Дайте слово

- Вы можете назвать Михаила Горшенева своим другом? Андрей смотрит на журналистку – абсолютно незамутненное создание. Её ж даже на подъёбку не хватило, искренняя непосредственность. В такие моменты Андрей немного тоскует по временам, когда им буквально на каждом интервью выкатывали предсказуемую карусельку «Кто из вас король, а кто шут?», «А это вы Михаилу зубы выбили?», «А почему вы такие страшные сказки поёте?». В хорошие дни Миша пускался в пространные и однотипные объяснения. В плохие Андрей заглаживал нанесенный аморальный ущерб как мог. Как хорошо мы плохо жили, а. Кто бы сказал Андрею, что однажды, солируя на своем собственном интервью, он будет скучать по временам, когда обсаженный Миша нёс хуйню в прямом радиоэфире или мирно предрекал себе в скором будущем уютный сон под одеялом гробовой доски. – Могу, – легко пожимает плечами Андрей. Почему бы, собственно, и нет. Он вообще много чего может – в джинсовых бриджах в почти сорок лет шастать или, ну вот, из свеженького, со стылым вязким болотом внутри жить. – А вот сам Михаил недавно заявил… – Ну, вы же меня спрашиваете, – перебивает Андрей невозмутимо. А то вот он не смотрел его паскудный сюрприз-бенефис. Мих, ей-богу, хотел поговорить – можно было просто позвонить, а не переться на федеральный канал. Но это же Миша, блядь. Тет-а-тет ему стрёмно. Андрей ведь и ответить может, да. Считаю ли я Андрея Князева другом? Андрею по ту сторону экрана он, конечно, не соврал, но инфоповод публике подарил нажористый такой, вторую неделю перепечатывают да пересуживают, как Горшок от Князя открестился. То же мне – новости. Миха от него открестился еще в 1998 году – и у Андрея тогда чуть сердце не схлопнулось от восторга болезненной нежности.

***

Хотел бы Андрей сказать, что ничего не помнит из 1998 года. Или что из всего года он помнит только отчаяние. Но нет, блядь, не будет Андрею такой милости. Он каждый день этого лютого года помнит. Мало чем, на самом деле, он будет отличаться от последующих, но он был по-настоящему первым чёрным – первым, черным, охуеть не встать ассоциаций завезли. Вот тогда и завезли ведь. Много чего было первого в тот год. Урожайный выдался на дебюты, чисто хлебород. Первый застенчивый успех разбитных выступлений проходит быстро: свежезаписанный альбом продается еле-еле, в двух магазинах с грехом пополам, в Питере выступать не предлагают, в другие города зовут очень редко, кроме Череповца и Минска вспомнить нечего, в Москву почти не пускают, на радио пробиться не получается, музыканты – которые настоящие рокеры – выступать с ними, скоморохами, брезгливо побаиваются, а то еще их поклонники ненароком решат, что и они теперь из этих, паяцев. Денег иногда не хватает даже на метро. У Балу серьезно болеет жена и нужно присматривать за маленьким сыном, у Поручика прогорает к хуям бизнес, и теперь еще и бандитов опасаться до кучи. Миха от всего этого смурнеет – и видит бог, нет в этом мире трех более тревожных слов, чем «Чёт Миха мается». Ему этот застой, неустроенность и вынужденная пробуксовка – как неровно отрезанная бирка на боковом шве рубашки, которая царапается, щекочет, дерёт и чешется невыносимо, а сделать ничего нельзя, и кажется, еще одно движение, и Миха натурально взвоет. Вместо этого Миха срывается. Лучше бы, конечно, взвыл, а. Андрей замечает не сразу – Миха тихушник, когда ему действительно надо, и умеет скрываться, и не то чтобы у Андрея прям большой опыт в выслеживании звоночков (пока еще нет – и пока еще Андрей не в курсе, как быстро он насобачится отличать инсулиновый от трёхкубового, чтобы в секунду оценивать масштаб пиздеца). Миха проёбывает репетиции, а когда приходит (с неизменной Анфисой на хвосте), то выглядит рассеянным и даже отсутствующим, откровенно нездешним, будто пришел на отработку за прогулянный семестр, чтобы Балу двойку карандашом за пропуски не перерисовал ручкой. Фиска выглядит неважно – да и Миха не отстает. Андрей помнит, какими они были по первости, когда только-только друг в друга врезались. Андрей даже с шага не сбился: Михе нужны все возможные люди, которые будут его любить, все доступные источники тепла, и если Анфиса это может – Андрею только на руку. Но сейчас они просто бледные застиранные тени себя прежних. Миха вообще выглядит, как оставленный в панике город. Как дом под снос: пялится пустыми глазницами окон, заглянешь внутрь – и жуть продирает от того, насколько неестественно все, эта разруха и запустенье там, где еще недавно мирно жили люди. У Фисы рваные колготки – выглядит не блядски, а откровенно потрёпано. У Михи кофта с длинными рукавами, которые он постоянно натягивает до самых пальцев неосознанным движением. Они оба истончаются – другого слова у Андрея нет. Есть предположение, что единственные приёмы пищи сейчас у Михи – это приступы самоедства. Пожирает себя изнутри. К лету Миха заостряется как-то совсем уж скверно. Он реально выглядит меньше, чем 10 лет назад, когда они только встретились – Мих, ты чё вообще, а? Только вот это уже не просто подростковая костлявость, это, блядь, пугающая истощенность. Поганее всего, что она откапывает еще один мразный дебют этого года – лично для Андрея. Миха сидит, закинув нога на ногу, беспокойные пальцы барабанят по острой коленке, обтянутой в кожаные штаны, и у Андрея уходит некоторое время, чтобы вспомнить, зачем он вернулся в гримёрку. Кажется, сообщить, что гонорара за фест, конечно, не будет – а что вы хотите, ребята, позавчера дефолт ёбнул, всей страной сосём в лучшем случае лапу, – но Шумный допизделся, чтобы выдали хотя бы водкой. Вот бы по голове, загадывает про себя Андрей. Водкой по голове, так и назовем третий студийник. Потому что смотреть в трезвую на ключицы Михи в глубоком треугольном вырезе какой-то черной тряпки (на нем теперь все выглядит, как тряпка на кресте, имитирующем пугало), несколько проблематично. Шумный рассказывает, как три песни подряд не пускал «Мумий Тролль» на сцену и как Миха эпично познакомился с Илюхой Лагутенко, Поручик с Михой выясняют, завалили они «Скомороха» или ниче, вытянули все-таки, а Андрей все натыкается рассеянным взглядом на эту его долину сухих костей. Анатомию можно уже изучать, строение скелета, блин. Иноходит от этой картинки совсем уж бестолково. Не должно – ну, по всем нормам не должно, это чё вообще такое, – но. Миху хочется расписать. Вот эти его кости – прям по ним. Фиолетово-красным, таким, чтобы расцветало и расползалось дальше, по плечам и груди, и чтобы не как тогда, когда его менты отпинали – а чтобы Михе нравилось. Михе точно понравилось бы – ему очень надо чувствовать себя нужным. (А у Андрея чёрный пояс по потребности в Михе). Разгон от привычного уютного и понятного «Миху хочется укрыть» до ее усеченной версии «Миху хочется» – со скоростью позавчерашней деноминации рубля. Хотя, пожалуй, нет. Одно другого не исключает. Миху все еще хочется укрыть, рассмешить, поддержать, впечатлить, остановить, поймать, подхватить, раззадорить. Накормить, в конце концов, потому что это вообще нездоровая хуйня – такая, какая бывает, когда… – Миша торчит, – говорит Балу, когда они курят на крыше репточки, и откладывает в сторону зажигалку с таким видом, будто бы с куда большим удовольствием вогнал ее Мише в лоб. Но Миша сегодня опять утёк с середины репетиции, так что удар этот приходится по Андрею. – Не, – Андрей смотрит недоверчиво и собирается попросить в своей несознанке не просто прописку, а политическое, сука, убежище. – Не, Саш. Хуйня. Он мне обещал, – растолковывает он, потому что, очевидно, Сашка просто этого не знает, а Андрей сейчас эту деталь озвучит, и все сразу встанет на свои места. У Михи есть алиби – он не может быть виновным. Он обещал Андрею. Балу вечно на приколе, поэтому Андрей не сразу понимает, чего это у него сейчас с лицом. Сашка смотрит на него серьезно: категорично и растеряно, как будто понимает, что должен злиться, но почему-то не может. – Андрей, блядь, – он затягивается и выдыхает дым с досадой. – Миша торчит, – повторяет, словно его не расслышали. Всё Андрей услышал с первого раза. Он не отреагировал не потому, что со слухом плохо – а потому что сплоховал весь Андрей. Подсознательно прохлопал то, на что у Сашки хватило трезвомыслия. Или дистанции. Или честности. Наверное, когда у тебя не иноходит так от человека, как-то сподручнее не подыскивать упоённо нелепые объяснения тому, что и не требует объяснений, и не упрямиться в назывании хуйни «затейливыми заскоками». Андрей раньше думал (со снисходительностью настоящего взрослого), что Миха дается ему гораздо легче, чем Сашке. Что он не переломится там, где Балу не сможет ему перечить. Что сможет с Михой то, что не сможет Сашка. Ну, в целом так и есть – он действительно смог проебаться с Михой так, как Сашке и не повторить. – Я догадывался, – говорит Андрей, потому что, положа руку на сердце, конечно, догадывался: Миха уже года четыре периодически уходит в загулы, и кое-что о симптомах Андрей знает, просто это никогда еще не было так. Затяжного серьезного турне с неконтролируемым падением Миха еще не исполнял, поэтому Андрей до последнего не состыковал очевидное. – Чё делать будем? Сашка крепко затягивается и зачесывает волосы назад. – Хуй знает, – решает он. – Альбом шарашить надо. У Курицы там 100 часов на «Мелодии» откуда-то осталось – предлагает бесплатно записаться. Можно попробовать, а то наш последний… – Да я про Миху, – перебивает Андрей, потому что он спрашивал вот вообще не про творческие планы. Сашка смотрит в ответ так, что Андрей благодарен ему, правда, за то, что не произносит вслух – «Да ты всегда про Миху». – Я тоже, – вместо этого говорит он. – Писать надо, пока еще… – он тушит фразу вместе с окурком в жестяной банке, а Андрею кажется – что об него. Пока еще мы можем заинтересовать его чем-то? Пока Миха еще в состоянии? Пока Миха вообще еще… с нами? Пока еще не поздно?

***

Поздно становится слишком рано. У Михи первая – дебютная – клиническая. Первая реанимашка. Первый рехаб. Первые – чудовищные – недели после, когда на Миху смотреть страшно. Под глазами у него такие глубокие черные тени, будто все, что он видел, льется из глаз. От мысли, что у Михи встало сердце – споткнулось и перестало иноходить, – в груди закладывает от пришлой паники и какого-то непонятного сиротства. Хочется как раньше: всего его исписать защитными рунами – этот мой, – чтобы отвоевать его у тьмы, чтобы к нему не приближались ни героин, ни Анфиса, ни внутренние демоны, ни озверевшие санитары, ни даже сама смерть на замах косы. Чтобы ни одна хуйня в этой жизни не контачила с Михой напрямую – только через Андрея, как через пресс-секретаря. По вопросам сотрудничества – идите нахуй. Делать он этого, конечно, не станет: Миха, блин, пингвин – птица гордая. Жалости точно не потерпит, тем более от Андрея. Все ему надо с ним тягаться и соперничать – и это хорошо, это годится, на этом можно и все благополучие Михи завертеть. Пусть бодается за первенство – лишь бы только не смотрел так больше, как ребенок на больничной койке вслед родителям, которых просят на выход, часы посещения уже всё, голубчики. Поэтому Андрей даёт Михе перебеситься, выдохнуть, собрать себя снова в ту версию человека, которой он хочет быть в этом отрезке времени и представить её публике. Разумеется, на свет безбожий вылезает хорошо знакомая модель вечно всё критикующего Горшка, который хает всё что не приколочено. Это его любимая, разношенная защитная амуниция – гермокостюм для человека без кожи, которого любой контакт с миром перепахивает по живому. «Акустический альбом» он разносит в щепки – методично, при каждом удобном случае, старательно, чуть не высовывая язык от усердия (а лучше бы засунул его себе куда поглубже). – Да потому что это гоморок какой-то, Шура! – вскипает Миха, пока они сидят на вокзале в ожидании ночного поезда: под Новый год их все-таки пригласили в Москву на радио, рассказать про альбом, который наделал много шума. Много шума, – едко передразнил тогда Миха. Вот и всё описание альбома. Много шума и нихуя! – Это самый настоящий панк, – меланхолично зевает Балу. – И ты это знаешь. – Да в каком месте? – В том самом! – Балу многозначительно поигрывает бровями. – В которое мы напихали всей системе. Хотели русский рок – получите до-соль в куплете. Басы на слабые, гитары на сильные, как вам такое? С серьезными рожами запилили откровенное издевательство над всей этой ложной заумью, псевдолиричные песни с ржачным концом, понимаешь, да? – беззлобно передразнивает он, развалясь в неудобном казенном кресле нога на ногу, устроив лодыжку на колене. – Записать парты на приставку! Вот тебе панк, Миша! Поржать над собой и высмеять всех вокруг – вот это протест, а не баррикады твои идеологические. Миха выглядит как иллюстрация из книжки фразеологизмов, страница «Лопнуть от возмущения». Андрею даже немного жалко его, но заебал со своей критикой Миха все же больше, поэтому Андрей собирается наслаждаться зрелищем. Михе, конечно, непросто, и объединиться не с кем: Балу с Андреем выступают одним фронтом, они на записи «Акустики» сильно повеселились и оттянулись, реально, давно так в кайф не работалось. Это Миху тоже бесит – что его близким людям было хорошо и без него. И что альбом записали – пусть, по его мнению, херовый и слабый, – но без него. Михе вообще нравится думать, что никто без него не справится, но при этом ничего не делать. А когда без его участия все-таки что-то происходит, то это ли не повод говнить, что все сделали не так. Ну и что, что я игнорировал происходящее и бойкотировал ваше шебуршание. Вы должны были провалиться. Зачем это вы справляетесь без меня? Ей-богу, этот его даже не пятилетка, а трехлетка иногда. Андрей знает, что он это не со зла – вот еще бы он не знал. Только поэтому и пропускает половину слов мимо ушей. Миха очень сильно боится быть ненужным и оставленным, и как умеет опекает неуверенность в себе, чтобы никто ее не разглядел, не ущипнул. И альбом этот, который Андрей с Балу (ну и с ребятами, конечно) собрали почти на коленке – и который неожиданно выстрелил так, что уши в чартах заложило, – как памятник собственной бесполезности и заменимости. Если бы Андрей не боялся прищемить его уязвимость, он бы сграбастал Миху и монотонным речитативом княжил бы ему в макушку: нет никого, кто превзойдет тебя, Миха, тебя невозможно заменить, ты чё вообще. Но сказать это – значит показать Михе, что Андрей видит его слабости. А донести до него простую, как грифельный карандаш, мысль, что видеть слабости и считать слабаком – это, блядь, не одно и то же, – такие трюки не под силу даже Андрею. – Не, ну какой это панк, а? – никак не угоманивается Миха, пока они курят у своего вагона. – Подростковые сопли, карапузы и арбузные коки, блин, – он выдыхает, запрокинув голову, и непонятно, чего в воздухе больше: дыма или ледяного пара. – Корки, – невозмутимо поправляет Андрей, глядя на его неприкрытую шею. Продует же. – Арбузные корки, а коки – голые. – Бля, Андрюха, вот только ты не это самое, да? – пыхтит Миха. – Какая разница. Я ж о том, что хуйня это все какая-то, бессмыслица, – затягивается, беря паузу, и поправляет довольно: – Безмыслица даже, усекаешь? Андрей, конечно, усекает. У головы, которая кусала мужика за ноги и довела до слез, было больше смысла – потому что Миха сам написал для нее музыку, очевидно. – Да где нам, простолюдинам, – Балу, посмеиваясь, подпихивает Миху в спину. – Загружайся давай, философ, хорош дымить, щас яйца отморозим, придется переписывать на «Синие коки». – Да Шурик, блин, – Миха кидает бычок в просвет между вагоном и перроном, куда-то на рельсы. – Я ж за идею, понимаешь? Протест хотели, а чё в итоге? Спидорасились и опопсели. Андрей только выгибает бровь: если бы Миха ляпнул это ему, полетел бы вслед за своим бычком. Ладно, не полетел бы, конечно – Андрей скорее себе руку отгрызёт, чем на Миху ее поднимет, – но получил бы он от щедрот. Балу таращится в ответ с редким озадаченно-неверящим выражением лица – ого, кажется, кого-то только что тоже огоршочило! Андрей неуместно веселится про себя и даже немного гордится Михой: спустя 15 лет он все еще может удивить Сашку – вот это талант. – Просто охуеть, Миш, – говорит в итоге Балу и, с силой хлопнув Миху по плечу, заходит в вагон.

***

Разбудить Андрея в принципе сложно – но это при условии, конечно, что ему дают заснуть. У Михи сегодня, видимо, другие планы. Он ворочается на своей нижней полке, куда укладывается с удивительной для себя заботой об окружающих: чтобы его длиннющие ноги торчали в проходе снизу, а не на уровне лиц протискивающихся мимо людей. Миха крутится, вздыхает, бьется то локтем о столик, то коленкой о стенку, и Андрей, которому и так муторно под кусачим шерстяным одеялом, хочет свеситься с верхней полки и гаркнуть «Рота, отбой!». Чё вот он неугомонный такой, а. Как бы опять чего не то, – мысль шлепает на сердце, как грязная холодная тряпка. Это что теперь, навсегда, что ли? Тревога эта на любую суетливость Михи. Если да, то Андрей покойник: с михиной разболтанностью в движениях и манере жить, даже когда он не хочет вмазаться, Андрей заработает инфаркт в районе сороковника. Наконец он вздыхает – звучит прямо решительно – и, судя по глухому удару куда-то Андрею под поясницу, не особо ловко садится. Несколько секунд царит тишина – не иначе как потирает ушибленную макушку, – а потом Миха куда-то устремляется. Андрей подбирается, прикидывая, стоит ли его окликнуть или проследить – и не взорвется ли Миха от этих подозрений на весь плацкарт, блядь, Андрюх, поссать могу без тебя или ты подержать хочешь? А вот не надо такие вопросы задавать, Ми-их. Могут и ответить же, да? Придумать этически сносный план Андрей не успевает, поскольку Миха никуда особо не точится – вытягивается к верхней боковой полке и треплет Балу за плечо: – Шурка, эй. Спишь? Балу молчит, и Миха трясет его сильнее: – Шууур, – зовет он шепотом. То есть понизить голос у него такта хватило, а дать человеку поспать, когда он не хочет просыпаться, нет. Андрей не видит Балу: в скудном свете вагона, который вымученно выцеживает из себя полудохлая лампочка вне долгих стоянок, да еще и со своей полки, да еще и Миха обзор загораживает, да еще и не надо бы подглядывать, когда двое людей ночью разговаривают, и почему этот пункт не первый – тоже, конечно, любопытный вопрос. – Бля, Мииш, – зато слышит Сашку Андрей отлично: непроснувшийся, чуть осипший и очень недовольный. – Ты чё… – Сашка примолкает, словно пытается в одно слово уместить все подробности своего удивления, – …тут? – Шура! – обрадовано гудит Миха, будто это Сашка к нему в гости заявился. – Не спишь, да? – Миха скрещивает руки на полке рядом с сашкиной подушкой и устраивает на них подбородок. – Я это… ну, уснуть не могу. Парит, что мы на плохой ноте с тобой закончили. Ну, разговаривали когда, – Миха вздыхает тяжело, и даже спина у него выглядит виноватой. Нихуя себе Сашке что достаётся. Если Миха щас еще и извинится, Андрей точно решит, что этот поезд ехал в Москву, но кто-то перевел стрелки, и вот они вкатились в мир его сказочных фантазий. Только из самых небывалых тварей здесь – не ведьмы, вампиры и колдуны, а извиняющийся Горшок. – Ми-иш, – полушепотом страдает Балу. – Угомонись уже. Давай завтра? – Шур, иди вниз ко мне, а? На минутку, – просит Миха, дергая его за футболку. – Миш, отвали, говорю, спать хочу, – отрубает Балу, переворачиваясь на другой бок. На секунду Андрею кажется, что Миха так и простоит тут до утра, глядя Сашке в затылок, но нет, вздыхает только, отлипает от своей опоры и забирается почему-то на нижнюю боковую – пустующую и без белья даже, – вместо того чтобы вернуться к себе. Это совсем не в кассу. Вот правда, только ссоры с Балу Михе сейчас не хватало. Немного нечестно по отношению к Сашке, но Андрей первым эгоистичным порывом думает про Миху. Цирк, блядь, просто уездный. Все равно что сказать Балу: «Знаешь, Шур, ты свои эмоции засунь-ка в жопу и не обижайся на Миху, а то ему от этого плохо, а когда ему плохо – нам всем плохо». Мне плохо. Нет уж, сами пусть разбираются, тем более в этой размолвке Андрей точно с Балу на одной стороне: по факту Миха разнёс не столько Сашку, сколько Андрея, вообще-то, потому что тексты все его и музыка тоже. Неплохо было бы, если бы Миха к нему виноватиться пришел, башку на подушку положил и бормотал это своё «иди ко мне». Можно без «вниз». Точно можно без «на минутку». – Да твою мать, Миша, – раздаётся еле слышное, страдальческое, как будто Андрей занимается чревовещанием и озвучивает свои мысли, не открывая рта. Но нет: это ворочается Шура, свешивает ноги и стекает на пол, утаскивая за собой одеяло. – Двинься, – бухтит он, устраиваясь на нижней полке напротив Миши, упираясь коконом своего одеяла в стенку. – Ну? Чё там у тебя? Миха, радостно всполошившись, что Шура все-таки не окончательно и бесповоротно разобиделся и щас Миха все починит, подбирается, отлипает от окна, переползает на середину полки и усаживается по-турецки. – Шурик, я это… ну. Правда. Не хотел, чтобы так прозвучало. Просто альбом ну вообще не наш… – Не твой, – поправляет Балу, зевая, и с силой трёт глаз тыльной стороной ладони. Как он умудряется осаживать Миху, щелкать его по носу, не позволять качать себя на косвенных и выглядеть при этом так взъерошено-безмятежно – загадка. – Не наш, – упрямится Миха. – Еще и девок позвали! – Миш, если ты меня за этим разбудил, то иди нахуй, я уже все сказал, – мирно советует Балу, вытаскивая из-под спины одеяло и явно намереваясь свалить и с полки, и из диалога. – Да блин, – Миха перехватывает его за руку, поворачиваясь и откидываясь спиной на оконное стекло. – Не это, ну. Ты ж знаешь, ё-моё. Нормальный альбом так-то, – выдыхает он с досадой, чуть раскачиваясь. – Ну, не прям охуенно, но нормально. Просто то, что… ну как напоминание, получается. Постоянное. Что он такой, потому что без меня. Я б все там по-другому сделал, кроме «Мотоцикла» нашего, – усмехается, и Сашка, кажется, тоже. Поддаётся или ведётся, непонятно. – А я не сделал по-другому, потому что. Потому что сначала обсаживался каждый день, потом лежал в объебосе, потом ненадолго умер вместе с целым мотком нервных клеток Андрея, потом еще месяц меня санитары пиздили (и хорошо, если только пиздили, а не издевались еще как-нибудь, но на эти мысли у Андрея нет запасного веретена нервов). В этом плотном графике не нашлось времени прийти к Яшке, где они собирали альбом, и вмешаться в творческий процесс. «Акустический альбом» получился таким, потому что Миха выбрал героин, а не группу. Простая правда, с которой он мается, как собака с резиновой косточкой: никак не получается прожевать. – Проебался я, до обидного, – Миха признается с таким хрупким отчаянием, что хочется все-таки спрыгнуть с полки и сделать уже что-нибудь. У Сашки, видимо, такие же настройки – Миха у них один на двоих, – поэтому он отлипает от своей стеночки и пододвигается к Михе, устраивается, так же скрестив ноги, у него под боком, накинув сверху свое одеяло на них обоих. Миха с готовностью тут же укладывает башку ему на плечо. – Вставить бы тебе, Миха…– мечтательно и устало произносит Сашка, и иноходь Андрея срывается в сбивчивый суматошный галоп, сразу в карьер. Его окатывает как из ведра ледяной колодезной водой – а потом сразу в бочку с кипятком. – Пиздюлей… По самое не Балу, – как ни в чем не бывало заканчивает Сашка, и Миха прыскает своим фирменным полоумным гоготом. – Бля, вспомнил же, – Миха пихает его кулаком в плечо, и Андрей не станет, не станет завидовать их с Сашкой истории, которая дольше, чем его история с Михой, и в которой есть эпизоды, о которых Андрей понятия не имеет. Шутки эти, понятные только им двоим. Андрей просто привык, что на одном им известном языке с Михой общается только он, и это ужасно глупо и совершенно точно недостойно взрослого человека. И да – Михе нужны все источники любви и поддержки. А самому Андрею нужна медаль за новые взятые рубежи самовнушения. Вставить по самое не Балу, сука – что у вас вообще там за приколы такие были в школе? Этот мой. – Миш, – тихо окликает Сашка. – Ты бы… поговорил еще с Князем, а? – Андрей с восхищением коллеги по цеху отмечает, как филигранно Шура обходит волчьи ямы и не использует слово «извиниться». Чувствуется, что человек на опыте. – Он все-таки твой лучший друг, и этот альбом весь затащил, а когда деньги нужны были… – Шурик, ты чё? – подкидывается Миха, отлипая от его плеча. – Это ты мой лучший друг, ну. Чего вообще, не говори так, да? Мы ж с тобой как… я не знаю, – Миха взмахивает руками, предсказуемо впечатывается кистью в верхнюю полку. – А Андрей? – с искренним любопытством спрашивает Сашка и за себя, и за Андрея заодно, потому что телезрители с верхней полки тоже очень интересуются. А что Андрей тогда, Миха? Я тебе что вообще? Как ты ловко меня из друзей выписал – да еще и возмутился ошарашено на предположение сашкино. – Что Андрей? – непонятливо переспрашивает Миха, чуть склоняя голову и бессознательно потирая ушибленную руку. Странно, что вообще заметил нанесённый себе урон. – А, ну, – Миха снова приваливается к Шуре, как будто ему нужна опора для ответа. – Лучший друг – это когда… ну вот есть ты, есть лучший друг, и есть еще остальное, понимаешь? Ну, есть что-то кроме, – бесхитростно поясняет Миха. Хорошо, что колёса поезда мерно, уверенно и монотонно стучат, потому что некоторые части Андрея отказываются это делать прямо сейчас. Мышь, которую Андрей провозит контрабандой за пазухой рёбер, трепыхается как помешанная. Да Миха, блядь. Вот двух слов толком связать не может – при этом Андрея вяжет по рукам и ногам играючи. Нет ничего кроме него, понимаешь, Шурка? Андрей мне не лучший друг, вот прям по самое – не Балу, да? – Ох, Гаврила, – как-то раззабавлено и мягко подытоживает Балу. Звучит где-то между «Ну и дела» и «С хера ли баня та упала». – Ага, – в тон ему вздыхает Миха. Вот и поговорили, блин, и все всё поняли. А Андрей вот нихуя не понял – можно разнообразия ради вызвать переводчика для него? Переводчика, конечно, ему не дают, зато утром дают вполне безмятежного и спокойного Миху, который не бухтит, не выносит никому мозги своим недовольством альбомом и тем, почему обязательно тащиться в Москву утренним поездом, это вообще не гуманно. Он перешучивается с сонными помятыми парнями, бестолково вертится по крохотному пятачку плацкарта, мешает всем собираться, занимая собой всё пространство, пока Андрей не пристраивает его на пустующую боковушку соседнего плацкарта – посиди тихонечко. А когда они наконец выгружаются на перрон, жмурясь от яркого зимнего утреннего света, Миха прикуривает и пересчитывает их самым неожиданным, «акустическим» образом: – Атос? – выкрикивает он, и не очухавшийся после почти бессонной ночи мозг Андрея не сразу понимает, что это такое. Зато Яшка охотно откликается, вскидывая вверх руку. – Портос! – отмечает сам себя Миха с шутливым поклоном. – И Арамис! – Балу даже вызывать не надо: он сам выкрикивает свои позывные. – Где мой гасконец? – декламирует Миха, и Андрей, уже ожидавший своего выхода, просто не успевает удивиться – ну нихуя себе ты подредактировал либретто! – А вот он я! – с широкой ухмылкой пропевает он, и Миха, довольный своей затеей, роняет ему на плечо руку привычным сгребающим жестом своего. Своего, блин. Спасибо, что не «этот мой гасконец». Миха тоже застрял ведь – по самое не Балу.

***

После выхода «Акустического» (и завершения проклятого 1998-го года) всё…не то чтобы в один момент резко взлетает в гору, но заметно выправляется. «Прыгну со скалы» рвёт все рейтинги, концерты идут косяком, продажи альбома растут день ото дня, а Миха не пытается самоуничтожиться об героин. Что еще для счастья надо? Если спросить Андрея Князева – ничего, холодного пивка и чистую тетрадку для новых текстов. Впрочем, во время первых более-менее серьезных гастролей к райдеру Андрея добавляется еще и запасной комплект силы воли, потому что основной уже ни к черту. По легенде, в Калининград они приезжают на фестиваль in Rock, но на деле это оказывается ловушкой, спроектированной специально для Андрея: в город его заманили чисто протестировать, сколько еще он выдержит. Досрочный ответ: нисколько. После целого дня шатания по городу, знакомства с фанатами, которые, оказывается, есть и здесь, дегустации местного пива и выгула Михи на берегу Балтики, они отыгрывают мощный сет на фестивале – и не менее мощно завершают это дело попойкой. Поэтому, когда ближе к утру Андрей открывает глаза – он не просыпается, а, скорее, восстаёт. Андрей жмурится, настраивая резкость зрения, и пытается понять, что его разбудило – и разумеется, ну. Что. Миха слоняется по номеру, как подраненная газель: шатко, напряженно, прихрамывая, осторожничая и совершенно бесцельно. – Мих, ты че мотыляешься? – хрипло спрашивает Андрей. Мозг подкидывает идею за идеей, но все они вертятся вокруг одного. Нехило им Миха, конечно, квадрат поисков так сузил своими выходками. – Ничо, – есть у Андрея такой прикол: он видит цвета у нематериальных предметов (например, слово «четверг» – зеленое, а «мысль» – прозрачно-белое). Так вот михин голос звучит серым, как боль. Андрей приподнимается на локте и трет глаза. – Ми-их, да чё случилось? – он пытается получше рассмотреть Миху на предмет увечий и оценить обстановку. Миха в шортах и футболке, и все стратегически уязвимые места сейчас хорошо просматриваются: все в порядке, никаких травм или еще чего. – Ссссудорога, – шипит Миха, раскачиваясь на одном месте и кривясь. – Подступала тихо, думал – усну и пронесет, а она как… – он снова втягивает воздух сквозь зубы, пережидая спазм. – Вроде как иногда помогает, если походить, ну, размяться, но щас чёт прям… блядь! – он болезненно морщится, стискивает руки в кулаки и бьет себя по бедру несколько раз, то ли чтобы отвлечься, то ли наказывая тупую ногу, что она у него болит (только Миха так может относиться к своему телу). С Андрея хватит. Он на корчащегося Миху уже насмотрелся, спасибо – есть вещи, которые он бы предпочел никогда не видеть. – Мих, ща, ща, я умею, – обещает он, скидывая одеяло и рывком поднимаясь с кровати. – У нас в армейке было, по первости после дикой физухи некоторым ребятам прям чуть не до обморока по ночам ноги крутило, – Андрей говорит в основном для того, чтобы немного отвлечь Миху и чтобы он не схлопывался тут прямо перед его носом в свою раковину терпеливого стоицизма, лишь бы не демонстрировать Андрею слабость. Как в нем вообще это уживается: «ты мне белая ночь в тёмные времена, без тебя тьма такая, нет ничего, кроме» – и вот эта ебанина с «не нужна мне твоя помощь, я сам прекрасно сдохну в муках!». Андрей, если честно, подозревает в такие моменты, что Миха просто аналогово развитый. Ну, как есть дебил, в общем. Миха замирает в неловкой позе, явно пытаясь не наступать на правую ногу, и смотрит вопросительно. – Ложись давай, – командует Андрей, для верности подталкивая его к кровати. Миха на удивление не спорит, покорно ковыляет к постели, аккуратно укладывается, периодически прикусывая губу от особенно острых спазмов. – Ща, Мих, потерпи, – инструктирует Андрей, встает вровень с кроватью. – Правая, да? – уточняет он. Миха кивает и смотрит настороженно, будто Андрей спрашивает, какую конечность оторвать. Андрей подхватывает правую ногу Михи и укладывает себе на плечо. У Михи расширяются глаза – видно даже в робкой предутренней темноте. – Так кровь лучше приливает. И растянуть надо, – поясняет Андрей непринужденно и в подтверждение своих слов надавливает пару раз на пальцы стопы. Миха вздрагивает, и Андрей успокаивающе гладит его повыше пятки. – Щас, скоро отпустит, – обещает он, кладёт ладонь на колено, упирается локтем в голень и почти прижимает его лодыжку к лицу. – Часто так прихватывает? – спрашивает он тихо, просто чтобы дать Михе отвлечься и за что зацепиться, пока сам он медленно и осторожно разминает стопу, давит на пальцы, загибая их, тянет чуть повыше лодыжки на себя и параллельно мнёт бедро сильными нажатиями. – Бывает, – низко отзывается Миха. – После… прошлого года чаще стало, – он сглатывает, не сводя внимательно взгляда со своей ноги на плече Андрея и с того, как он поглаживает его пальцы, прежде чем снова надавить. – До этого тоже было, но последние месяцы прям вообще, – Миха вздрагивает, когда Андрей гладит его стопу – видимо, щекотно. А то Андрею тут не щекотно, конечно. – Надо магний пить и спортом каким-нибудь заняться, – советует Андрей, переступая с ноги на ногу и не прекращая массировать бедро, спускаясь сжимающими движениями ниже, подбираясь к самой спазмирующей икроножной мышце. Михины ноги – это, блядь, катастрофа. Андрей зачем-то думает о том, как было бы охуительно, если бы они обе лежали на его плечах – и невольно выдыхает чуть громче. Миха, конечно, засекает и дёргается, но Андрей только крепче стискивает его стопу и для верности прижимается к ней щекой, чтобы не брыкался. Миха приоткрывает рот – и Андрей почти готов, что сейчас вылетит бомба. Разрывная. – Андрюш, – вместо этого завороженно произносит Миха, и это только он умеет, как «Тетрис», в одно только имя Андрея вкладывать изумление, просьбу, поощрение, предупреждение, отчаяние и вопрос. – Да, – шепчет Андрей, не сводя с него взгляда, и медленно поворачивает голову, чтобы прикоснуться губами к выступающей косточке на щиколотке. Миха дёргается так, что Андрей решает, будто судорога опять схватила, но боли в лице нет, и Андрей всё правильно понимает. Делает он, конечно, всё неправильно, но как правильно – им не завезли. Не сказали. Они на ощупь идут через этот непроглядный тоннель, по стеночке, а из единственных указателей, координат и точек контакта с реальностью – только они и есть друг у друга. Андрей с мягким нажимом разминает каждый палец, прощупывая суставы, проводит несколько раз с силой костяшками кулака по середине стопы вверх-вниз, тут же сменяя движение на легкие поглаживания – но так, чтобы не было щекотно. Миху плавит от каждого прикосновения: он подрагивает, пытается поджать пальцы, дышит чаще и елозит головой по подушке. – Полегче? – спрашивает Андрей, второй рукой оглаживая заднюю поверхность бедра выше колена и забираясь ладонью немного под шорты – правда случайно, но Миха так вдыхает, что хочется немедленно повторить. Андрей не решается – не готов Миха к такой анархии. – Да, отпускает, – признается Миха. Дурак, конечно. Аналогово развитый, ну. Сказал бы – «нет», – и Андрей бы хоть до утра его мял тут. – Точно? – переспрашивает Андрей тоном лечащего врача. Миха молчит, и Андрей – как обычно – отвечает за обоих: трется щекой о щиколотку, снова целуя косточку, прижимается губами, будто вежливо клеймо ставит. Сука, он бы эти пальцы. Он бы всего Миху, а. – Андрюш, – снова чего-то просит Миха, и если бы взгляд мог тянуть руки – это было бы то. Андрей плавно опускает его ногу на кровать, напоследок еще раз проходится от лодыжки к кромке шортов движением, которым мама капусту на пироги отжимала. Это уже необязательно, но Андрей пока не может продумать следующий шаг. Очевидный, конечно – сходить в душ. И охолонуть там как следует. Но Миха отодвигается к стенке, и более красноречивого приглашения придумать сложно. Андрей быстро устраивается рядом, вытянувшись на боку, потому что им обоим тесно будет лежать на спине. Миха зеркалит его позу – это привычное, это родное, это их. Миха смотрит во все глаза – темные, блестящие, шалые, как будто под чем-то, и Андрея трепыхает от того, что это из-за него. Ну, не сделал ведь ничего такого – просто размял мышцы, и не самые эрогенные даже. – Мих, – на пробу зовёт он. Это всегда так, пароль-отзыв. Мы это уже проходили, да? Чё делать будем? Я за любой кипеш, только скажи. Скажи, Миха, мне надо слышать. – Способы у тебя, конечно, – со смешком говорит Миха. – Шурка обычно иголкой в меня тычет. У него булавка даже есть, как у пловцов на плавках. Меня когда прихватывало, ну, ты в армии был. Помогало. А один раз додумался значком, на гитаре висел приколотый, с анархией, ну Шура и… – Мих, – обрубает Андрей, укладывает ладонь ему на талию. Честное продолжение звучит как «может, хватит про Шуру уже мне рассказывать, после того как меня коротнуло от одной только мысли о твоих ногах на моих плечах – и ситуации, в которой они могли бы там оказаться». – Что за варварство, иголками в тебя тыкать, – и вот спасибо, иголки рядом с Михой Андрей тоже видеть не хочет ни в каком виде. – Я ж тебе не Шура. По самое не Балу, – хмыкает он, запуская ладонь под футболку Михе. Трогать его под одеждой, кожа по коже, пока они лежат лицом к лицу в сантиметрах от неслучившегося – совершенно невозможное бесовство. Миха дышит часто, неглубоко и ртом – надо бы сводить его все-таки к ЛОРу, – и сминает рукав футболки Андрея. А потом Миха снова нервно сглатывает и переводит взгляд на его губы, и Андрей как-то отстраненно, с пугающей трезвостью, будто чужой головой, понимает. Ну всё. Щас я его поцелую. – Ми-их, – предупреждает он, сам не понимая толком, о чём. Ладонь под футболкой ползет выше, оглаживает грудь и останавливается там, где в пальцы стучит быстро-быстро. – Иноходит? – с улыбкой уточняет Андрей, обмирая от того, как колотится сердце, живое, забывшее уже, что такое остановка, как страшный сон (в отличие от Андрея, для которого это до сих пор самый лютый кошмар). – Пиздец, – жалобно соглашается Миха. – Кроет. Сделаешь, ну, как ты делал? – спрашивает он, придвигаясь ближе, но сползая чуть ниже. Андрей набирает полную грудь воздуха – и медленно выдыхает, растягивая каждый толчок легких на 10 маленьких шажков. Говорят, это помогает успокоиться. Миха его доконает. Какой там инфаркт в сороковник – Андрей крякнет в 26 лет, в рассвете сил, в закате силы воли. Потому что прямо сейчас он гуляет на последние. Это Миха серьезно? Он реально – спать собирается? Андрей же не совсем идиот – ну, не видел он, что ли, как Миха реагирует, как он смотрит, как вздрагивает и жмется ближе, как, блядь, сосок под ладонью потвердел, а. – Конечно, – говорит Андрей вместо того, чтобы заорать на одной ноте, и не без сожаления вытаскивает руку из-под футболки, перекладывая ее Михе на ухо. Миха с облегчением утыкается носом ему чуть ниже ключиц, устраивает ладонь на его боку и – и, блядь. Прижимается стояком к его бедру.