угол рта. – Вот это настоящий панк-рок, ёлки-палки! И машину ментовскую обоссал, и по почкам получил, и ночь за решеткой скоротал. Шпана ты, – с мрачной нежностью думает Андрей. – Чучело болотное, а не панк. Но вместо этого говорит: – Пошли, панк, чинить тебя будем. Не поломали хоть? – Да вроде нет, просто ушиб, – Миха тычет себя в рёбра с исследовательским интересом. Андрею хочется побить его головой о перила входа в дежурку – в целях профилактики. Мимо с надрывным уииииииу проносятся две милицейские машины. Андрей с Михой бездумно смотрят вслед. Через пару секунд по проспекту пролетают еще две – тоже с противным звуковым послевкусием. Того и гляди, а? – Пойдем-ка отсюда, – Андрей почему-то вдруг чувствует себя неуютно: и рядом с дежурной частью, и вообще на улице, и в целом в этом цивилизационном обломке, который как-то недобро потрескивает. Август вокруг сгущается и смурнеет, как топчущийся на пороге гость, принесший дурные новости. – Домой? – простодушно уточняет Миха, и вот опять. Мышь эта. Да не егози ты там, щекотно ведь. С некоторых пор у Михи появилось «домой к родителям» и просто «домой» – и душевное спасибо, что не «к нам домой», а то Андрея бы коротнуло. – Домой, – соглашается он. Миха перекидывает куртку через плечо и придерживает одной рукой в районе ключиц. Андрей провожает это движение рассеянным взглядом. Того и гляди.

***

До квартиры (Андрей лишний раз старается не называть ее домом) они добираются часа полтора, не меньше: сначала долго и скучно ждут трамвай на пустой остановке – кроме них в воскресенье в 7 утра нет особо желающих прокатиться с ветерком. Потом плетутся полквартала пешком – Миха то и дело приваливается к Андрею боком и останавливается чутка подышать. В парадной, осознав, что придется пешком форсировать лестницу, Миха даже в лице меняется. Вот то-то же, в следующий раз подумаешь, прежде чем закусываться с ментами – стоит оно того или нет. – Любишь кататься… – мстительно начинает Андрей, настолько уставший, что даже на сочувствие не расщедривается. – Люби и катайся! – весело грохочет Миха, будто на демонстрации. Правда, тут же морщится и хватается за перила. Андрей молча подлезает ему под вторую руку, позволяя опереться. – Ебал я в рот такие именины, – грустно декламирует Андрей, пока они ползут улиткой вверх по лестнице. Миха в ответ только фыркает – видимо, бережет дыхалку. Ну нихуя себе праздник: Миха делает что-то себе во благо. Ввалившись в квартиру, Андрей прислоняет Миху к стеночке и бегло осматривает – лицо почему-то почти зеленое, а губы бесцветные. – Ты как, Мих? – Нормально. Размотало чутка просто. – Ага, погоди, – Андрей наклоняется и быстро расшнуровывает ему гады. – Дай ногу, – Миха неловко переступает, опираясь спиной о стену и приподнимает лапу. Андрей стаскивает ботинок, пару раз поёрзав им, чтобы легче шло. – Молодец. Теперь другую. Миха булькает, и Андрей вот очень сильно надеется, что он не собрался там блевать наверху – а то он первый попадет под раздачу. – Ну что еще? – Ты со мной прям как с собакой, – Миха не то чтобы жалуется, а делится наблюдениями. Путевые заметки ведет. Юннат херов. – Дай лапу. Теперь другую. Стой смирно. Хороший мальчик. Андрей вытряхивает его из второго ботинка и поднимается. – Хуёвый ты мальчик, Ми-их, – сообщает он. – Хорошие, блин, такое не исполняют. Миха обиженно жует нижнюю губу – да на здоровье, может хоть цвет какой ей вернет, а то вылитый мертвяк. – Сам разденешься? Миха оскорбленно кивает. – Чудненько. Шуруй потом на кухню, – заключает Андрей, оставляя Миху разбираться со своим коконом: вечно закутается в три слоя, даже летом, блин – майка, футболка, рубашка, хорошо хоть куртку в руках нес. Чего ж у тебя с теплообменом-то. Андрей инспектирует морозилку, вытаскивает вареники и какую-то посеревшую от общего уныния птицу – вероятно, при жизни это была курица. Пожрать бы не помешало, но это ладно, ждёт. Миха нарисовывается на кухне в одних джинсах – он словно еще больше сутулится, чувствуя себя неуютно без одежды. – Дай-ка, – велит Андрей, разворачивая Миху к окну и осматривая мольберт грудной клетки, на котором кто-то не особо талантливый набивал руку. Или ногу. Отёк есть, но не смертельный, а вот красные яркие кровоподтеки, которые дней через пять обернутся фиолетовыми разводами, выглядят так, что Андрею хочется пойти и отмудохать всех, кто приложил к этому руку. Или ногу, да. – Жить будешь, – выносит он вердикт, деловито, но осторожно прощупывая слева и справа по бокам. Что он там пытается найти – непонятно, нихера он не смыслит в переломах, но почему-то кажется, что точно почувствует, если кости под пальцами, ну, не целые. – Да я ж говорю, херня, Андрюх, – Миха стоически выдерживает все манипуляции, только дышит через раз – Андрей это, блядь, сейчас буквально руками ощущает, ну, перед кем ты геройствуешь, партизан недобитый. Андрей заворачивает гипотетическую курицу и точно-вареники в два куска чего-то, некогда бывшего кухонными полотенцами. – Иди ляг и приложи, а я щас цитрамон какой-нибудь поищу, – велит он. Надо занять себя чем-то деятельным, потому что эта михина осторожность в движениях, неосознанная бережность к себе, аккуратность, с которой он дышит – все это проезжается по Андрею глухим бессильным раздражением. Вы чё там все вообще. Этот – мой.

***

Парни заваливаются на следующий день. Приносят пиво, зачем-то апельсины, будто Миха в больнице, каких-то конфет (а это уже явно мама всучила, узнав, что они к заболевшему товарищу намылились). Балу достает газету, в которую завернуты пироги – и теперь квартира точно пахнет домом. – Приколитесь, ребят, в Москве революция! – возвещает он, выставляет на стол батарею пива, портвейна и почему-то бутылку уксуса. – Я когда выходил почти, к бате сосед пришел, они там в прихожей затирали. Андрей хмыкает. Так и видит эту картину: два мужичка под полтос с пузиками решают в убитой прихожей, как им обустроить Россию и кто разворовал страну. – Ты нахуя уксус-то притаранил? – спрашивает Поручик, концентрируясь как всегда на ближайшей перспективе и на том, что его действительно касается. – Уксус, блин, Саша. Ты слышишь, чего я говорю? Танки в Москве! – Панки? – Не, все панки здесь, – Машка оглядывает кухню демонстративно задумчивым взглядом и пересчитывает их, как цыплят. – Что, вот прям все шесть панков Союза? – Где панки? – Миха наконец вползает на кухню и приваливается плечом к стене. – Декабристы разбудили Герцена, – загробным голосом комментирует его появление Поручик. – Так и запишем: призвать Миху можно словом «панк», повторённым… кто-нибудь считал, сколько раз мы это сказали? – Три, – говорит Балу, а сам все смотрит на Миху. – Мишка. Ты как? – Да нормально, на самом деле. Больно только, когда смеюсь. Да что ж ты говоришь, Мишенька. Когда смеюсь – и когда полночи дышу сквозь зубы, потому что к вечеру организму как обычно херовеет, тебя шарашит температурой, а цитрамона я в тебя впихнул столько, что из глаз скоро полезет, как бракованные жетоны из турникета метро, больше нельзя, и помочь тебе больше ничем нельзя. А я сиди и чувствуй себя дураком. – Надо приложить холодное, – продолжает Саша, и Андрей еле удерживается от того, чтобы закатить глаза. – Пивко! Лучше всего – изнутри, – радостно заключает Миха. – И растереть тебя надо. Уксусом, – гнёт своё Саша и почему-то смотрит на Андрея. – Батя сказал, компресс хорошо помогает отёк снять. – Да ну нахуй, я потом вонять буду, как…– Миха запинается, не найдя в своем арсенале ни одной ассоциации с уксусом. Андрей вздыхает и встряхивается. Надо бы сказать – вот сам его растирай, раз такой умный, Саша, – но не получается. С Сашей тут какая история. Миха у них – один на двоих. Сука, песню, что ли, так назвать – не пропадать же рифме. Всегда был. Андрей не собирается в этом копаться, но Балу иногда нет-нет да посмотрит так, что не по себе становится. Ну ты ж чего, Сашка. Это всё еще твой лучший друг, я не претендую, мне такие приколы даром не облокотились. Но это мне в 6 утра звонят из районного отделения, потому что этот мой наконец проспался настолько, чтобы вспомнить единственный телефон, кроме родительского (не хочу, чтобы батя узнал, понимаешь?). Этот мой руку мне стискивает во сне, когда повернется неудачно и потревожит притихшие было ребра. Этот мой, растяпа, не вписывается в повороты со своими неосторожными приступами искренности: бормочет «спасибо, Андрюш, на самом деле. Что пришел, сегодня. Забрал. Я не хотел, чтоб так, но, ё-моё. У меня ж кроме тебя, да. Да? Ну, чтоб ближе». А тварь летучая под диафрагмой в ладоши крыльев хлопает от восторга – видимо, веселит ее чем-то этот печальный клоун. Так что ты подумай, Саш, надо тебе это всё или спокойная жизнь еще не стала тебе вот прям настолько в тягость. Не собирается Андрей ни с кем бодаться за Миху – глупость какая. Миха и так, ну. Этот мой – и ладушки. И если уж кому и растирать дуги его рёбер – так уж, очевидно, Андрею. – Да не парься, Сашка, у Андрюхи все под контролем, княжит меня – только в путь, – Миха косится на Андрея, пытаясь оценить, достаточно ли подмазал, чтобы ему обломилось пиво. – Не хочу ничего знать, – весело бормочет Саша, мотая головой. – Оставьте эти подробности при себе. – А? – не врубается Миха. Андрей снова тяжело вздыхает. – Андрюш, объясни ему потом, да? – заботливо вклинивается Машка. – Объяснить чего? – Миха переводит взгляд на Андрея. Ей-богу, иногда кажется, что первые 16 лет он провел в асоциальном лесу безумия, выбрел из него и прибился к первому, кого увидел. Как к кресту – только к Андрею. – Того, – ловко выкручивается Андрей. – Почему нельзя мешать обезболы с алкашкой. – А нельзя было? – Было? – Андрей поперхивается возмущением. – Миха, ну ёб твою раз, да когда ты успел уже? – Да чо там успевать, ё-моё, – у Михи даже хватает наглости выглядеть польщенным, как у гениального преступника, на допрос к которому стянулся весь Скотланд-Ярд. – В холодильнике стояло. Само напросилось. Андрей плюхается на табуретку, упирается локтями в стол и подпирает щеки ладонями. – Я тебя, Миха, – мирно говорит он, занося фразу, как дирижер палочку, – прибью когда-нибудь.