Дайте слово

После ЛДМ и закрытия «Тамтама», в котором они все-таки успели выцепить Яшку, Миху немного попускает. Перешагнув свои опасения, что Андрей захочет слиться из группы, Миха берется за дело с десятикратным буйным энтузиазмом. Они выступают везде, где пускают, суются в такие вертепы, что в пору праздновать каждый раз, когда к концу выступления ни у кого из них нет пробоины в голове от удара бутылкой – публика непредсказуемая. Миха наседает, требует, подгоняет, раскачивает и заряжает их всех своим нетерпеливым энтузиазмом. Андрею достаётся больше остальных, конечно – тексты, еще тексты, Андрюха, надо еще! Куда тебе еще, Миха, ты и эти запомнить не можешь, – мимоходом недоумевает Андрей, когда Миха тянет ему лапищу свою и требует написать третий куплет, только быстро давай, да, а то я все время забываю. Андрей бы написал много чего. Он бы всего Миху исписал нахуй защитными заклинаниями, расчертил бы его рунами охранными, разметил бы своими словами, на лбу бы ему высек – этот мой, – чтобы только сберечь его. Потому что сам Миха – очевидно – не справляется.

***

Первые концерты Андрей помнит плохо – сложно одновременно столько бухать и откладывать что-то внятное в голове. На сцену он всегда выходит за полшага до отключки и в основном всю дорогу занят тем, чтобы удерживать шатающуюся вертикаль, невпопад поднося микрофон ко рту и пытаясь вспомнить, какую вообще песню они исполняют (слово «поют» ему на эту ситуацию натягивать неловко даже в алкогольном делирии). Поэтому Андрей помнит только смутные всполохи и смазанные, но пиздец счастливые фрагменты реальности: Миха – в кожаных штанах и черной футболке с вырезом – выделывает что-то невообразимое, дергается, как эпилептик, выламывает себя из суставов и представлений об анатомической норме, постоянно зачесывает отросшие волосы назад, колобродит по крошечной сцене тигриным шагом. Андрей даже в полуневменозе понимает, что ему тут тесновато – королевство маловато, разгуляться негде. Ему бы в «Юбилейный» – а еще лучше в «Лужники» или что там у них в Москве из понтового? Андрей пытается что-то сообразить в микрофон мимо текста, а им из зала выкрикивают строчки песен в синхрон – господи боже, они реально кричат слова Андрея в Андрея. Дикое, немыслимое что-то – как Миха и обещал. Тогда, давно еще, будто в прошлой жизни, рассматривая шута в альбоме и жуя сосиску. Упоение угаром и первым успехом тянется почти год после возвращения из армии – Андрей наверстывает всё, что пропустил и недобрал. Но все же он не совсем отбитый и связь с реальностью не теряет – во-первых, Андрей хорошо чувствует границы, которые переступать нельзя, а во-вторых, Миху ж надо княжить. Даже тогда, когда он весь из себя царь горы, умудряется отвадить особо разошедшихся от сцены, угомонить впавшую в буйство публику, организовывать им из нихуя выступления, инструменты, тощие гонорары и иногда даже интервью. Фантастика, конечно, как это он умудряется периодически не только допиздеться, но и договориться. В такие моменты Андрей немного ослабляет хватку, но все равно – как акула, которая продолжает плыть, даже когда спит. Эта способность организма дежурить Миху в фоновом режиме чаще всего очень выручает – и в то же время именно из-за нее Андрей иногда оказывается в дебрях сложно трактуемых эмоций и пограничных ситуаций, которые одинаково ощущаются как «никогда, блядь, так больше не делать» и «ого, немедленно превратить это в хобби». Прямо как после этого блядского концерта в «Полигоне». За каким хреном Андрей сегодня не то чтобы сильно трезвый, но вполне вменяемый – остается без ответа. Самых недееспособных фанатов уже вынесло из клуба, и к середине ночи в зале можно худо-бедно продохнуть. – А Миха-то где делся? – спрашивает Яша. – Хрен с ним, с Михой – где пиво, за которым он ушел? – расставляет приоритеты Поручик, грустно болтая остатками димедрольного пойла в пластиковом стакане. Мозг Андрея состыковывает два осколка «Миха» и «Делся» и привычно собирает из них слово «Бля». Он смотрит по сторонам, пытаясь выцепить взглядом патлатую башку. – Да вон он, – говорит Балу, кивая чуть вправо. – Попал в засаду поклонников. Молодая советская республика в кольце фронтов! – Увели барышню, – в тон ему сокрушается Яша. – Прямо из стойла увели. Андрей смотрит вопросительно – чего вообще? – Классику знать надо, Андрюха, – провозглашает Яша, тянется и щелкает его по лбу. – Если книг читать не будешь, скоро грамоту забудешь! Андрей комкает салфетку и пуляет в Яшу – нечего тут. Миха не выглядит как человек, которого срочно нужно эвакуировать из некомфортного диалога и спасать от надоедливого внимания, поэтому Андрей особо не дергается – в кои-то веки Миха нашел свободные уши, которые еще не слышали всё, что он думает о панках второй волны. За пивом все-таки отправляют Поручика, и дело вроде как идет повеселее. А потом Андрей спотыкается взглядом о кадр, который предпочел бы никогда не видеть: неоправданно близко к Михе стоит парень, примерно одного роста с ним, одной рукой крепко держит за плечо, а вторую устроил на затылке, и выговаривает что-то вдохновенно, чуть встряхивая Миху после каждой фразы, будто точки в конце предложения ляпает. Миха кивает в такт и лыбится, как когда его правильно понимают, словно парень говорит что-то четкое и важное – что-то из разряда «прям наша тема, Андрюх!». Димедрольное пиво кислит, Андрей пытается перебить этот привкус сигаретой – выходит так себе. – Андрюх, – сверяется с ним Балу. – Да вижу, – ровно говорит Андрей. Это шуркино «Андрюх» почему-то звучит как «К снаряду!». Как будто Андрей и сам уже не на низком старте. Вот только перегни палку, почти упрашивает он. Вот только чуть сильнее сожми руку на его плече. Андрею нужен предлог – он не совсем отмороженный. Предлог ему выносят с изъёбом, как фирменное блюдо под пафосной металлической крышечкой в шикарном ресторане. Парень тянет Миху за затылок, шепчет ему что-то на ухо, немного отстраняется и смотрит Михе в глаза. Ну нет, думает Андрей. Нет, просто нет – да, Мих? Миха кивает. От этого движения у Андрея внутри что-то обрывается – как когда лифт резко дергается вниз. На что ты там уже согласился, чудовище? Миха куда-то тащится за этим типом – куда-то, ну конечно, будто в этом гадюшнике так много вариантов. Знает Андрей, на самом деле, на что согласился сейчас Миха. Вернее, у него аж два варианта – и оба поганые. Как говорится, есть две новости, и в принципе, похуй, с какой начинать – ни одна не понравится. Другое дело, что не должны так раздражать оба варианта. Ладно, первый, в котором этот парень хочет с кумиром разделить волшебные кристаллики, причаститься, блядь, то ли к панк-року, то ли к Михе, – ну с ним всё ясно, вот уж где Андрей имеет право на благородный гнев (обещал, Миха, ты же обещал мне завязать). В голове тут же пляшут картинки: обезглавленная ампула, буро-желтое варево, заряженная скрипочка, Миху жмут к стене, ласково гладят внутренний сгиб локтей – разминая и подготавливая, сука, сука, сука. И Миха подставляет беззащитные руки, жмурится на секунду и блаженно стекает вниз. Перрон отправляется, отъезжающим просьба покинуть сознание. А вот что его так метелит со второго варианта – Андрей даже разбираться не будет. Когда дело касается Михи, Андрей вообще предпочитает не задавать себе некоторые вопросы – потому что там и ответить ведь могут. На рефлексию сейчас не хватает мощностей высшей нервной деятельности – Андрей лихо скатывается к первобытным настройкам. В голове мелкой дробью стучится «этот мой, этот мой, этот – мой». – Ща приду, – он залпом допивает пиво, роняет пустой стакан на стол и поднимается. – Помочь? – спрашивает Шура. – Подержать хочешь, Шур? – хмыкает Андрей. – Да поссать я. Не буду буянить, – он поднимает руки вверх в миротворческом жесте: честное слово, буду паинькой. – Но пассаран, – Поручик вскидывает вверх кулак. – Моритури чё-то там, – наставляет он. Образованием Сашку всё-таки угнетали, но без религиозного фанатизма. Андрей пробирается между столиками и сквозь тела, в меру вежливо распихивая себе путь плечами и локтями – потасовка с оскорбленными пьяными панками, которые любое неосторожное движение воспринимают как бычку, ему сейчас не в кассу. Почему-то очень важно успеть перехватить Миху до того, как он прошмыгнет с этим типом в сортир. Хуй знает, почему Андрей назначает именно это точкой невозврата – ну уж какой Цезарь, такие и Рубиконы. Может, если Миха все-таки шагнет внутрь, отпираться перед самим собой будет бесполезно: Миха пришел сюда заторчать, факт упакованный и готовый к констатации. А так, если Андрей стопанёт его на подступах к Кронштадту, ничего же как будто и не случится – не случилось, – и можно укатать себя приколами вроде тех, где Миху просто потащили охуенные новые друзья к себе за столик выпить за знакомство. А если Миха шел в сортир не поставиться, а за чем-то другим, то Андрей точно не готов это увидеть. Поэтому он изо всех сил держит патлатую михину башку в прицеле и идет на нее, как на маяк. В помощь ему – охочие до комиссарского тела другие обитатели «Полигона», которые тоже жаждут общения: Миху тормозят на каждом шагу, жмут руки, приобнимают панибратски, кричат что-то на ухо (бога ради, вот не настолько здесь шумно), хлопают по спине и всячески выражают одобрение. Андрей успевает: оттискивает живой заслон и проныривает к Михе, припечатывая ладонь ему на плечо княжеской печатью. Этот – мой. – Ми-их, блин, мы тебя уже потеряли, – говорит он как ни в чем не бывало. – Пойдем покурим. Миха лыбится ему вполне искренне, но выглядит как-то растревожено. – Да мы тут это. Запизделись, – Миха трет лоб, и да, Мих, запизделись вы конкретно. – Ща, да, покурим. Иди, догоню, ща, – он частит и бросает быстрый взгляд на этого мутного типа, словно пытается беззвучно договориться с ним о чем-то. Это ты хрен угадал, Миха – мыслеформами с тобой в состоянии общаться только я. С каждого, блядь, по способностям. – Не, Мих. Пойдем сейчас. Тема есть одна, – подначивает он, подпуская в голос карикатурных михиных интонаций. Бля, ну не волоком же его тащить? Сказать как есть? Мих, не ходи с ним никуда, пожалуйста. Мих, пойдем домой. Мих, пойдем со мной. Мих, выбери меня, пожалуйста, а не героин. Мих, да хуй со мной, на самом деле – выбери что угодно, только с ним не ходи. Я до пизды боюсь, что ты там вмажешься – или не вмажешься. Херня это полная, если честно. Ну, с этим не пойдет – так другие альтруисты найдутся, Михе всегда в этих полупритонах рады, как гостю дорогому. Миха всегда и везде найдет, и Андрей даже в круглосуточном карауле не уследит, если этот его твердо вознамерится стимульнуться. Но не сейчас, а? Миха держится уже несколько месяцев, и все только-только начало приходить в норму, он же не торчок. Ну погуляли – и хватит, сейчас самое время развязываться нахуй с этим дерьмом. Дать Михе сейчас уйти в штопор и проебать какому-то шаромыге михины месяцы трезвости у Андрея нет в планах на этот день. – Да не суетись под клиентом, Андрюха – Андрюха же? – уточняет парень, фамильярно похлопывая его между лопаток. – Щас мы с Мишей перетрём, и верну тебе как новенького. Андрей как-то отстраненно наблюдает внутри себя, как в черную пропасть терпения летят и суета под клиентом, и Андрюха, и мы с Мишей, и верну тебе – вот еще он Миху в аренду не сдавал, ну ага. Сатана и все твои приспешники, написать на нем, что ли, и вправду – «этот мой»? А то Андрей заманался уже немного повторять одно и то же, как учитель в классе коррекции. – Мих? – на парня Андрей не смотрит в упор, только лопатками раздраженно поводит – руки брысь. – Пойдем, а? – Андрея в общем-то не заломает его заломать: михино преимущество в росте компенсируется его же неумением безубыточно пользоваться собственным телом. Ей-богу, иногда кажется, что он каждое утро залезает в себя с недоуменным бормотанием «Да как вы эти космические корабли маневрируете»? Андрей может его забороть, может отбуксировать, может много чего – но пока еще ситуация не критическая, и важно, чтобы Миха сам выбрал пойти с ним. Зарисовал прецедент себе на подкорочку – глядишь, и рефлекс какой сладят. - Слушай, Лёвкин, иди погуляй, а, – парень звучит не агрессивно, а, скорее, со снисходительной позиции усталой силы. Андрей пропускает и Лёвкина – очень смешная шутка, пиздец, да, Андрей просто вылитый солист группы «На-На». Втащить бы ему, по идее, но Андрей обычно предпочитает до последнего улаживать конфликты без крови – в отличие от некоторых буйных, которым только дай повод, и из искры разгорится пламя. – Э, ты чо на Андрюху гонишь? – ну блядь, вот и искра. Андрей трет глаза и сжимает хватку у Михи на плече. – Типа он чё, как Юра Шатунов, или кто там? - Мих, забей. Пойдем. – Не, пусть скажет. Чё за предъявы? – Миха даже сутулиться перестает, распрямляется и становится выше на несколько сантиметров. Позер. – Да какие предъявы, – парень зеркалит стойку Михи, пожимает плечами. – Вообще без обид, ну. Просто, ну, внешность такая. Не для панк-рока. Без обид, – повторяет он уже Андрею. – Без обид, – быстро соглашается Андрей. Вот уж, если честно, ему совсем похуй на чужое мнение – но Миху что-то забирает. – Не, погоди, – Миха ужом выскальзывает из-под его руки. Хана, обречено думает Андрей. Закусил удила. – А причем тут внешность вообще? Мы с тобой ж тёрли сейчас, про панк, хуё-моё. Про условности, понимаешь? Сам говорил, крутые вы парни. Похуй на всех, рвёте эту шоблу всю, – Миха закипает, сам себя раскручивает, как кистень – в такие моменты интуитивно хочется пригнуться, чтоб не прилетело ненароком. – А щас типа у него сережка в ухе – и сразу попса? – Да нахуй сережку, рожа у него – для Барри Алибасова, блин, с такой только… Договорить он не успевает, Миха идёт в атаку ожившей ветряной мельницей – парню прилетает смазанный удар в челюсть, но с ног его не рушит. Ну бля, значит, все-таки сегодня не день без потасовок, – только и успевает подумать Андрей, и дальше уже вообще не думает. Сценарий барной драки знаком ему гораздо лучше, чем хотелось бы: сейчас конфликт один на один, как лесной пожар, перекинется на всех окружающих, которых хлебом не корми, зрелищами не корми – дай поучаствовать. Он даже не успевает сунуться разнять этих двоих, как всё реально скатывается в массовое побоище. Андрей ловит удар в живот, сгибается, быстро пережидая остроту боли, перегруппировывается и впечатывает кулак в чей-то затылок. Откуда-то сзади налетают парни – Балу с размаху влетает в драку, как на вечеринку, и пытается то ли вытащить Миху, то ли оттащить от него кого-то особо активного, Поручик пытается заломать руку какому-то упитанному мужику, даже Яша с обреченным азартом месится с кем-то на полу. Стихает всё так же быстро, как и разгорается – Андрей только и успевает услышать звон бьющегося стекла (звук, которой ни в одной вселенной не предзнаменовывает нихуя хорошего), как толпа рассасывается, будто кошка когти вжала, раз – и пусто. Андрей машинально трёт ноющую челюсть, стараясь не задеть разбитую губу, и смотрит на тело в бессознанке на полу. Иииии этот концерт всё-таки закончился пробитой головой, – заторможенно отмечает он. Надо календарик, что ли, завести. Мужику под горло суют пальцы – «есть контакт!», – хлопают по щекам и пытаются усадить. Андрей выдыхает. – Ходу, Андрей, – дёргает его Поручик, ощутимо цепляя за локоть. – Надо валить, пока разбор полётов не начался. Андрей кивает. Вот бы еще один день без ментовки. Точно нужен календарик.

***

Они отползают на полквартала и падают на скамейку в парке, перегруппироваться, перевести дух и бегло убедиться, что все в порядке. Критических поражений нет – и идиотское чувство победы догоняет адреналиновым накатом. – Ой, бляяя, – выдыхает Балу, оторжавшись. Запрокидывает голову и выпускает дым в небо – перед кем только рисуется. – Миш, чо там случилось хоть? А то мы впряглись без разбора. – Ага, Пор заорал «Наших бьют!» – я даже понять не успел, как мы оказались рядом, – подтверждает Яша. На правой щеке у него ссадина – завтра точно опухнет. – Идеологическая оппозиция, – выругивается Миха. – Этот гондон начал мне чёт про Барри Алибасова затирать, прикиньте, – Миха выдергивает у Балу сигарету и жадно пару раз затягивается. Шура смотрит на него почти со спокойным смирением – Андрею хочется отвернуться. «Чёт про Барри Алибасова», – мысленно передразнивает Андрей. Нихуя себе благородство рыцаря. Хитроумный и доблестный идальго Дон Кихот. Про Андрея и что впечатался за его мнимую честь – молчок. Неужто сам устыдился? – Ну, за такое и схлопотать недолго, – соглашается Поручик. – Андрей, а ты чего? – М? – оживает Андрей, до этого рассматривающий Миху на предмет увечий, несовместимых с представлениями Андрея о допустимом уровне повреждений Михи. – Ты чё, тоже про Барри Алибасова пиздел? Ты-то куда смотрел, Андрей – вот как расшифровывается невинный вопрос Саши. Как тебе сказать, Саша. В основном я смотрел, чтобы Миху не разбаянило опять и чтобы его по затылку так по-хозяйски не гладили чужие руки. – Типа того, – соглашается он в итоге и зарабатывает странный взгляд от Михи. В кои-то веки у него нет сил его дешифровывать – очень хочется выпить анальгин и рухнуть спать, пока ложные бодряки, призванные организмом в ответ на стресс, не превратились в тыкву, а сам Андрей не превратился в другой какой овощ прямо в парке. – Завтра, пожалуй, без репетиции, – подводит итог Яша. – И послезавтра, – добавляет Балу, потирая запястье. – Сильно помяли? – спрашивает Миха, заметив этот жест. – Хуйня. До свадьбы заживет, – бодро зевает Балу, отлипая от скамейки. – Ты разведись сначала, Казанова! – прыскает Миха, пихая его в плечо. Балу морщится болезненно и спихивает руку. – Полегче, не доламывай начатое, а? Что ж ты неугомонный такой, Ми-ша, – у Сашки в голосе опять змеится какой-то вьюнок неопознанной нежности, и Андрей лениво гадает, насколько сам Саша это отлавливает. – Андрюх, забирай его уже от греха подальше, пока он нас еще во что-нибудь не втянул, – добавляет Балу и несколько раз отмахивает ладонью, как вектор определяет, куда именно им с Михой пора бы уже катиться. Миха переводит вопросительный взгляд на Андрея – как всегда, когда наступает замешательство в контакте с реальностью. Андрей кивает ему – «потом объясню, так надо, все в порядке, щас я раскидаюсь». – Да уж, хватит с меня на сегодня приключений, коренные зубы не отрастают, – хмыкает он, снова нянча ладонью челюсть и просто, чтобы убедиться, проводит языком по зубам, пересчитывая полный комплект. – Факт! – ржёт Миха. – Зато у акул, прикинь, всю жизнь меняются, зубной конвейер пашет без остановки, вот бы мне такое, охуенно быть акулой, – разгоняется он, а Андрей думает – нихуя, быть акулой очень грустно, даже спать нельзя, только попеременно отключать одно полушарие и продолжать плыть, без остановки. Они наскоро прощаются с парнями – Балу обнимает Андрея дольше ровно на ту долю секунду, за которую Андрей, конечно, успевает понять всё, что по-хорошему не надо бы и понимать. С Сашкой – как с внутренним голосом. Не будет Андрей задавать вопросов – могут и ответить. Казанова, ну как есть, ну ага.

***

Вариантов у них не сказать чтобы много – не сказать даже, что больше, чем один. К себе домой Андрей Миху не потащит, да и сам бы предпочел родителей не пугать в ночи: рожи у них с Михой сейчас говорящие – в основном, конечно, матом. К Михе домой – можно даже не заикаться. В парке ночевать сентябрьской ночью тоже так себе идея – вроде еще панк-рок, но уже с налётом бытового дебилизма. До репточки они доплетаются еще на остатках куража, споря о преимуществах бытия и небытия акулой, перескакивают на ее способность выворачивать желудок наружу, чтобы прополоскать от всякой дряни, а потом – на то, кто какую суперспособность бы себе хотел. Миха хочет летать, читать чужие мысли, перемещаться во времени и становиться невидимым. Выбрать что-то одно он не желает ни в какую – подавай ему сразу всё, и баста. – А ты, Андрюх? – не унимается Миха, втаскивая его на крышу пристройки. Поддевает окно, чуть пошатывает раму и толкает его от себя. – Что? – переспрашивает Андрей, ныряя следом. Можно было бы и через дверь – но это бодаться с сонным охранником ДК, который еще может и не открыть в ночи на стук – и правильно сделает с точки зрения эволюционных механизмов самосохранения. – Ну, ты бы что себе хотел? Какую суперсилу? – Превращать воду в пиво и видеть сквозь одежду, – Андрей спрыгивает с подоконника, подпинывая зависшего Миху. – Фу, – кривится Миха. – Прям под всю одежду? Типа едешь в трамвае – а все вокруг голые? – Чё сразу все? – обижается Андрей. – Только кого я захочу. По желанию типа. Вот смотрю – красивая девушка, и ага, – он зевает и смотрит на настенные часы. Там передают удручающие пять утра. – И ага, – эхом отзывается Миха. – Как-то это некруто. Неприятно. Девушка может не хочет, чтобы на нее пялились всякие. – Сам ты всякий, – отмахивается Андрей. Некруто. Андрею тоже нафиг не упала такая суперсила – сказал, чтобы от Михи отбрехаться. Ну не говорить же ему – «Я бы хотел такую суперспособность, которая могла бы сделать так, чтобы ты не чувствовал необходимость становиться невидимым. Чтобы тебе хорошо было всегда с людьми, Мих. Еще я хотел бы уметь забирать чужую боль и лечить любые болезни. Чтобы – ну да, тебе хорошо было всегда, Мих, ну и там, по мелочи, рак и СПИД навсегда победить. – А зачем тебе для этого суперсила? – допытывается Миха, щедро отхлебывая воду из пластиковой бутылки. Кажется, это был неприкосновенный запас воды, которую Яша с упорством, достойным лучшего применения, пытался отстоять для полива фикуса, доставшегося им в наследство от предыдущих арендаторов базы. – Ты же можешь и так. Ну, с девчонками, – вот Миха говорит вроде обычные вещи, а все равно как задирается. Дались ему эти девчонки, ну. Дался ему Миха, господи помоги. Андрей уже сто раз пожалел, что ляпнул на отъебись – и застрял теперь в этом каучуковом разговоре. – Не знаю. Прикольно просто, – наобум отвечает он. – Слушай, нет у нас здесь заначки какой из колес? Аспирину б хоть, – Андрей оглядывается в полутьме, пытается взглядом нащупать место, где они гипотетически могли устроить схрон. – Откуда? – фыркает Миха, но тут же подрывается. – Блин, Андрюх, сильно болит, ё-моё? – он как будто только сейчас подумал подумать, и это настолько Миха, что у Андрея фантомно ноет тот первый пропущенный удар кулаком в живот. – Да пока нет, но завтра будет ныть как мразь, – грустно заключает он. – Хорошо было бы заранее закинуться, но и хуй с ним, – смиряется Андрей, падая на ковер. Пылищи в нем столько, что абитуриентов биофака можно натаскивать на нем работе с чашками Петри, но волшебное заклинание «но и хуй с ним» уже плетет вокруг Андрея магическую сетку-рабицу. Миха плюхается рядом и чуть перпендикулярно, притуляясь голова к голове. Зачем-то вытягивает вверх руки, шевелит пальцами и что-то там рассматривает. Андрей решает ни за какие коврижки не лезть в это дерьмо хотя бы сегодня, и тут же, разумеется, открывает рот: – Мих, – окликает он. – Чё это было сегодня? – В смысле? – В коромысле, блин, Мих. Чё ты полез махаться-то на ровном месте? – В смысле? – Миху как заклинило, и Андрей заводит руку, не глядя хлопая его куда попадёт. Попадает, кажется, по лицу, Миха возится, перекатывается, подползает под бок, устраивается на локте и чуть нависает рядом. – Он на тебя гнать начал, вообще-то, – запальчиво напоминает он. – Херню всякую, типа ты слишком смазливый для панк-рока. – И чё? – полушепотом спрашивает Андрей. – Вот тебе не похуй? Мне вообще по барабану, что люди думают. Миха переваривает несогласие Андрея как-то даже почти мужественно, поэтому Андрей решает идти ва-банк, раз карта прёт. – Ты и сам, Мих, вечно мне пеняешь, то голос у меня балалаечный, то не песни, а басенки, то вообще от Есенина приветы передаешь, – Андрей не то чтобы упрекает, а так, чисто освежить память и призвать михины же проёбы в свидетели своей стороны. Если время от времени не щелкать Миху по носу, то его совсем занесет. Кто-то должен его притормаживать на поворотах. Этого Миха стерпеть уже никак не может. Подбирается весь и пыхтит возмущенно: – Блин, Андрюха, это ж я, ё-моё. Я не в этом смысле! Охуенный у тебя голос, а песни твои – знаешь же, я только из-за них, может… только и это всё, смысл только в этом, понимаешь? Да блин, – он садится, будто это поможет упорядочить мысли в голове и донести что-то важное, очень нужно, чтобы Андрей его сейчас понял. Миха складывает ладонь в кулак и безотчетно прикусывает костяшку большого пальца. Этого Андрей уже не выдерживает. – Мих, хорош уже, понял я, – Андрей тянется было убрать его руку от лица, но в процессе передумывает: хватает его повыше запястья и дергает к себе. – Угомонись. Я не обижаюсь. Только тебе можно меня говнить, – успокаивает он, и тут же жалеет о сказанном, потому что Миха в ответ отмалчивается, будто про себя признаёт правоту Андрея и ему за это стыдно. Тишина расползается на несколько минут – под мерное тиканье секундной стрелки Андрей начинает плавно отъезжать ко сну, но тут Миха вздыхает тяжело-тяжело и снова подкатывается под бок вплотную и закидывает руку ему поперек груди. Андрей всплывает обратно в реальность и поворачивает голову к Михе. Его лицо так близко, что можно рассмотреть кратер от ветрянки над правой бровью. Летучая мышь, ночное неуёмное создание, выползает на охоту и радостно разминает крылья, хлопая невпопад и накрывая ими Андрею лёгкие. – Андрюх, – тихо говорит Миха, каким-то робким изучающим движением гладя его по контуру нижней разбитой губы. Надо вот прямо сейчас – что угодно. Лучше всего заржать и отмочить какую-нибудь дебильную шутку, над которой будут потешаться только они вдвоем, а остальные будут стоически выражать всем своим видом сожаление и извинения окружающим. Надо вот прямо сейчас – Ми-их, да? Давай. Давай откатывать нахуй. Андрею кажется, что он дышит так, что на той стороне Петроградки слышат. Тиканье часов бьет по ушам. Миш, ты чё творишь? Охуительно, еще одна суперспособность Андрея – рифмовать в самые непригодные для этого моменты. Сам ведь не знает, что делает. Не выражается ему, тянется, тянет из Андрея вот это всё – а оно и радо, послушное. Миш, да? – Мих, – просит Андрей, сам не зная толком чего. Пощады, как минимум. Глаза у Михи огромные и чернющие, волосы падают на лоб. Миха все гладит и гладит его по лицу, будто изучает – что, ну что ты там не видел? У Андрея буквально все на этом лице написано и шрифтом Брайля продублировано. Балу как-то выдобыл запись их первого почти серьезного интервью, которое превратилось в михин бенефис с эпическим пересказом всех его приключений с потерей зубов. Смотреть на эту подростковую катастрофу было физически невыносимо, Балу в особо красноречивые моменты только сочувственно хлопал Андрея по плечу, Яша переглядывался с Поручиком, будто сверяясь – я же не один это вижу? – и только Миха как всегда ничего не просёк (спасибо, боженька, за маленькие милости). – Мих, – снова пробует Андрей, но Миха только кладет ему указательный палец на губы. У Андрея от этого простого и невыносимо интимного жеста сбоит вся нервная система, сердце сейчас нахуй вырвется. Какие ему, блядь, девчонки в трамвае, когда тут от неуверенных и почти рассеянных прикосновений Михи коротит, как малолетку. Миха вздыхает, и такая мука у него на лице, что Андрей не выдерживает. Он правда больше не может. – Мих, да? – зачем-то шепчет он, переворачиваясь набок, и осторожно укладывая руку ему на шею под линию челюсти. Это уже капитуляция, но еще с парашютом – если что, всегда можно приземлиться на безопасную почву «ну вот такая у нас тактильная дружба, сами знаете, чё как первый день». Но с Михой – не как с собой. Тут можно задавать вопросы – и тебе ответят, а можно не задавать – все равно ответят, а может не ответят, сектор «сюрприз», вращайте этот ебаный барабан. Скажи да, Мих. Скажи – да пошел ты. Скажиужечтонибудь. И Миха говорит: – Блядь, – жалобно шепчет он и целует Андрея в краешек разбитого рта.