Дайте слово

Миха замирает на секунду, неловко прижавшись к нему ртом – почти целомудренно, в странном недопоцелуе, не тревожа разбитую губу. Как температуру проверяет. Андрей дергается было навстречу – конечно, он дергается, а как тут не, спрашивается, – но Миха тут же отстраняется и только смотрит потеряно и ошалело. У Андрея от этого взгляда скребется внутри какая-то трудная нежность: невыносимо хочется помочь этому бестолковому – но и целоваться хочется тоже пиздец как, Миха, ты че вообще, а. Андрей не двигается: он, может, не самый эрудированный в мире человек, университетов не то что не оканчивал – не начинал даже, да и из школы вынес аттестат с двенадцатью двойками, но вот в этой дисциплине ему равных нет. Его, блядь, ЮНЕСКО должна охранять как уникальный объект нематериального культурного наследия человечества, потому что Андрей единственный носитель тайного знания. Он один в курсе, как сделать так, чтобы великое искусство нахождения рядом с Михой не завело в темноту рентгеновского кабинета. Хотя там премудростей ровно на две копейки – надо просто быть Андреем Князевым, всех дел-то. И действовать по обстановке. Каталог обстановок у них, конечно, богатый, и это всегда сюрприз, на какой же, блядь, случайной странице Миха сегодня его откроет. Иногда Миху надо уболтать, иногда – продавить. Или подтолкнуть. Заземлить. Растормошить. Заставить. Упросить. Вынудить. Спровоцировать. Оставить в покое. Поберечь. Раззадорить. Спрятать. Переупрямить. Уступить. Отдать руль. Отобрать руль. Подвинуть. Подвинуться. Проигнорировать. Замкнуть на себя. Дать дойти до кондиции. Зарубить прямо на старте. Такой постоянный уровень неопределенности звучит как морока ебейшая и горящая путевка к лучшим курортам нервного истощения, прямой рейс до помешательства без пересадок и передышек. Андрей зовет это – обычный вторник. Миха ему дается играючи. И сейчас – сейчас он точно знает, что это за ситуация. Миха не то чтобы редко вытаскивает ее на свет божий. Классический захват заложников. Ни с места – и никто не пострадает. Миха периодически оказывается в таких обстоятельствах: сам не понимает, как вваливается на эту территорию, с ноги вышибает дверь с петель и замирает, потому что лихой кураж и безбашенная удаль резко заканчиваются, и дальше там стремно очень, и любое движение может привести к потерям. Сам себе террорист, сам себе заложник – как выпутываться-то теперь, а, Андрюх? Андрей, который за семь лет рядом с Михой нехило так прокачал навыки кризисных переговоров, выкладывает единственный правильный вопрос, который никто почему-то никогда не догадывается задать террористу: – Ты как? – спрашивает Андрей тихо, удерживая ладонь на его шее и поглаживая большим пальцем по щеке. – Я вмазаться сегодня хотел, – Миха говорит таким деревянным голосом, что не занозил бы голосовые связки, ей-богу. – Ну, в «Полигоне», когда… – Да знаю я, Мих, – выдыхает Андрей с досадой. Не столько на михино желание сорваться, сколько на признание это – спасибо за откровенность, конечно, но если это ты так пытаешься перебить мое внимание со своего поцелуя, то это совсем уже пиздец. Пусть лучше я буду думать о том, что ты торчок, чем о том, что ты на секунду прижался ко мне губами? Андрей и не собирался слишком много думать – вот еще он у Михи хлеб не отбирал, – тем более было бы о чем. Вполне возможно, что Миха понятия не имеет, зачем исполнил это всё – это просто Миха и его радикальное непонимание границ. Не справился с управлением. Перепутал. Перебродил под алкашкой, дракой, адреналином, усталостью, тягой, стыдом за тягу и за то, что почти сорвался, за то, что ему не всё равно на чужое мнение и он так глупо позволил себя подсечь каким-то невнятным выпадом про внешность Андрея. А в финале еще развинтился невозможностью объяснить Андрею, что он любит его тексты и ничего он не басенник, бля, это Андрей сам молодец, конечно, что завел шарманку так невовремя – ладно, спишем на усталость после щедрого на впечатления вечера. В голове тоскливо созревает и тут же прокисает мысль: у Михи ведь вообще это было без сексуального подтекста. Андрюш, у меня эмоция. Блин, как это выразить, а? Речь я еще не изобрел, я так покажу, да? Дорогу толком объяснить не могу – давай просто провожу прям до места, быстрее будет. Нехуйски ты вывел понятие «объясни через рот» на новый уровень, Миха. От этой догадки становится совсем пасмурно, и почему-то особенно жалко эту дурацкую летучую мышь – спала себе безмятежно под потолком на чердаке, никого не трогала, а ее ракеткой прибили. – Злишься? – спрашивает Миха. Руку с его лица он наконец убирает, оставляет разбитую губу в покое, и Андрей не успевает разобраться – радует его этот факт или верни как было, Миха, – как Миха переползает беспокойными движениями на шею, задевает ключицы, перетекает тактильным стаккато на плечо, теребит футболку, возвращается снова к шее. В голове всплывает сашкино – «Что ж ты неугомонный такой, Ми-и-ша». Самара-городок, блин, беспокойная я. Проказник-суматох, черт тебя дери, с угрюмой нежностью крестит его Андрей. Чё вот он делает, а? – Не, – честно отзывается Андрей. – Ты же не вмазался. А хотеть – мало ли кто чего хочет, – звучит так себе, будто Андрей его шпыняет и носом тычет во что-то, поэтому Андрей хочет торопливо добавить что-то, чтобы поскорее выпроводить фразу, но Миха срабатывает на опережение. – Хочет, – эхом повторяет он, шмыгает носом и смотрит, будто идущий на казнь последнее слово отповедью варварам готовится дать. Можете закидать меня камнями, я все равно останусь при своем. Миха смотрит тяжелым, развинченным взглядом, дышит приоткрытым ртом и всё гладит его по шее, сам, кажется, не замечая: чуть шершавые от струн подушечки пальцев задевают вообще все струны, какие только есть в Андрее. Хорошо, что он балалаечник, конечно – одна палка, три струна, – а был бы цыганской двенадцатистрункой – так вообще бы каюк, развибрировался бы в мерцающей противофазе и разлетелся нахуй. Ну хотя, если так посмотреть, ничего себе сценарий. Вот бы ёбнуться окончательно, мечтательно думает Андрей, вот бы мы зажили тогда припеваючи. – Я ж сегодня… если бы не ты, Андрюш, да? – Миха все гладит его по ключицам, словно ватерлинию себе отчертил, за которую нельзя спускаться, чтобы не подмочить репутацию нежной тактильной дружбы. – Я бы точно сорвался. Не получается у меня без тебя, блин, – раздосадовано шепчет Миха, второй рукой вцепляясь ему в футболку, комкая ее в пальцах. Андрей бы вздохнул, но в груди что-то ощутимо давит. Миху хочется сгрести и орать на одной ноте – что ты такое, блин, что ты вообще такое, я тебя спрашиваю? – Да и хуй с ним, да, Мих? – Андрей собирается вытянуть их с этой скользкой крыши, уговорить самоубийцу отойти от края, уболтать террориста – опыт у него солидный. – Какая разница, почему – главное, не сорвался же. Миха смотрит неотрывно ему в глаза. Андрей убирает с его лба волосы, и Миха неосознанно подается на прикосновение, пытаясь прижаться щекой. Андрей привычно барахлит нутром от этого простого и невыносимого ищущего порыва. – Слишком, – говорит Миха, прикусывая нижнюю губу. – Это. Ну, как тогда, на Миллионной, помнишь? Слишком, ну. Это больше, чем ответ. Это больше, чем Андрей спрашивал. – Да не клокочи ты, Мих, да? – Андрей проползает чуть выше и прижимает Миху лицом к груди, аккурат к ключицам, раз уж они ему сегодня особенно приглянулись. На Миллионной? Конечно, помню. Слишком. Размотало опять – ну, это мы знаем, это мы умеем княжить. В конце концов, кратчайший путь из точки А в точку Б – не прямая линия, это даже двоечник Андрей Князев скажет. Кратчайший путь – это путь, который ты знаешь. А если что Андрей и знает в этой жизни – то это как сделать Михе полегче. По принятой в клинике методике он кладет ладонь Михе на ухо, прижимая голову к себе. Миха щекотно выдыхает ему в грудь и разжимает пальцы на футболке – но руку так и оставляет на животе. Не получается у него без Андрея, блин. Можно подумать, Андрей вообще куда-то денется от него.

***

Ай, да разумеется. Ну вот жалко, что никто Андрею поспорить не предложил – он бы хоть денег поднял на этой хуйне, а так – страдает даром, чисто за идею. Художник должен быть голодным. Естественно, Миха морозится – да не просто исполняет с прохладцей, а врубил режим вечной мерзлоты, потерявшей букву «Л» и берега заодно. Пропускает две репетиции, на третью все-таки притаскивается с опозданием на час, но ведет себя так, что Балу точно посвятит ему следующие полстраницы в своей тетрадке для проёбов, где он ведет унизительные хроники позорников (один Яша молодец, положите на комод). Шпионажем Михе, конечно, не прожить – он совершенно не умеет скрываться. Хуже всего, когда он изо всех сил делает вид, что ничего не происходит – и сдает себя с потрохами. Андрей не лезет: когда Миха осмысляет – не стой под стрелой. Лучшее, он может делать – вести себя как ни в чем не бывало. Ни с места, и никто не пострадает. Михе тяжело, конечно, и Андрей бы помог, но это в кои-то веки не его битва. Михе ничего непонятно, и от этого ему плохо. Как любой человек, который сложно стыкуется с миром и часто об него коцается, Миха стремится все сводить к простым понятным категориям – ей-богу, его любимый математический фокус в школе должен был быть «упростите выражение». Как у незрячих всё всегда должно быть на своих местах, так у Михи все установки, все взгляды, все нормы и принципы должны быть систематизированы, разложены по полочкам и еще и подписаны – иначе он теряется и начинает блуждать, паниковать, слепо шарить руками вокруг, пытаясь нащупать верный путь – и только еще больше бедует. Андрей этот прикол прочуял еще на затакте их знакомства – и чаще всего его собственная роль поводыря не напрягает (иначе Миха просто не впишется в поворот мысли или споткнется о вполне невинный вопрос), но тут он впрягаться не будет вполне сознательно. Им еще до старости в одной упряжке сайгачить, поэтому Миха должен сам выбрать Андрея – осознанно, продравшись через всю хуйню в башке, без условий и подсказок. Если его щас так сильно ломанёт от двухсекундного прикосновения губами к чужому краешку рта (назвать это поцелуем у Андрея язык – м-да – не поворачивается), что он будет готов разосраться навсегда с Андреем и больше никогда не общаться, то грош цена его дружбе, телегам про единый организм и басенкам про то, что им ни за что нельзя расцепляться. Хотя, конечно, Миха вообще импульсивный, переменчивый, беспощадный в суждениях – и при этом очень ведомый (и сколько раз Андрей мысленно перекрещивался, что Миха дался именно ему, что называется – в хорошие руки, в руки человека, который, в отличие от Михи, знает, что он не бессмертный; а встреть Миха такого же отбитого своего двойника или кого-то с более радикальным характером и летальной манерой жить – обоим цифру 20 на кафельной могильной плитке можно было бы рисовать, господи, спасибо, что этот – мой). Андрей готов во многом терпеть эту взбалмошность и непоследовательность (которые вообще непонятно как мирно проживают через стеночку с консерватизмом и чугунной прямолинейностью – да еще и весело перестукиваются азбукой Морзе), но только не в этом. Их дружба должна быть для Михи абсолютной, блядь, понятной и простой величиной: чёрное, белое, горячее, холодное, они с Михой. Можешь сомневаться в чем угодно, Миха – я все силы брошу, чтобы помочь тебе вывезти, – но не в нас.

***

К концу третьей недели внутри Михи очевидно все-таки распогодилось. – Андрюх, погоди, а? – говорит он и – ого – смотрит Андрею в глаза. Парни, до этого собиравшиеся без энтузиазма, как-то прибавляют резкости в движении: видимо, манали они присутствовать при очередных разборках двух фронтменов, потом еще понятыми проходить по делу – ну нахуй. – Чё такое? – вопросительно дергает головой Андрей, застегивая косуху. – Пять минут есть? Перетереть надо кое-чё, – Миха выглядит решительно и отчаянно одновременно. Господи, ужасается Андрей мимоходом, не предложение же он мне собирается делать? С таким лицом – только и оно. Смех смехом, но с Михи бы сталось, потому что это прямо его мысленное лекало. Либо так – либо никак, про спектр, градации и палитру Миха вообще не слышал. Если уж за три недели пришел к выводу, что у него к Андрею эмоции и теперь, после поцелуя, как честный человек и русский офицер он должен непременно на нем жениться. Либо брак – либо никак. Из той же песенки куплет. Андрей так живо себе представляет этот сюр, что коротко усмехается себе под нос. Миха – разумеется – тут же принимает это на свой счет и смурнеет. Господи, Миха, что ж ты дурной такой. – Да есть, конечно, – заверяет Андрей. – Хоть двадцать. У меня только вечером планы. Балу одобрительно присвистывает: после свадьбы ему только и остается, что радоваться чужим победам. – Ребят, ну вы ж тут без кровопролития, да? – на всякий случай уточняет Машка у Андрея. Миху она в ответчики не призывает – опыт, как есть. – Мышка, ё-моё, когда мы дрались-то с Андрюхой? – бухтит Миха, вскидываясь. – Лучше б вы дрались, а, – замечает Поручик, и Машка ласково берет его за локоть, подталкивая на выход. Хлопает входная дверь. – А чё, – оживает Миха, когда они остаются на репточке вдвоем. – Можно и бокс, да? – Не, Мих, – серьезно говорит Андрей. – Только губа зажила. А у меня свидание вечером. – Ага, так ты всё-таки боишься, что я тебя завалю и попорчу товарный вид? – подначивает Миха и вертит в руках зажигалку. – Не боись, солдат ребенка не обидит. Андрей смотрит на эти его пальцы и некстати вспоминает, как они шарили по его шее. Завалю, блин, Ми-иха. Это я тебя. Когда-нибудь. Что ж такое, а. – Солдат, блин, – закатывает глаза Андрей, приваливаясь жопой на стол. – Из нас двоих тут я служил как бы, – напоминает он. – Служил, – фыркает Миха. – Рисовал плакаты всю дорогу и баб голых, сам рассказывал. Андрей сжимает переносицу. Да, блядь, разумеется – чтобы Миха и не обесценил то, чего у него самого никогда не было и что ему не светило. Что-то, что было только у Андрея. Опыт, который Андрей пережил без него. Ревнивый маленький ребенок – нет, проживай всё только со мной. Миха, блядь, я и так одним тобой живу, ты в глаза, что ли, долбишься, ну. – Давай-ка разбираться, Миш, – вкрадчиво говорит Андрей. – Солдатик я, значит, игрушечный, – он загибает мизинец, – вокалист я хуёвый, – безымянный, – тексты у меня сопливые, – большой, – чё там еще осталось? А, харизмы у меня нет, – Андрей зажимает указательный палец и демонстрирует Михе тот, что остался. Миха ловит каждый камень в свой огород – как удары под дых, разве что не вздрагивает. Да и выглядит как побитая собака, и Андрею мигом становится неловко и за свой фак этот дурацкий, и за разнос, который он устроил Михе. Чё это, блядь, за цыганская магия, Миха, чё это за фокусы твои – вот злишься на тебя за дело, распекаешь тебя с полным ощущением собственной правоты, а все равно самому себе подзатыльник дать хочется. Балу на этом и посыпался – «любому за него могу голову оторвать, кроме него». Ох, Шура, тут такие приколы не сработают. Чтобы быть рядом с Михой, нужно уметь стоять на своем там, где это действительно нужно, и быть способным не идти на поводу у незрячего. Миха с ним постоянно меряется всем, чем может – отбитостью приколов, бесоёбством на сцене, уровнем спонтанного мракобесия, талантом, авторитетом в группе, ну и упрямством в том числе. Ну, это ничего. Андрей, может, сумки за ним и носит и от хаоса мира укрывает, но и перекняжить этого его – не вопрос. Андрей очень многое ему позволяет, когда это безобидно, безопасно и не оттаптывает фатально ничьи границы, и со стороны может казаться, что Миха им вертит как вздумается, но на самом деле Миха у него с рук ест (что угодно, лишь бы свою руку не кушал). Тонкое искусство княжить Миху с мягкостью хорошо наточенных ножей – трюк выполнен профессионалами, не пытайтесь повторить его дома. Поэтому – нихуя, Миша, сейчас ты меня не продавишь. Андрей опускает руку, потому что глупо как-то стоять и показывать кому-то фак дольше тридцати секунд – ну, не то чтобы были правила этикета и какие-то нормативы в этой дисциплине, но по внутренним ощущениям уже как-то перебор. Миха вздыхает и смотрит себе под ноги. На ковёр этот блядский, понимает Андрей. На котором они. На котором он. Оно. Да блин. Хочется послать всё и заорать – Миха, блядь, ну ты чё вообще! Из-за хуйни полной голову делаешь и себе, и мне. Нихрена же не случилось, мы на сцене с тобой иногда похлеще вытворяем, да ты виснешь на мне, как коала, не отлепишь иной раз, Дюш, иди сюда поближе, чё скажу, ухо мне слюнявишь, как щенок водолаза! Хули ты из-за этого развел эту тоскливую муть? Миха вдруг выдыхает решительно и вскидывается на Андрея, распрямляясь. Он снова выглядит так, будто собрался шагать в пропасть или свататься, и Андрей даже не берется судить, что было бы лучше в их ситуации. – Андрюш. Ты это, ну. Повело меня, да? – спрашивает он, вручая Андрею ответственность и обязанность рассудить, дать оценку его выходке. Миха теребит молнию куртки, а Андрею кажется, что это он его внутренние застежки дергает, потому что под рёбрами что-то ворочается неприятное. Мышь эта недобитая, обиженная за ракету – чего ты ее палкой тыкаешь, варвар, её б в ладони взять да проверить осторожно. Повело его. – Чё? – не особо изящно уточняет Андрей, вскидывая бровь. – Да блин. Ну знаю же, что злишься. Что я сорвался почти там. И потом еще за внешность обиделся твою, как будто мне не похуй. А ты, блин, крутой же, Андрюха, ты панк настоящий, а я, получается. Что меня задевает это – да? – Миха частит, мучает несчастную застежку и Андрею нервы. Ты про это, что ли – повело? Разозлился, что разозлился на то, на что не разозлился я? Что тебя так легко задело то, что до меня даже не долетело? Что я со своей сережкой, расписной пестрой рубашкой и смазливой рожей оказался большим панком, чем ты со своими жуткими гримасами, беззубым ртом и кожаными штанами? Миха, конечно, из всего панк-движения подрезал в основном мишуру и атрибуты, а главное прозевал. Он же буквально в каждом разговоре скатывается в тезис – «я запрещаю вам не выбирать свободу» – и не видит такой, блядь, очевидной ошибки. Настоящая свобода, Миха, это не машину патрульную обоссать и гримерку расхуячить. Настоящая свобода – это просто делать то, что тебе на самом деле нравится, и не мешать другим делать то же самое, пока вы друг другу на ноги не наступаете. – Не, Мих, я не злюсь, – встряхивается Андрей. – Это ты чё-то гасишься которую неделю, – он пожимает плечами и смотрит спокойно и ровно: Михе нельзя дать зацепиться сейчас, а то разговор свернет не туда. Давай, Мих, иди след в след, я выведу нас из этого болота. Миха переминается с ноги на ногу и, видит бог, несчастная застежка умоляет уже прикончить ее из милосердия. Андрей ее где-то даже понимает: смотреть на эти нервные пальцы без желания накрыть их и унять беспокойство – физически непросто. – Да хорош уже, Мих, – не выдерживает Андрей. Ну, главное Миха сказал – дежурный переводчик Андрей Князев знает, как трактовать это «повело», – можно и помочь теперь, тем более что сам Андрей не железный. Миха отмирает, и от того, насколько очевидно ему становится легче от четырех таких простых слов, Андрея немного ведет. А когда Миха резво подходит вплотную – неумолимый, как литерный поезд, – сгребает за плечи и шумно дышит на ухо, становится совсем хорошо. Как вернуться домой. Как после очень-очень-очень изматывающего дня, когда от усталости темнеет в глазах, наконец доползти до родной кровати и рухнуть в нее прямо в одежде, понимая, что следующие 10 часов можно не шевелиться. Как первые три глотка ледяного пива в жару. Как стихи, которые просто берут за горло и заставляют поработать проводником между ними и тетрадкой – а ты только успевай записывать. Как Миха, осторожно трогающий его разбитую губу и отчаянно-невесомо прижимающийся ртом, словно не смог совладать с собой. Ох, блядь, это что, теперь надолго – вот эти вот неуместные ассоциации? Ковёр еще этот ебучий. Выбросить его надо, хоть под предлогом того, что он представляет экологическую угрозу молодой панк-волне Петербурга. – У нас же нормально всё, Андрюх? – уточняет Миха, отстраняясь, заглядывая в глаза. Точно. Ему же надо зафиксировать, зацементировать, подписать и на полочку убрать. Это Андрей. Андрей – друг. Андрей – безопасно и хорошо. У нас с ним все в порядке. Делаем панк-рок. Будем легендами. – Правда, я ж не… Ты же знаешь. Меня иноходит частенько. – Тебя… чего? – удивленно переспрашивает Андрей. Миха все еще стоит очень близко, но это их привычный уровень тактильности и контакта. Михе так проще, а если проще Михе – то проще всем, так и живем. – Ну, Купчино, деревня, – ржет Миха, пихая его в плечо. – Иноходит. Это когда… слышь, а свиданка у тебя во сколько? – вдруг перепрыгивает он, отлипая от Андрея на пристойные пару метров. Андрей чуть было не ляпает – какое еще свидание? Забыл. Во Миха ему голову заморочил своими хороводами. – Да там без времени. Просто на день рождения девушка пригласила, сказала – родителей не будет, пара друзей придет, ну и я чтобы приходил. – О, а можно с тобой? – оживляется Миха, почуяв потенциальную движуху. Новая публика, которая еще не слышала 118 фактов о Сиде Вишезе из личной коллекции Михи. – Нет уж, Миха, – решительно отрезает Андрей. – На свидание ты со мной не пойдешь. – Блин, Андрюх, сам сказал, что почти и не свидание, день рождение – это ж как общественное место, как сортир в поезде! Андрей прыскает. – Вот поэтому, – с ухмылкой говорит он, тыкая в Миху пальцем, – ни в какие гости я тебя и не возьму. Ты дикарь, – Андрею так хорошо от того, что они с Михой наконец разговаривают, что он даже не пытается скрыть нежность в голосе на слове «дикарь». Миха довольно щерится и изображает то, что по его задумке должно быть устрашающей рожей дикаря, и сам ржёт над собой. – Ладно, Дон Жуан, пойдем тогда хоть пройдусь с тобой, не могу больше в четырех стенах тут торчать, – заключает Миха, и хорошее настроение Андрея идет чуть заметной рябью. Опять Миха живет на репточке – явно не от хорошей жизни. Не нравится Андрею, когда этот его мается по углам – никогда это ничем хорошим не заканчивалось. – Пойдем, – соглашается Андрей. – Только если пешком – то часа три, а то и больше, – предупреждает он, хотя, конечно, это не предостережение, а откровенная провокация. Мало что Миха любит в этой жизни больше, чем бесцельно шлындать по городу и сочинять с Андреем новые жизни – которые у них будут и которые могут быть в параллельных мирах. – Заебись, – сияет Миха и тут же подрывается. – Так, ну не с пустыми же руками тебя отправлять на амурные подвиги? Погоди, ща, – он суетится, и Андрей – в который раз за последние полчаса – с ужасом ждет от Михи очередной выходки. Ну не гондоны же он мне совать будет, правда? Пожалуйста, Андрею хватило и одного неловкого разговора с батей лет пять назад. – Мих… – Ща, – Миха деловито лезет во внешний карман гитарного чехла и выскребает оттуда (боже, спасибо!) деньги. – У меня осталось после концерта в «Полигоне», дак а куда тратить-то, да? Так, ща сведем концы с концами, – он присаживается на корточки, высыпает на пол купюры и пересчитывает, сбиваясь постоянно. – Ну чё там, царь Кощей? Хорош уже над златом чахнуть, – Андрей подходит сзади, нависая над Михой, словно это поможет тому сосредоточиться. – 62 тыщи, – возвещает Миха. – Негусто, – подытоживает Андрей и лезет в карман куртки. Там обнаруживается еще десятка. – Самый раз. На цветы и игристое хватит, – со знанием дела вещает Миха, и Андрею хочется захохотать от его самоуверенного лица. Еще один Казанова. Миха суёт ему все деньги, что нашел в кофре, поднимается, отряхивая колени (ёбаный. этот. ковер.), и почему-то именно сейчас злосчастная мышь дергается, как будто к ней электроды подключили. Резко, коротко, неотвратимо. Господи, Миха. Все деньги выгреб – просто чтобы Андрюха на какое-то левое свидание сходил как человек, а не шпана. Даже не подумал себе оставить хоть пару тысяч на проезд. Это вот что у него – безалаберность кромешная или как? Это у него Миха. Это у них, в общем-то, у обоих.

***

Если с Михой вышел в путь – дорожка, конечно, веселее, но почему-то всегда, сука, скатертью. Ни на какой день рождения Андрей не попадает. В начале маршрута они честно заходят в гастроном – а дальше всё идет не так. Само идёт и их за собой ведет. Справедливо решив, что по пиву еще никому никогда не мешало, они берут по паре бутылок. Но где по паре – там и по второй, благо магазинов по дороге хватает. К третьей остановке Миха вспоминает все-таки про шампанское, но из всего не-пива в магазине оказывается только водка. Кто они такие, чтобы не брать водку, когда она стоит и глядит игриво? – Ты, Андрюха, настоящий панк, поэтому барышня должна быть тебе под стать. Если она откажется от водки – ну ее нафиг вообще эту барышню? То ли это пиво в Андрее разливается умиротворением, то ли тот факт, что Миха о нем заботится в своей юродивой манере, но Андрею кажется, что это самая логичная мысль, когда-либо рождавшаяся в лучших умах человечества. Ну ее нафиг вообще эту барышню – а какое начало у фразы было-то, Мих? Водка кажется подозрительной – Миха с ученым видом облапывает бутылку, вертит ее так и эдак и выносит неутешительный вердикт: – Акциза нет. – А цирроза? – А цирроза есть, – подхватывает Миха. – Надо проверить, да? А то потравишь там еще всех, — говорит он, отвинчивая крышку. Та и правда как-то уж слишком легко откручивается, на заводе так сопливо не припаивают. – Мих, дай-ка я сначала, – Андрей тянется отобрать у него бутылку. – Чё, блин, будем как эти самые? Не пей вина, Гертруда? – Не, эти были Ромео и Джульетта. Которые потравились, – с сомнением поправляет Андрей. Бутылку он все-таки отбирает и делает осторожный глоток. – Ну как? – с любопытством спрашивает Миха, как будто Андрей должен был в ту же секунду рухнуть как подкошенный. – Узнаем, когда ослепну, – решает он. Миха перехватывает инциативу вместе с бутылкой обратно, салютует Андрею и тоже присасывается – гораздо более уверенно. Андрей смотрит, как в два движения опускается кадык на его тощей шее. Всё внутри обжигает в момент – водка упала по пищеводу, не иначе. – Ну, ослепнем – так вместе! Будем как эти… Рэй Чарльз и… – у Михи в запасе кончились слепые музыканты, но тут Андрея озаряет, и почему-то от этого знания, от того, что он может дополнить михину фразу, закончить картинку, ловко завершить идеальный пазл, становится еще теплее, чем от водки: – Стиви Уандер, – победоносно говорит он, и Миха лыбится, активно кивая. – Точно! Вот как эти будем. Фраза звучит как тост – сама напросилась – и они пьют еще. Будем. Когда через час бутылка заканчивается, они все еще в пяти минутах ходьбы от магазина, поэтому принимают стратегическое решение вернуться и купить еще одну – но теперь уж точно с акцизом, «Столичную». Для кокетливой вежливости берут еще почему-то апельсины – ну не бананы же, блин, – ржёт Миха. – Попрешься к даме. В Тулу со своим этим. Бананом, – и теперь ржут уже оба. Продавщица пересчитывает деньги, дает им на сдачу недовольный осуждающий взгляд. Почти на выходе Миха вдруг тормозит и рассматривает что-то на полке. – Андрюх, давай пряников купим, а? – он поворачивается чуть замедленно, после пива с водкой-то, ёрш – дело благостное, заземляющее, – и выглядит почти застенчиво, словно смущается своего детского желания вточить пряников. Андрей смотрит на него и думает, что готов ему не то что пряников – а коробку «Сникерсов» из-под дефицитной земли достать. – Как ты их грызть-то будешь? – хохотнув, уточняет он и лезет в карман. – Разберемся, – отмахивается Миха и подпихивает его к прилавку. – Дайте еще пряников, пожалуйста, – озвучивает он, высчитывая с ладони Андрея 11 тысяч. Пальцы щекотно касаются ладони. Продавщица хмурится, но почему-то смягчается: видно, задобрило ее это михино искреннее, незамутненное, неиспорченное желание нехитрых зубодробительных сладостей. Андрей ее понимает. Его этот анархист-сладкоежка тоже умеет разминировать в один приём. Что не так со второй бутылкой, на которой совершенно точно есть акцизная марка, Андрей уже не берется вспомнить. Куда они шли и где Андрей должен был оказаться – тоже. Какая разница? Там явно было бы не так круто, как сидеть с Михой на парапете, ныкать водку за пазуху от бдительных доёбистых прохожих, урывками прикладываться к ней и ржать над тем, как Миха пытается одолеть пряник. Андрей неряшливо чистит апельсин, суёт корку в рот и строит клоунскую рожу, исполняя для Михи оранжевую улыбку от уха до уха. Оставшихся денег – ровно на три бутылки пива, и они несут их на репточку бережно, будто медбрат-новичок новородка из родблока. Миха в итоге все равно проебывается: пока хлопает по карманам, нашаривая ключи, бутылка выползает из подмышки и со звонким хлопком встречается с асфальтом. Выглядит он удрученно ровно секунду, а потом хохочет: – Хорошо, что я пряники не уронил, а то бы разбились. – Кнута бы тебе, а не пряник, за такие приколы, – сквозь смех выдавливает Андрей, неверяще качая головой, а Миха почему-то умолкает и только смотрит странно и чуть-чуть уязвимо, как будто Андрей его пристыдил или, там, напугал. Андрею кажется, что он даже чуть трезвеет. – Ты чё, Мих? – Ничё, – Миха коротко облизывает нижнюю губу и заставляет себя разлипнуть. – Пошли, пока главный вход не закрыли, а то если лезть опять через крышу – то точно остальные бутылки побьём, – велит он, направляясь к дверям и стараясь не слишком очевидно пошатываться. Андрей подгребается ему под бок, то ли опираясь, то давая опору. Вдвоем им всегда проще. В тепле их размазывает окончательно. У Андрея еще мелькает рациональная мысль оставить пиво на завтрашний опохмел, но Миха уже ловко подцепляет крышку зажигалкой и присасывается, как угоревший. Оприходовав полбутылки, он громогласно рыгает и довольно вытирает рот рукой. Ужас просто, как Андрею все это дорого. Потом они безбожно прокуривают базу, поначалу еще пытаясь вылезать на крышу, но после того как Миха чуть не съебывается с нее, решают просто открыть окно и морально приготовить жопы под нудёж Яши. Пиво доканчивают уже в горизонтальном положении, хотя у Андрея в какой-то момент оно идет носом от неудобной позы. Он садится, пытаясь откашляться, Миха бестолково лупит его между лопаток. Раздышавшись, Андрей падает на пол – какой охуенный все-таки ковер, боже, – Миха валится рядом, шумно дыша после приступа смеха – конечно, ведь нет ничего потешнее, чем лучший друг, пытающийся нелепо сдохнуть от глотка пива. Какое-то время Андрей молчит, потому что так кайфово, пол чуть покачивается, как в поезде, ведет, но не до мерзких вертолётов. Рядом отморозившийся, веселый, довольный и невмазанный Миха, теплый и такой свой, что… блин, Андрей все слова растерял по синей лавочке. – Это Шурка так говорит, – вдруг произносит Миха, неуклюжим рывком переворачиваясь и вытягиваясь рядом с Андреем. У Андрея какое-то нехорошее дежа вю (а почему нехорошее, собственно, это ж как с ковром, охуенное дежа вю, вот бы Миха еще про Шуру не говорил, но это уже совсем стыдно вслух). – М? – глубокомысленно отзывается он, поворачивая голову к Михе. – Ну, про иноходь. Он так говорит. Типа, «о, Миша опять иноходит». Когда я дурею. Там как было, мы на физухе в седьмом классе нормативы сдавали, бег этот. Как его. Челночный, – он зевает, и Андрей вытягивает руку в сторону: Миха понимает в момент и тут же укладывается ему чуть выше плеча. – И физрук наш, Пал Сергеич, орал «Горшенев, перебирай ногами, что ты иноходишь-то как кобыла хромая», – Миха со смешком вздыхает Андрею в футболку, и Андрей живо представляет себе Миху в седьмом классе: сплошные локти да коленки, острый, несуразный, путающийся в конечностях, пытающийся бежать свою стометровку. Хорошо, конечно, что Андрей его встретил чуть позже, а то бы совсем беда. – Ну и вот. А Шуре так понравилось это. Что он подрезал словечко у Пал Сергеича. Говорит, ты, Мишка, и правда. Иноходишь. Щас правда реже уже говорит. И слово, и вообще. Ну, со мной, – вздыхает как-то грустно Миха, и Андрей роняет ладонь ему на затылок, зарываясь пальцами в волосы. Не нравится ему, когда Миха так звучит. – Да не парься. Ну, у него семейная жизнь, жена, все такое, – Андрей перебирает все, что знает о взрослой жизни, и пряди михиных волос. – Щас первый восторг пройдет – и вернется в лоно разнузданного анархизма, – заверяет он. – Да я ж не… – Миха умолкает и выдыхает опять Андрею в плечо. Андрей рассеянно гладит его по голове, то оттягивая волосы, то пропуская их между пальцев, легонько царапает короткими ногтями и массирует подушечками пальцев бездумно. Хорррошо-то как. Миха, разомлевший от тепла, алкоголя, монотонной ласки и ощущения безопасности, распластывается вдоль Андрея, и Андрею почему-то кажется, что удары его сердца отдают куда-то ему то ли в бок, то ли в грудь. – У тебя тахикардия, что ли? – сквозь подступающий сон спрашивает он. Миха немного молчит, а потом говорит: – Не. Это. Иноходит у меня иногда. От алкашки. Или с тобой когда вот так, – бормочет он, обнимая Андрея поперек живота – чисто как подушку во сне. Андрея спасает только то, что он солидно набрался – иначе бы точно начал биться головой о пол (о ковер!). Иноходит у него, сука. От тебя, Андрюш, иноходит, когда вот так вот – с тобой. Ладно, уплывая за синие леса, решает Андрей. Спасибо за слово, Шура. И Пал Сергеич, буде вы еще живы. У Андрея, по крайней мере, теперь есть слово для них с Михой. С той только разницей – что у Михи еще и от алкашки, а у Андрея и оправданий нет. Как же у меня иноходит от тебя, Ми-иха.