Дайте слово

Мама, конечно, знает лучше всех. Она дарит Андрею слово для Михи просто так, даже не в счет будущего дня рождения – но сильно на вырост. – Дался тебе этот Миша, – с рассеянным недоумением говорит мама, когда Андрей спешно натягивает кеды и завязывает шнурки в прихожей. – Маам, – тянет Андрей, укладывая сюда и «ну не начинай», и «сама ж понимаешь». – Михе помочь надо с домашкой, а то еще один незачет – и попрут его. Мама ничего не отвечает, хотя более подходящего места, чтобы ввинтить столь очевидные морализаторские полуфабрикаты «а вот и правильно», «вот и слава богу» или «а потому что своей головой надо жить, а не чужой» – и придумать сложно. Андрей сбегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, а сумка хлопает его по бедру, подгоняет – как будто Андрея надо подгонять к Михе. Права мама, хоть и сама не понимает, что случайно вывела андрееобразующую формулу, рассекретила несущую конструкцию его жизни. Доказала теорему Ферма, рисуя рожицы на зимнем запотевшем окошке автобуса. Андрей дорастёт до подарка годам к 30, причем прямо во время очередного интервью: – Во-первых, нужно объяснить людям, убрать это, ну, вот то, что у нас называется КПРФ, что это давно уже, ну, не может быть этой коммунистической партии, – Миха трезвый и оттого рассудительный, но журналистке, пытающейся угнаться за его мыслью, от этого не легче. Андрей удивляется мимоходом, что он правильно обзывает партию – КПРФ, а не КПСС: с него бы сталось не заметить развала страны точно так же, как он не замечает тараканов на кухне и названия гостиниц в туре. – Они просто ну, нафталиновые коммунисты, понимаешь, да? Журналистка прилежно кивает, но нихрена не понимает. Зато Андрей еще как понимает – и хочется отобрать у Михи микрофон, свернуть интервью и просто передать в прямом эфире маме привет и большую благодарность: «Спасибо! Подарок твой сел как влитой!» Зря они гонят, что коммунистическая идея провалилась как концепция и что марксистские идеалы недостижимы. Просто не там смотрели и искали. Коммунизм реально ведь построили – ну, не в масштабах мировой пролетарской утопии, конечно, а в отдельно взятом Андрее Князеве. С каждого берётся по способностям, каждому даётся по потребностям. Тут, главное, не задавать вопросов: откуда у тебя эти способности княжить и заговаривать разболтанную в жестах, сутулую и лохматую шаровую молнию с повадками трудного подростка и тягой к саморазрушению, и что это, блядь, за потребности такие – чтобы молния эта постоянно ошивалась под боком и светила тебе ебанутым карманным солнцем. Андрей и не озвучивает вопросы – потому что у него их нет. Миха ему дался. Даётся. Ну. Миха ему дан – и всё тут. Как что-то анатомическое, типа цвета глаз, формы ногтей и аллергии на пыльцу. Можно, конечно, косметически поправить, но не вытравить. Миха ему даётся как талант, способности или одарённость – как Андрею легко даётся рисование, а другим даются иностранные языки. Глупо было бы спрашивать – за что? Почему именно мне? Миха даётся ему как условия в школьных задачках по математике, где непонятно, зачем девочке Кате 17 кочанов капусты и с кем это щедрый мальчик Петя разделил 29 яблок. В учебнике написано – «дано» – и тебе надо найти ответ, а не новые вопросы задавать, так что работаем в предлагаемых обстоятельствах. В 16 лет Андрей этого не знает, да и не надо пока, но Миха дан ему сразу на всю жизнь – и даётся ему каждый день.

***

Когда тебе играючи и за просто так даётся то, что не дано другим, бывает непросто понять, как люди не могут справиться с такой банальной задачей – как гениальный профессор физики не может взять в толк, почему кучка восьмиклассников не в состоянии постичь распад метастабильного вакуума. Вы все это неправильно делаете, – иногда скучающе думает Андрей. Неправильно видите. Неправильно чувствуете – вообще вот не чувствуете же. Неправильно воспринимаете его: как крест, как наказание, как юродивого, как ребенка, как миссию – или как мессию, – как полубеса и недобога. Андрей знает: ему Миха не крест и не наказание, не судьба и не испытание. Миха ему даже не друг – не, назад, страшно. Не так. Миха ему не просто друг: друзей выбирают, а Миху он совершенно точно не выбирал. Не присматривался, не тусил в общих компаниях, отмечая, что вот у этого странного паренька отбитое чувство юмора, надо бы заообщаться поближе. Не сходился постепенно на почве общих интересов. Да и друг – в словарном определении слова – из Михи так себе, если совсем уж начистоту. Он ненадежный – не по злому умыслу, безобиднее Мишки разве яблочное пюре, – но просто потому, что это Миха. «Чот я не подумал», – говорит обычно Миха и неловко скребет патлатый затылок. Ювелирно ты, Миха, уместил всю жизнь в 4 слова. Ла-пи-дар-но. Андрей знает, что, если попросит, Миха ему почку отдаст, не раздумывая – и не на пересадку даже, а чисто на завтрак, если Андрею загорится деликатес вточить. Но приехать хоть раз к нему в армейку, навестить в больничке, оставить хотя бы полбутылки пива на опохмел, посмотреть на часы, прежде чем звонить с очередной гениальной идеей в ночи, предупредить, прежде чем пропасть на три дня и шататься с какими-то гоблинами – «деклассированные элементы, Андрюха, просто жертвы системы!», – на такие социальные кульбиты Миха не способен. Андрей не особо обижается – ему ведь даётся совсем другое. Не такое понятное, практичное, осязаемое и надежное, как дружба. Оно диковатое, зыбкое, не на каждый день, но на любителя. Повезло все-таки, что Андрей из них.

***

– Князь, надо уже что-то делать, – Балу выдыхает мысль уголком рта вместе с дымом. Кажется, «тебе» в этой фразе он проглатывает на затяжке. Ну, разумеется. С каждого – по способностям. Андрей рассеянно кивает, глядя, как Миха бесновато гогочет, запрокидывая голову и панибратски сгребая какого-то бритоголового парня за плечи, словно награждая за охуенную шутку. Эти его новые друзья из «Тамтама» – странная публика. Андрею от нее не просто не по себе – ему, блядь, тревожно. Потому что почти на каждом написано – «не жилец», и ему вообще вот не улыбается прочесть однажды это и на идиотском лбу Михи. Дебильная единица, которую Андрей нарисовал приглядывать за Михой перед уходом в армию, очевидно провалила задание. Как и все остальные. У семи нянек, блин, трудовые книжки отобрать и поганой метлой из профессии гнать. Хочется встряхнуть парней и требовательно спросить с них за это – особенно с Балу. Саша, блин, ну ты-то куда смотрел? Но это, конечно, лишнее и нечестное: Андрей знает, что это не сашкино дежурство. Чтобы воспитать ребенка – нужна целая деревня, а чтобы управиться с Михой – смешанный отряд из боевых колдунов, санитаров и ветеранов спецназа или один Андрей Князев. Целый месяц после дембеля Андрея им удаётся кое-как делать вид, что ничего не происходит, хотя у Андрея всё нутро бастует: Миха, этот его, – чужится. Он стал раскованнее и жестче, еще больше вытянулся и обострился характером. Андрей бы сказал – одичал, но выглядит-то наоборот: он с еще большей уверенностью держится на сцене, владеет ею полностью, играючи захватывает внимание, умудряется шутить с аудиторией и командовать ребятами. А еще он словно сторонится Андрея – намеренно то ли отделяется, то ли отдаляется, реже подхватывает шутки, почти не виснет на нем и со скрипом вовлекается в очередную импровизацию, которую Андрей затевает, чтобы растормошить его. – Сделаю, – кивает Андрей, отхлебывая пиво и ставя стакан на липкую грязную столешницу. Здесь всегда было так погано? Он был в «Тамтаме», кажется, всего один раз – они играли первый концерт почти накануне ухода Андрея в армию, но Андрей был в такие сопли пьян, что нихера не отрисовывал. Почему-то помнится совсем по-другому: взбудораженный Мишка с блестящими глазами, улыбается совершенно бешено и счастливо, тычется лбом в висок в перерывах между песнями и заговорщицки бормочет: «Скажи, Андрюх, а! Первый концерт, охуеть!». Охуеть – это не то слово, Мих. Охуеть, какие у тебя губы щекотные, а. – Андрюх, ты не думай, что я забил, – зачем-то говорит Балу, вертя в пальцах зажигалку. – Я его пас, блин, почти днем и ночью, но у меня ж работа, плюс халтурка, грузчиком, там, доски еще пилим, я на новую басуху собираю. Неважно, – он поводит рукой в воздухе, будто отгоняя предыдущее предложение как не несущее сейчас никакой нагрузки. – Я как мог пытался и как не мог, кстати, тоже, но ты ж понимаешь. – Перестань, – Андрей сжимает переносицу. – Я не… – Нет, правда, – перебивает Балу, кажется, дойдя до кондиции пьяной пафосной серьезности. – Он мой лучший друг. Я за него башку оторву любому, – он царским жестом обводит указательным пальцем пространство перед собой, словно это должно дать Андрею понять масштаб угрозы. – Лю-бо-му. Но не ему. Андрей хмыкает в пиво. Эка ты, Сашка, завернул-развернул. Конечно, не можешь ты по-серьезке перечить ему – это Андрею дано. Он, разумеется, не переломится Михе втащить, чтобы его вытащить. Княжить в белых перчатках невозможно. – Да понял я, понял, угомонись. Отверну я ему башку, не переживай, – обещает Андрей. – Бееееезголовый тип ворвался в доом, – мимо нот пропевает Балу. – Бооошку беглую свою схватииил, – подхватывает Андрей. Заканчивают уже в унисон: – И себе на плечи посадииииил! Чокаются. – Ты, знаешь, Саш, – вкрадчиво говорит Андрей, проглотив пиво. – Ты, пожалуй, играй-ка и дальше на басу, да? – Чудовищный у нас дуэт, – пригвожденный их общим позором соглашается Сашка, но смотрит добродушно. – С Михой лучше. Андрей поднимает почти пустой бокал вверх, салютуя Сашке. Это точно. С Михой – как со всеми, но только лучше.

***

– Мих, ты куда сейчас? – Андрей цепляет его у выхода из ЛДМ, в котором они только что отшарашили ночное выступление перед музыкальной тусовкой. – Не знаю пока, в «Тамтам», наверное, – Миха потягивается, смахивая захват Андрея со своего локтя. Хочется спросить – опять? Ты там живешь что ли? – Один? – быстрее скорости света только скорость звука, который выдает Андрей, когда тревожится за Миху. – Ну там ребята будут мои, – хмурится Миха. Нет, как он все-таки вытянулся, а – Андрею приходится либо задирать голову, либо разговаривать с его шеей в треугольном вырезе черной футболки. Андрей задирает голову: – Пройдемся может? Два года, считай, не видел белых ночей. – Да кончились они уже, – фыркает Миха. – Август, ё-моё. – Еще остались немного. Пойдем, Мих, – упрямится Андрей. Честное слово, он дал Михе время самому перекошмариться и перебеситься со всей той хуйней неведомой, которая его почему-то обуревает, но, блядь. «Ребята мои» там у него будут – а мы тут все погулять вышли, видимо. Мария, я всё это долго терпел – но знаешь, всему есть предел. – Да чо гулять, поздно уже, да? – Миха вот умеет так: отказывать, перекладывая ответственность на тебя. Ну и свинья ты, Миша, обозленно думает Андрей, но не говорит ничего. Хлопает его по плечу в универсальном жесте прощания-приветствия и сбегает по лестнице. Он даёт Михе шагов десять, но промахивается – до четырёх Андрей даже досчитать не успевает. Миха нагоняет его и, поравнявшись, легонько бодает боком – извиняется. В другое время Андрей бы зачёл ему это за белый флаг, но сейчас Миху надо дожать. Миха выдерживает полминуты молчания – ждёт подачи, – а потом оббегает Андрея, разворачивается к нему лицом и так и идет вперед спиной. Рискованно, конечно, учитывая, что ему и обычная траектория не всегда покоряется. – А круто отыграли, Андрюх, а? – бросается, как в омут, Миха и заглядывает ему в лицо. – Твой первый концерт в качестве официального солиста. Поделитесь впечатлениями? – он суёт Андрею кулак к носу, как будто микрофон держит. – В качестве второго солиста, ты имеешь в виду? – хмыкает Андрей, потому что именно так Миха и проорал в микрофон: «А это Андрюха Князев. Второй солист «Король и шут»! – Да блин, Андрюх, второй в смысле не запасной, ёлки, а второй – как тоже солист, понимаешь? Не второй пилот, а тоже пилот, как они вместе, да? Как вместе мы, – Миху штормит, он путается в ногах и в своих порывах: дергается вроде как сгрести и встряхнуть Андрея – «понимай давай меня уже, ну че ты как это самое, знаешь ведь!», – но не соображает, как скоординировать процесс хождения вперед спиной и натиск вперед на Андрея. Андрей только поглядывает периодически ему за плечо, высматривая фонарные столбы и другие препятствия, чтобы Миха не ушатался. От этого дурацкого «как мы вместе» Андрею хорошо, как от холодного пива и от с первого раза идеально взятого баррэ – как будто хитровыебанный аккорд дался ему с полпинка, да еще и наощупь. Хрен с ним с баррэ – Андрею дался Миха. Не побрел к своей урле тамтамовской, идёт с ним, не спрашивая куда – да даже не глядя куда, не разбирая пути, полностью вверяясь Андрею, – бормочет это своё «мы вместе», будто боится, что Андрей отрицать будет. Что ж ты дурной такой, Ми-их. Андрей не выдерживает, цепляет его за плечо и разворачивает – иди нормально, чучело. Миха, потеряв зрительный контакт, заземляется об Андрея боком, словно ему дороги мало. Андрей и сам не знает, куда они бредут, да и неважно это – начало августа, тепло, пустой предутренний город, как будто только для них. Только что они отыграли перед другими музыкантами – другими, нихуя себе, типа они тоже музыканты, – и Миха непросто вытащил его на сцену, а еще и объявил солистом, и под конец добил этим своим «мы вместе». У летучей мыши за рёбрами сегодня явно какой-то праздник. Андрей списывает это на белые ночи – несчастное создание просто одурело от бесконечного светового дня, вот и слетело с катушек немного. Мается и шебуршится, как помешанное. Андрей осторожничает с этим бестолковым трепыханием – давно его не было, разве что в первые моменты, когда письмо очередное от Михи в армии получал, но это было так, вполсилы. Ноги сами приводят их к Малой Невке, и они, не сговариваясь, спускаются по ступеням вниз. Когда не знаешь, куда идти – иди к воде, не ошибешься. Рано или поздно река выведет тебя к людям. Миха закуривает, Андрей тянет с земли камень и бесцельно вертит его в руках. – Правда, блин, светло как, – выдыхает Миха и выглядит даже немного озадаченным. – Август, ё-моё. Белая ночь, блин, да в тёмные времена. – Фига ты поэт, – уважительно присвистывает Андрей. – Дак не я это. Шевчук. Недавно совсем вышла. Альбом у них новый, не помню название. А песня да, знаешь. Очень, такая. Понимаю я её, короче. Сыграю тебе завтра, да? Или щас пойдем, да, пошли, – Миха суетится, хлопает себя по карману и с досадой продолжает: – А, блин, ключей от репточки нет. Ну завтра – да? Пойдем? – он подгребается поближе, встает почти вплотную, опять заглядывает в лицо, выискивая там то ли понимание, то ли согласие. Чего его искать-то, Михааа. – Мих, не кипешуй, а? – вздыхает Андрей. Миха смотрит цепко и молчит, разве что не сопит напряженно. Ну давай уже, – мысленно закатывает глаза Андрей. Говори уже, ну. Вываливай как есть – знаешь же, что я пойму. Что я разберусь. – Просто это как, блин. Как с тобой это всё, – тоскливо сердится Миха, сам на себя раздражаясь за эту канитель и за то, что сказать хочется и не можется или, наоборот, очень надо – а нельзя. – Белая ночь в тёмные времена, понимаешь? Так-то темно очень, Андрюх, – вдруг серьезнеет Миха, бестолково стряхивая и стряхивая пепел, хотя от сигареты остался один бычок. – Всегда почти темно. А ты когда, то нет, – под конец своей угловатой тирады Миха сдувается, словно она у него все силы отняла, и смотрит, как защищаться собирается. Суёт окурок себе в карман и выглядит так, как будто сам хочет куда-то сныкаться, укрыть свою внезапную уязвимость. Андрей молчит, потому что Миха еще не всё. И потому, что правильное слово пока не находится – а отшутиться нельзя, Миху замкнет и замурует после этого надолго, будет агрессивно лелеять свою покоцанную доверчивую откровенность, которую не оценили. – Ты пока там был, я не хотел, чтобы ты, ну. Солдафоном стал. Пришел бы такой «Круглое тащим, квадратное катим, рота, отбой», – он козыряет от виска. – Чтоб ты вернулся, а тебе уже не надо это всё, – Миха смотрит с вызовом и подначкой, но Андрею всегда легко давалось искусство дешифровки Михи, а уж после полутора лет раскодирования его каракулей он вообще может переводить с листа египетские папирусы. Ты поэтому морозился целый месяц, придурок? Боялся, что я в армии перерос тебя, группу нашу, мир, который мы создали? Повзрослел и вырос из детских штанишек? Боялся – и на опережение пошёл: это не тебе, Андрюха, больше не надо, а я сам первый всё понял и теперь буду делать настоящий панк с настоящими панками. Андрей забывает иногда, что этот его – пятилетка. – Да как не надо, Мих, если я тебе письма каждую неделю строчил, как пулемет «Максим», обложки по три раза перерисовывал, тексты по ночам писал, только бы не заглохло всё, – Андрей замахивается, прицеливается и запускает камень блинчиком по воде. Камень заходит в воду бреющим полётом в четыре прыжка. – Всё мне надо, Мих, – заканчивает Андрей и подбирает новый камешек подходящей формы. Вот бы он мог с такой же легкостью снять камень с души Михи и запустить куда подальше – и похрен, что тогда не то что Малая Невка из берегов выйдет, а весь город накроет цунами, и здесь потом табличку памятную повесят: «До этой черты доходила вода во время наводнения 3 августа 1995 года, когда Андрей К. княжил внутренний раздрай этого своего». – Мне тоже, – говорит Миха, перетаптываясь, а потом, как в пропасть – шагает к Андрею, встаёт за спиной и кладёт подбородок на плечо, неуклюже притирается и смазано проезжается губами по щеке. Андрей, неловко замахнувшись, запускает камень по воде, и они оба провожают его взглядом. От Михи тянет табаком. Самого Андрея тянет сделать что-то невообразимо глупое. Вот, что даётся Андрею вместо дружбы. Ты мне как белая ночь в тёмные времена, Андрюха. Мне всё с тобой надо. Не взрослей без меня, пожалуйста. Не вырастай из нашего мира, да? Андрей выдыхает и чуть откидывается назад, опираясь на Миху. Мне всё с тобой надо, и каждому дастся по потребностям.