Дайте слово

– Фрицев надо спасать, – без капли сочувствия хмыкает Балу, вырисовываясь рядом с Андреем и лениво почесывая голый живот. Он кивает куда-то за спину Андрея и лихо открывает пиво о край деревянного стола. Андрей оборачивается и видит чуть вдалеке почти идиллическую картинку: Миха и трое парней из… как её, «Дас Вис Икспириенс», что ли, сидят на траве и о чем-то увлеченно препираются. Они пытались еще вчера что-то перетирать, когда после феста организаторы привезли их вместе с ирландцами в этот загородный дом и началась эталонная международная пьянка, но алкоголь, победивший языковой барьер, очень быстро победил и их. – Не, – уверенно говорит Андрей, потирая подбородок. – Там уже почти братания. Чё вот он им там толкует так рьяно, кроме «хэндэ хох» ведь ни бельмеса по-немецки. – А главное – понимают же, – согласно качает головой Саша, с наслаждением отхлебывая пиво и жмурясь на июльском солнце. Миха вдруг заходится диким гоготом и как обычно веселится сразу всем телом: сгибается пополам и стучит ладонями по траве. Немцы, переглянувшись, тоже начинают ржать, и Андрей ох как их понимает: остаться невозмутимым, когда Миха хохочет, пусть даже над самым наитупейшим приколом, физически невозможно. Он это умеет – заражать собой, заряжать хоть трех случайных попутчиков в плацкарте, хоть ебаный многотысячный «Юбилейный» с одинаковой легкостью. Играючи вовлекать в свою орбиту и подсаживать свое безумие, как антидот к пресной реальности. Заводить, блядь. – Вы как там вчера, долго еще? – спрашивает он. Балу отмахивается, и в этом жесте сразу и «ой, и не напоминай, и так тошно», и «а кто бы помнил еще», и «да как обычно – до синих глаз». Андрей так-то тоже не слишком хорошо помнит окончание вчерашнего вечера – как минимум до того момента, как Михе ногу свело. Вот с этого места он помнит всё просто с кристальной ясностью. К Михе и немцам подходят еще ребята – эти, кажется, из Беларуси, мудреное название, Андрей не запомнил. Видимо, подманились на михину бесовскую удаль, мимо которой невозможно пройти. Парни коротко переговариваются, а потом тоже падают рядом на траву – и теперь это точно выглядит, как внеклассное занятие на свежем воздухе. Или, мать ее, нагорная проповедь – собрал, Миха, блин, апостолов в кружок. Андрей прикуривает и бесцеремонно цапает у Сашки пиво – мог бы и на двоих принести. В качестве натурального обмена и жеста доброй воли кидает на стол пачку сигарет. Сашка тоже прикуривает. На крыльце дома появляется помятый Поручик и всем лицом транслирует страдание, но не раскаяние: он готов нести библейскую кару за грешные удовольствия вчерашней ночи. – Собираться уже скоро надо, – думает вслух Андрей. – Не проебать бы поезд, как в тот раз. Журналисты вроде еще чет подснять хотели для местного канала, не помнишь, чё Шумный вчера говорил? Сашка затягивается, неопределенно дергая плечом. Ему мало до какой суеты есть дело: было бы пиво, угар рок-н-ролла, возможность попрыгать в одних джинсах на сцене и чтобы Миха сильно не коцался. На этом и сошлись. – Князь, – ровно окликает Балу, глотая любой намёк на интонацию вместе с пивком. – Вы бы, это. Дверь-то закрывали бы, – Сашка говорит буднично и мирно, почти меланхолично, будто ведет дневник полевых наблюдений за пробивающимся сквозь марлю ростком фасолины на подоконнике, и рассматривает михин вихрастый затылок. Бля. Значит все-таки не показалось. Андрей утром сквозь похмельный ускользающий сон слышал какие-то шаги в комнате, но малодушно убедил себя, что ему мерещится, потому что разлеплять глаза нужно было прям с усилием. Пока вокруг не орут и не воет сирена – смысл окончательно просыпаться? И что вот ему на это отвечать? Тупейшее киношное «Это не то, о чем ты подумал?» «Да ничего не было, Шур, клянусь, честь твоего лучшего друга не запятнана ни в одном смысле слова?». Или, может, надменно-обозленное «А вот это уже не твое дело, Шур?». Всё мимо. Потому что и дело, конечно, сашкино, и ничего не не было. Что-то всё-таки было, но у Андрея нет этому названия. Миха шумно дышал ему в футболку, а Андрей, не выдержав, начал гладить его за ухом, скатываясь мягкими движениями к мочке, невесомо потирая ее большим и указательным пальцем. Миху от этого совсем повело – выдохи стали еще более неровными, пальцы на футболке сжались, а стояком он прижимался уже почти с болезненной откровенностью, еле уловимо дергая бедрами, когда Андрей царапал ногтем ушную раковину. Андрея тоже размотало в лохмотья – блядь, как же Миха реагирует на такую простую невесомую ласку, ебануться можно, особенно если некстати подумать – а как тогда он отреагирует на… другое? Андрей почти решился – ну видит бог, да сколько же можно? Понятно же как дважды два: они лежат в темноте, в сантиметрах друг от друга, Миха хочет, блин, и тянется, и жмется, и целоваться тогда на репточке не совсем же ни с хуя полез, да и сейчас, когда Андрей его мял и ноги ему эти абсолютно незаконные целовал – Миха не был против, подставлялся, смотрел расхристанно, с распахнутой доверчивостью и подначкой. Да и стояк свой он тоже вряд ли мог пропустить, ну 26 лет человеку – вряд ли он существует настолько автономно от прямых потребностей организма. Миха охотно едет по этим рельсам, но как дело доходит до конечной – у него врубаются все стоп-краны, возможно, даже без его ведома. Если ему надо, чтобы Андрей принял решение за двоих и первый сделал шаг за эту черту – вообще не проблема. Андрей не просто шагнет – он как ебаный легкоатлет с шестом рекордную планочку в прыжке пробьет со старта, какие вопросы. Тем более теперь, когда он на все сто уверен, что Миша тоже хочет – а не Андрей видит огонь там, где его нет, принимая очень желаемое за нихуя не действительное. Выдохнуть, навалиться, подмять под себя и ввинтить колено между бедер. Прижать к кровати, нависнуть и поцеловать наконец так, как неосознанно хочется уже очень, блядь, давно. Подхватить под челюстью, прикусить нижнюю губу, толкнуться языком в рот и вылизать изнутри, чтобы горячо, мокро и охуительно, и чтобы Миху подкинуло под ним, чтобы пахом вжался и на себя дернул. Такой был у Андрея план, и он дал себе несколько секунд посмаковать этот затакт лучшей на свете катастрофы, когда уже всё понятно, но ничего еще не случилось. – Так еще хуже, – раздраженно прошептал Миха ему в ключицы – прямо в логово летучей мыши, которая от такого близкого контакта с источником всех своих радостей и горестей закопошилась суетливо-отчаянно. – Что, Мих? – тихо уточнил Андрей. Вряд ли Миха мог услышать его намерения? Хотя этот, конечно, мог – цыганские фокусы. Вместо ответа Миха разжал пальцы на футболке Андрея и переложил руку поверх его ладони на своем ухе, успокаивая и останавливая движения. Да не хуже, блядь, – если бы можно было громко закатить глаза, Андрей бы исполнил этот трюк. Это называется не «хуже», а «у меня чувствительные уши и стояк от того, что ты их трогаешь, спасибо, давай наконец-то целоваться до ноющих губ и тискаться до синяков, пожалуйста». Блядь, Миша, да ну ёб твою налево – ты серьезно, что ли. Как можно не понимать. Как можно это игнорировать? А вот так, – неожиданно назло самому себе понимает Андрей. Миха не специально. Андрей иногда забывает, что ему не 26, и даже не 5. У Михи в вопросах понимания себя и контакта с собственным телом накопление социального стажа идет в обратную сторону: не год за два, как у людей героических профессий, а два за год. Михе, сука, 13, когда все кажется чужим, непонятным, нелогичным, неправильным, вышедшим из-под контроля и живущим своей жизнью. И эту анатомическую конструкцию ему хочется укрыть от посторонних глаз тремя слоями одежды и устрашающим боевым гримом. Вот бы я мог стать невидимкой, – вспоминается Андрею, и Миха, блин, ну как так – ты же охуительный. Тело Михе нужно, чтобы держать гитару, орать песни, беситься на сцене, носить в нем разрозненный ворох чужих идеологических концепций, заливать в него пиво, загонять лютое дерьмо и жаться им к Андрею. Приятно, конечно, оказаться в этом клубе по физиологическим интересам, но соседство с героином несколько удручает. Нет, Миха, конечно, не девственник и даже прилежно женился на Анфисе, но она все-таки девушка (хотя даже с женским полом Миха обычно ведет себя так, что можно принять за сигналы к бедствию, комплиментов стесняется, от фанаток пытается скрыться как можно скорее, а когда они все-таки окружают его влюбленной толпой – тут же начинает с медвежьей грацией травить им больничные байки, ронять пиво и отчитывать, что в юбках коротких зимой шастают). Да и видел Андрей, как они с Фиской живут. Обоих еле откачали, спасибо. А вот что ему делать с Андреем – Миха вообще не соображает. Андрюш, у меня эмоция, ну. Покажи на кукле колдуна, где именно у тебя иноходит, ей-богу. Как будто он нашел у себя на пороге нечто по форме гитары, наглухо завернутое в подарочную упаковку. И вот Миха смотрит на деку, гриф, щипает под упаковкой струны, стучит по корпусу – и думает, чего ж это такое, а. Поставил в прихожей, натыкается по сто раз на дню, пользоваться нельзя, ни один аккорд не возьмешь – а куда девать, выбрасывать, что ли? Вариант разодрать упаковку и запилить самый ебейший в мире риф он почему-то не рассматривает. Пусть стоит еще – я подумаю, да? Пусть подумает, конечно – глядишь, чё интересное родит. Есть, конечно, скверный вариант, что родит он все-таки осознание внутренней ненависти к пидорству – хрен знает, может, она его подспудно и тормозит от последнего шага, и как бы так поделикатнее спросить – Мих, а ты как вообще насчет этой темы? Ну, просто ты ко мне целоваться лезешь, членом в бедро тычешься и по морде не съездил, когда я твои щиколотки целовал – есть ощущение, что калитка для диалога ну не прям наглухо заколочена? Или чё, пока всё под одеждой – не считается? Андрею не то чтобы сильно все равно, что решит Миха – просто не самоцель, ради которой Миху через колено нужно переламывать. Да-да, нет-нет, с Михой круто по-разному: в отличие от него, Андрею в хуй не упало обязательно давать всему четкое определение, лепить почти медицинский термин и аптекарский ярлык. Этот мой – чего еще-то. А со своей летучей мышью он как-нибудь справится, взрослый мальчик. Она ему не мешает жить – только помогает. Андрей почти успел себя убедить, что ехать ему до талого на этих санях нежной дружбы с периодическими полуночными обниманиями и скребущимся желанием выцеловать всего Миху, как вдруг этот его прорезал тишину: – Блядь, – обреченно подытожил Миха и сжал пальцы поверх его ладони на своем ухе. Пиз-дец. Андрей еще час лежал, прибитый к кровати одним этим словом – если это не обещание и не капитуляция, то что вообще нахуй такое? – пока наконец сон не пришел за ним, как опоздавший папаша за ребенком в детский сад, когда всех уже разобрали, и остался только он и недовольная воспитательница, мечтавшая уйти пораньше. Проснулся Андрей ровно в такой же позе: Миха пускал слюни ему на грудь, прижимался бедрами (слава богу, хоть утихомирился за ночь), а ладонь Андрея все так же накрывала его ухо, сторожа покой. Видимо, Балу их так и застал, когда заходил. Сашке Андрей ничего не отвечает – только бровь выгибает и выразительно молчит. Не знаешь, что сказать – делай вид, что тебе и незачем.

***

Август в Бердянске похож на последний август в жизни Андрея, потому что он сейчас сдохнет от жары. В кафе, где они утром запихивали в себя одурительно пахнущие чебуреки и капали маслом на картонные тарелки, по шипящему телевизору предсказали аномальные +40, по возможности, не находитесь долго на солнце. Под наставления и предупреждения тетеньки из телевизора они, разумеется, тут же подрываются на пляж – потрогать настоящее море. Такое, в котором можно купаться без риска отморозить хрен летом – без обид, родная Балтика. Песок и правда кипяточный – кажется, даже шипит под ногами, когда выбираешься из моря. Андрей с Поручиком успевают высохнуть за 30 шагов от берега к лежбищу парней (благоразумие в лице Маши покинуло их самоубийственную миссию, предпочтя отоспаться в номере с вентилятором). Андрей иногда забывает, как это круто – балбесничать, будто им 16. Не трястись в поездках, не торчать в прокуренной репточке, не выдавать на разрыв перед беснующимся залом, не влезать в драки в липких барах, не дежурить Миху краем сознания, не вымучивать текст, когда не идет, а этот бешеный прицепился и не слезает, не держать на тусовке малознакомой девчонке волосы, пока ее выворачивает с паленого коньяка – милая, блин, как с тобой спать-то после такой прелюдии? Держи водичку и давай на боковую. Это всё, конечно, офигенно – лучшая жизнь на свете, Андрей ее ни на что не променяет, – но хочется же и просто и без затей подурковать. Купаться, пытаться стянуть с Яши плавки всем табуном, ходить под водой на руках, закапывать друг друга по очереди в песок, кайфуя, когда дорываешь достаточно глубоко и пальцами черпаешь уже прохладу. – Ми-иш, ты следующий! – кричит Балу, и Миха, устроившийся неподалеку с книжкой, только хмурится – то ли недовольно, то ли морщась на солнце. На плечи у него накинуто полотенце – прячется от солнца и от взглядов заодно. – Мессир сегодня не в духе, – замечает Яша, утрамбовывая песочком ноги Андрею. – Да размотало на солнце, – Балу утирает локтем лицо, пытаясь почесать нос без отрыва от производства песчаного саркофага над Андреем. Внезапно на лице его проскальзывает некая мечтательность, после которой обычно начинается что-то очень неприличное. – Пор, полей-ка мне из бутылки, – командует он, и Сашка подкатывается поближе, льет из пластиковой бутылки воду рядом с Балу, намешивая ему липкого строительного материала. Балу берет две пригоршни влажного песка и деловито шлепает их Андрею на грудь, добавляет еще, формирует руками что-то, придавая нужные контуры. – Ля, ну красотка, – восхищенно ржет он, осматривая плоды трудов своих. Андрей пытается приподняться, чтобы рассмотреть, и упирается подбородком в слой песка. Но импровизированную грудь – на уверенную четверочку – сложно не заметить. – Жалко, камешков нет, мы б тебе еще и соски приделали, – Шура оглядывается по сторонам в поисках альтернативы. Над Андреем внезапно нависает тень и весело говорит михиным голосом: – Двинься, Шурик. Балу чуть отстраняется, уступая Михе трон ваятеля, и Миха жестом победителя триумфально ляпает Андрею на песчаные холмы четвертого размера две пивные крышки. – Вот это рок-н-ролл, – с восхищением тянет Яша. – Панк-невеста! – Клеопатра, ё-моё! Звезда моих снов! – хмыкает Миха, распрямляясь и отряхивая руки. Андрей улыбается вальяжно и думает – нихуя себе кто голову свою страусиную из песка вытащил, Шурик, только не вздумай его сейчас на очереди закапывать! – Нефертити! – торгуется Андрей. – Не фертити мне тут, – командует Миха и прикладывает ладонь к макушке. – Пиздец жарит. – Намотай, – нежно ворчит Шура, кидая в него футболкой. – А меня уже намотало, – фыркает Миха, ловя футболку, и смотрит почему-то на эти дурацкие пивные крышечки. – Я тебя щас сам намотаю, Гаврила, голову прикрой, говорю, и так слабое место, – цыкает беззлобно Балу, и Андрей благодарен ему, конечно, что сегодня он подхватил дежурство, но вот фразу «я тебя щас сам намотаю» можно было бы в принципе оставить и Андрею так-то. Не то чтобы Шура в этом смысле, но с Андрея хватило и по самое не Балу. – Ща, – неохотно соглашается Миха, разворачивается и бредет к берегу, с видимым усилием загребая горячий песок. – И пошли они, солнцем палимы… – философски декламирует Яша, но что там было дальше – просветить не успевает, поскольку Андрей прорывает песчаный кокон, вылезая наружу, и провозглашает новый раунд: – А теперь – Яяяяяша!

***

Есть у Михи такая особенность – он магнитом притягивает к себе юродивых и городских сумасшедших. Нехилый такой валун в огород Андрея и повод позадавать себе некоторое количество неудобных вопросов на досуге, но ему нравится версия, что исключение подтверждает правило. Но факт остается фактом: если на горизонте есть нищие, мошенники, притворяющиеся нищими по электричкам, голодные собаки на вокзалах, малолетки, с глазами голодных вокзальных собак, которые в магазине робко дергают его за рукав, уставшие проститутки на заправках, блаженные у Исаакиевского, – это точно по михину душу, это прям его клиенты. Каждого по ситуации он постарается подкормить – словом, делом, разговором, последней мелочью в кармане. Так помогают обычно люди, которые очень хотят, чтобы помогли им самим, но не умеют попросить. Не знают, что вообще могут. Что это можно. Андрей не в силах этого объяснить, может только уловить – ну и княжить по мере сил, не давая Михе вестись на совсем уж откровенные разводы. Вот и сейчас Миха, ушедший на две минуты к морю чисто намочить футболку, умудряется зацепиться языками с каким-то мужиком неопределенного возраста и такой же невнятной наружности. Под аккомпанемент слов мужика футболку Миха, конечно, мочит и на башку пристраивает – и на этом спасибо, – а дальше они сначала просто топчутся на месте некоторое время, увлеченно переговариваясь, а потом будто машинально начинают двигаться и медленно удаляться в сторону. Миха иногда зависает, позволяя волне набежать на его голые ноги – черт побери твои щиколотки, Миха, море тоже хочет припасть к ним, понимаю, – а мужик, судя по активной жестикуляции, все что-то вещает и тычет пальцем в небо. Андрей отвлекается на спор Поручика и Балу, какой флаг водрузить над курганом, в который они превратили Яшу – российский, советский или израильский. – Пиратский, – ухмыляется Андрей, скрещивая руки на груди на манер Весёлого Роджера. – Да хоть знамя ВЛКСМ, – флегматично предлагает Яша. – Э, Яков, да ты даже в комсомоле не был, какое тебе знамя! – А вот щас обидно! У меня, может, партбилет под жопой. – Там ему и место, – убежденно кивает Балу. – Дайте причаститься! – требует Яша пива, и Поручик льет ему пиво прямо в рот, попадая, разумеется, преимущественно по щекам. За всей этой возней Андрей теряет Миху из вида, а потом они вообще идут окунуться напоследок и песок из трусов вытряхнуть, да так и зависают на полчаса, дурачась в воде. – А Гаврила всё, совсем ушел с радаров? – уточняет Поручик, наскоро вытираясь полотенцем и не добавляя «как обычно». – Да не, вон вроде, – Балу кивает куда-то вдаль – как только различил в двух невнятных точках контуры Михи. – Андрюх, свисти его давай. Андрей даже не удивляется, что подзыв разгулявшегося Михи впихивают ему – а кому еще, спрашивается. И первым делом реально хочется свиснуть – прав Миха, Андрей реально с ним иногда как со щенком-переростком. И манера княжить разошедшегося Миху – один в один как у хозяев, выкрикивающих в воздух бесполезные фразы, призванные как бы невзначай успокоить прохожих и продемонстрировать, что у тебя тут все под контролем: «Мухтар, ну не приставай к людям!», «Рекс, аккуратнее, людям может не нравиться такое!», «Ну куда ты опять понесся, напугаешь же бабулю, дурак». Ну и эталонное – не бойтесь, он не тронет. Хотя этого джокера Андрей редко достает, тут никогда не знаешь, где прихватит: Миха может случайно пиздануть что-то очень обидное, да еще и удивляться потом, почему официантка, проводница, продавщица, водитель, администратор в гостинице или девочка-организатор разговаривают с ним сквозь зубы. Андрей, конечно, не свистит – просто вскидывает руку в универсальном жесте привлечения внимания. Как ученик-зазнайка – «Можно я, можно я?» Можно я уже хоть что-нибудь, а, Мих? Для затравочки – можно я уже хоть что-нибудь начну понимать в твоей башке беспощадной. А дальше – по обстоятельствам.

***

Дурацкая тётка из телевизора была права до обидного – не просто предсказала, а прямо-таки накаркала, башка говорящая. Зря они выперлись на это солнце. Перегрев и ожог накатывают медленно, как неуверенная тошнота с недоперепоя. К вечеру, когда пора садится в поезд, Андрея совсем размазывает: голова гудит, всё тело ломит, опаленная кожа болит везде, где к ней прикасается одежда, а от ремня сумки и чехла гитары за спиной вообще взвывает как потерпевшая. В плацкарте душно, заклинившее окно не открывается даже под страхом быть выдавленным заживо. Андрею хреново настолько, что ледяное пиво, купленное в последний момент на вокзале, он прикладывает попеременно к голове, плечам и груди, но не ко рту. Он падает на нижнюю полку, не в силах втаскивать себя наверх, и мечтает о холодном ростовом компрессе. Балу тоже квёлый, Яша еще ничего, а вот Миха, ховавшийся под полотенцем и футболкой, Машка, отсидевшаяся в номере, и Поручик, видимо, выигравший в генетической лотерее, прямо бодрячком. Господи, стонет про себя Андрей. Бодрый Миха в закрытом пространстве. Нам пиздец. Миху реально мотыляет: он тычется в углы непривычной ситуации, как будто в жмурки играет сам с собой. – Андрюх, совсем хреново? – спрашивает он, аккуратно подсаживаясь на полку и, разумеется, задевая жопой его бедро. Андрей шипит на этот контакт и на интонации эти михины, в которых зашита просьба «а давай ты скажешь нет? Давай ты типа в порядке, я хуй знает, че делать-то, если нет». – Мих, отвали, – страдальчески просит Андрей, разрываясь между желанием отодвинуться от горячего Михи и необходимостью шевелиться, когда обгоревшие плечи уже прилипли к кожаной полке. – Дай помереть спокойно. Миха жует губу, перекатывает в руках бутылку пива, а затем отставляет ее на столик и кладет холодную ладонь Андрею на лоб. – Пиздец ты горячий, – как-то странно говорит он, и Андрея ошпаривает изнутри новой волной перегрева. Сука. Миха ведь не соображает, что несёт – никакого дополнительного смысла не вкладывает в свои слова. Не вкладывает же? Вряд ли. Хотя он последний месяц, с Калининграда, какой-то странный – ну, то есть, больше чем обычно. Андрей бы сказал – топчущийся. Или перетаптывающийся. То взгляды вороватые бросает, то огрызается не по делу, то отчаливает из реальности на ровном месте, умудряясь прослушать весь разговор, то смотрит так, будто сейчас рванёт: к Андрею или сам по себе. Чё-то он там крутит в своей голове, собирает кубик Рубика. Впрочем, с него станется случайно навертеть вместо этого средневековый пыточный аппарат или затейливую детальку для запуска Армагеддона. Когда Миха кумекает – окружающим просьба немедленно пройти в укрытие. Спасает Андрея Машка: сгоняет Миху с полки, как наглого кота со стола, сует Андрею таблетку в рот и подносит стакан воды. – Святая женщина, – искренне бормочет Андрей, кое-как приподнимая голову, чтобы запить таблетку. Миха тыняется по плацкарту, шастает курить каждые двадцать минут, периодически тяжело вздыхает, пока Поручик наконец не сдается. – Миш. Давай партейку? Перекинемся? – Тема! – обрадованно соглашается Миха, приземляясь напротив него за столик у неразобранной еще боковой полки. Сашка тасует колоду, раскидывает карты на две стопки, тянет козырь – черви. За партией идет вторая, потом третья – нехитрое перебрасывание в дурака не требует особой интеллектуальной активности, но помогает скоротать время и занять чем-то Миху. Балу, свесившийся в праздном интересе с верхней полки, подглядывает в карты Поручика и пытается незаметно подсказывать Михе с плутовской улыбкой «а чё я, я ничё». – Слушай, – говорит Сашка, лихо отбивая сразу три шестерки, которыми Миха планировал завалить его. – А чё там за мужик на пляже мутный был? – Да это, – Миха сгребает карты в кучу и отмахивает в сторону. Бито. – Подошел. Видит – я футболку полощу, ну, на башку намотать. Говорит, мол, да, жара аномальная, не было такого никогда. А всё Навье солнце. Ну, хрень такая, старославянская что ли. Старовер он какой-то вроде как. Или язычник, хуй проссышь. – Чё еще за солнце? – Навье. Ну, вроде как Навь. Это богиня смерти у предков наших. Или загробного мира, бля, он мудрёно так объяснял. Или вообще мертвец оживший, я чёт это, сам не особо понял. Ну там тема была, типа Явь, Навь и Правь, как три бога разных миров, жизнь там, смерть и чёт вроде неба, – Миха оживленно жестикулирует, и из веера в его руках выпадает одна карта, рубашкой, разумеется, вниз. Поручик успевает бросить быстрый взгляд, прежде чем Миха, кряхтя, наклоняется и подцепляет ее с пола. – Ну и чё там с этой Навью? Миха чешет репу, будто наскребая то ли воспоминания, то ли формулировки. – Да блин. Мифология так-то. Вроде как предвестник конца света. Типа над миром взойдет Навье солнце, и нам всем пиздык. Предание такое, ну, про тысячелетие это новое, – дергает плечом Миха, раздраженно нагребая себе карты в веер – отбиться не удалось, даже несмотря на подсказки суфлера с верхней полки. – Сначала восходит Навье солнце, а потом наступает полный мрак. А я ему говорю, типа, чё за бред, какой мрак, если солнце? Ну сам подумай, Саш, а? – Миха размахивает рукой, будто сигарету в пальцах держит. – Метафизический, – подсказывает Яша со своей верхней полки. – Мрак. Темные времена, упадок и полный декаданс, – перечисление у него выходит почти с романтической интонацией. Миха вскидывает на него задумчивый взгляд и подвисает. – Кали-юга, – наконец говорит он, будто изнутри достаёт слово. – Это еще, блядь, что за прикол? Миха вздыхает. – Аааа. Да на фесте в Калининграде. Помните, ребята из Беларуси были? Ну, группа у них такая, «Кали-юга». Мы заообщались как-то, с немцами сидели пиздели, они подвалили. Я и спросил, чё за название такое кудрявое, на каком языке хоть? А они как двинули мне телегу про индуизм, циклы бытия, прочую хурму. Короче, я так понял, это как времена года, только сильно больше, в тысячелетиях. Эры типа разные. Есть юга, когда процветание, есть юга так себе – у каждого времени своё название, хуй сломать можно, не выговорю, – Миха хмыкает, откидывая карты и потягиваясь. – Ну а есть вот как их группа называется, Кали-юга. Это типа финал когда, совсем жопа и полный упадок. Дурной страшный век наступает, – Миха вдруг замолкает, как пылесос, выдернутый по-варварски из розетки, и утыкается в окно. – Чёрте что, – резюмирует Яша. – То Навье солнце, то Кали-юга, то водка по 70 рублей, блин. То Миха иноходит, – домысливает Андрей краем утекающего сознания. Аспирин наконец начинает расползаться по организму, колёса мерно стучат, и вагон убаюкивающе покачивается. – Я прошу прощения, молодые люди, – раздаётся вежливый мужской голос откуда-то справа. – Я слышал, вы тут обсуждали разное, – ну понятно, скучающий сосед из соседнего плацкарта решил поживиться диалогом. – Интересная у вас беседа вышла, позволите ремарку? – Хоть две! – благодушно соглашается Балу с легкостью человека, который организовывает авантюры для других, а сам собирается вовремя отшагнуть в сторонку. – Заплутал ваш собеседник немного в понятиях-то, – тут же запрягает мужичок, только этого и ждал. – Навье солнце – это символ связи с предками. Оберег сильнейший. Его в Рейхе использовали, в арийском христианстве… Ну всё, – решительно думает Андрей. Только арийского христианства на воспаленные мозги не хватало. Немедленно отрубиться. Как человек слова Андрей действительно отрубается – проваливается в вязкую, тягучую кому на несколько часов. Из благостного забытья его вытаскивают холодные пальцы, щупающие лоб, а затем приподнимающие его за затылок и подкладывающие под голову подушку – Андрей ведь так и рухнул прямо на голую полку. – Ми-их, – не разлепляя глаз, одним именем просит оставить его в покое Андрей. – Да погоди, ну чё ты, как бомж на вокзале, ё-моё, – пыхтит Миха. – Мама, я панк, – напоминает ему Андрей, елозя головой по подушке, а потом внезапно становится так хорошо, что он не сдерживает короткого благодарного стона и все-таки приоткрывает глаза. – Ты накрыл меня простыней, – тупо делится наблюдением Андрей. – Мокрой, блин. Так полегче должно быть, а? Жарко пиздец. Чё ж с окном-то, а, – Миха, как акын: что видит – то и поёт. – Простыней, – повторяет Андрей. – Как покойника, – поддевает, лишь бы только сбить Миху с этого нервоза. Ну чё ты разошелся так. – А вот хрен, – обещает Миха. – Я тебе тоже, может, единицу пририсую. А то чё я один, когда тут это. Такое. Андрей даже уточнять не собирается – что у Михи там за такое и где это тут. Единицу он пририсует. Умеешь же ты, Миха, говорить о нашем – на нашем языке.

***

Следующий день проходит в недоваренном мороке: Андрей то проваливается в поверхностный сон, то отрубается вмёртвую, то просыпается и пытается найти положение, в котором будет минимум точек соприкосновения тела с материальным миром. К середине дня таблетки, время и смена холодных полотенец немного снижают градус его физических и моральных страданий – а может, срабатывает Миха, которому очевидно неймётся. Он как будто поторапливает Андрея скорее приходить в норму, каждый час тыркает его – Андрюх, ну ты как? А щас полегче? Мне некомфортно, когда ты не в порядке, поэтому, будь добр, прекращай уже. В других культурах это называется «Я переживаю за тебя», но уж что выросло – то выросло. Работаем с материалом заказчика. К вечеру Андрея попускает настолько, чтобы пожрать. Машка тут же разворачивает ему пакет с горячей картошкой, которую они зацепили на последней стоянке, подталкивает на середину столика соленые огурцы и выкладывает на салфетку пироги. На запах еды сползаются все остальные: не наживы ради, а забавы для. Чем еще развлекаться в поезде, как не жратвой. Миха задумчиво потягивает пиво, не покушаясь на еду, и Андрей даже в своем состоянии умудряется мимоходом отметить, что этот его опять случайные голодовки себе устраивает – а эти вывихи сознания известно откуда обычно родом. Миха в одной футболке – тощий и…чистый, – замечает Андрей, бросив беглый отработанный взгляд на его локти. Картошка сразу идёт повеселее. Андрей так выдрыхся за день, что к ночи сна ни в одном глазу. Провалявшись пластом на полке часа два и одурев от скуки, он все-таки решает сползать покурить – первый раз за сутки. – Ты куда? – полушепотом окликает Миха в сонной полутьме вагона. Андрей только трясет в воздухе пачкой сигарет и вскидывает вопросительно брови – пойдешь, не? Миха кивает, осторожно выпутывается с полки, стараясь не пробить башкой спящего наверху Яшку, сует ноги в кеды, смяв задники, и шаркает следом за Андреем. В тамбуре накурено, но заметно прохладнее – господи, как же хорошо. Вот это свежий воздух по-панковски. Андрей щелкает зажигалкой, затягивается и протягивает пачку Михе. – Ну чё ты? – спрашивает Миха, тоже прикуривая. – А ты чё? – Ничё. – Ну и всё, – усмехается Андрей, когда они заканчивают разыгрывать привычный разминочный этюд. Миха курит – красиво, сука, и ведь не рисуется даже – и смотрит в окно. Там мелькают редкие фонари и бесконечные поля. Поезд набирает скорость, и Миха приваливается к тамбурной стене, а Андрей не рискует: панк панком, но голой спиной к этому замызганному рассаднику бог знает чего как-то не улыбается жаться. Миха словно только сейчас замечает, что Андрей в одних шортах. Затягивается и наугад пытается пристроить взгляд то на сережку, то в плечо, то чуть выше головы Андрея, как будто в болоте щупом ищет место для безопасного шага. – Фига ты стойкий, Андрюх, – выдыхает Миха вместе с дымом. Андрей только удивленно бровь приподнимает – прошу прощения? Это ты что, блядь, провоцируешь? – Ну. Как вкопанный. Шатает же, блин. А тебя это не шатает, – он ухмыляется по-доброму, но с оттенком удивления: надо же, как оно у людей бывает. – В смысле? – Да чё в смысле, ну. В поезде щас. Не качает. И вообще, блин. По жизни, понимаешь? – Не-а, – затягивается Андрей. Понимает кое-что, конечно, но это Миха и это Миха говорит о важном – и это представление нужно растянуть. Играть будем без антракта. – Да ё-моё, – морщится Миха. – Ну вот смотри, блин. Ты вроде как со всеми лёгкий такой. Договоришься всегда. Не обижаешь никого, сам не обижаешься – отскакивает от тебя, что ли. Как заговоренный. Ниче тебя не парит как будто. Просто все, да? – Миха испытующе смотрит на него, держа сигарету навесу щепотью. Ну, допустим, не всё и уж точно не просто. Особенно с некоторыми там. – Да а чё париться-то, Мих? Жизнь вообще простая штука, если не усложнять специально. – А как её не усложнять, когда… Бля, сложно, понимаешь? Нихуя она не легкая. Тяжесть такая – неужели не чувствуешь, ну? – Миха заглядывает ему в глаза, будто не веря, что Андрей не чувствует того, что чувствует он. Как это так. – Всегда муторно ж, а теперь вообще, – как-то тоскливо говорит он, прикипая взглядом к кулону на простом черном шнурке у Андрея на груди. – Теперь – это когда, Мих? – буднично спрашивает Андрей, ловя какой-то сюрреалистический приход: вот че Миха, щас прям откроет рот и словами скажет «теперь – это когда я… когда мы… у меня?». Прикол, что даже в воображении Андрея Миха не в состоянии внятно закончить эту фразу. – Да это! – недовольно кипятится Миха. – Навье солнце ебучее. Я еще на январских этих думал – тысячелетие новое через год грядет, охуеть. Страшно, а? Перелом какой-то как будто. Как хребет времени ломается, понимаешь? А потом эти, беларусы. Как про Кали-югу услышал – как мои мысли, да? Дурной страшный век, такое, надвигается. Плохое что-то очень, повсюду. Давит пиздец. Тяжело, Андрюх, – он с силой затягивается в последний раз и тушит окурок о дно жестяной банки, вкрученной в стену. – А вчера этот мужик со своим Навьим солнцем – ну, получается, подряд почти, не случайно же это всё, а? Чтобы одна тема возникла так рядом. – Ми-их, – Андрей тоже докуривает самое сладкое у фильтра и кидает бычок в пепельницу. – Да парням небось просто название прикольное приглянулось. А дедок этот и вовсе ебнулся на почве сказочек славянских. Или голову ему напекло, ну. Новое тысячелетие – наоборот же охуенно, такое бывает раз в тысячелетие, – не расщедриваясь на более изящный каламбур, топорно вытесывает шутку Андрей. – Тебе ж нравится эта тема. Ты, блин, даже не 25 лет отмечал в прошлом году, а четверть века, помнишь? Миха хмыкает согласно – было дело. Вот любит он мыслить масштабно – всё ему надо примазаться к вечности. – Да при чем тут, – вздыхает он. – Миллениум, блин. Слово еще это. А по факту как будто и правда. Кали-юга. Как на затылок давит, вокруг морок сплошной, и все ближе с каждым днем. Как будто не в новую эру шагаем, а, блядь, в пропасть какую-то мертвую, понимаешь? Типа как тучи нехорошие сгущаются. И прям везде, и в башке, – он прикладывается этой самой башкой пару раз о стену в бессильной попытке остановить мыслительный процесс. – Ты слишком много нагружаешь хуйню хуйней, – решает Андрей. – Это просто порядковый номер года. Цифры. А мы вообще на два тысячелетия, получается, заживем – ну ты прикинь только, и там, и там натопчем. Вот это размах! – Андрей пытается подбодрить его, потому что Миха это умеет, любит и охотно практикует: заморочиться на полную катушку, намеренно загнаться с нихуя, закручиниться всласть. Потому что пусто очень внутри, понимаешь, Андрюх? – вспоминается внезапно тоскливо-честное, муторное, которым однажды прорвало Миху. В тот момент Андрею захотелось сграбастать его в охапку и вжать в него из себя столько смысла, сколько вообще найдется в самом Андрее. До отказа, блядь, набить поводами любить эту жизнь. – Во, вот об этом я, – Миха поднимает указательный палец и тычет в сторону Андрея. – Вот умеешь ты не загоняться – и при этом на земле стоишь чисто как вкопанный, – он кивает на ноги Андрея, которые действительно уверенно удерживают его в ровной вертикали в качающемся вагоне. – Когда все вокруг шатается, ты ж как этот. Монолит. И как будто так и надо. Типа не стоит ничего. Погулять вышел, блин. Ничё тебя не цепляет. Миха и его легендарная способность делать комплименты так, чтобы они звучали как обвинения. А не надо цепляться, Миха, и ничего цеплять не будет. Отъебись от мира, и он отъебется от тебя. Миха, конечно, не обвиняет – по крайней мере точно не нарочно. И даже не то чтобы завидует – скорее, недоумевает печально, почему у него так не получается. Андрей легко принимает мир во всем его многообразии – плохое, хорошее, странное, грустное, тяжелое, непонятное. Оно просто есть и есть – зачем его анализировать и пытаться примирить с собой? Миха же, наоборот, все старается упростить, четко разделить на черное и белое, понятное, словарное, своё, чужое. И от этого упрощения все парадоксальным образом становится сложнее. Огромный глобус строптивится, не желая влезать во внутренний карман михиной души, отчего Миха то и дело трещит по швам. Андрей смотрит на него – худого, с отросшими лохмами, ссутуленного под тяжестью надвигающейся темноты, с немым зовом во взгляде: Андрюха, блин, если ты этого не чувствуешь – кто вообще почувствует это со мной? Пиздец одному стремно сидеть и наблюдать наползающую тьму. Фонарика для этого мрака у Андрея нет, но есть кое-что получше. – Ми-их, – зовет он. – Ну не всегда ж тьма, а? Помнишь. Про белую ночь говорил. В тёмные времена. Миха вскидывается, смотрит загнанно, будто укоряет Андрея, что он личняк такой на свет вытащил. Да, Миха, да. Хотел быть честным – учись быть сильным. – Помню, – признается он с усилием, а потом, как после первого камня, рушится лавина. – Я и не отказываюсь, да? От тебя. Никогда. С тобой, то есть, – он отлипает от своей стены и в полшага оказывается рядом, мощно укладывая ладонь на опаленное плечо – Андрей только морщится, но ничего не говорит. Михе как обычно сложно выразить себя словами через рот, нужно подкрепление в виде физического контакта, и вот этого добра у Андрея навалом. – С тобой не так темно. Не страшно, понимаешь? – Миха, словно сам не замечая, ведет ладонью выше и обхватывает Андрея сзади за шею. Андрей только дышит глубже, чуть запрокидывая голову – вот же вымахал, шпалина тощая, – и вопросительно смотрит почти в упор – Мих, ты чё творишь? – Нельзя так? – почти по-детски уточняет Миша, рассеянно поглаживая его по шее, и охуеть, на обожженной коже мурашки ощущаются реально как легкие колкие искры. Андрей вздрагивает от этих коротящих разрядов, которые растекаются по позвонкам и расходятся под лопатками. Миха засекает и резко выдыхает, а глаза у него – совсем нездешние, бесноватые, голодные и растревоженные одновременно. Нельзя так, сука. Ну ты меня спрашиваешь? – Мих, – ровно говорит Андрей. – Ну либо давай уже, либо нахер иди, а? Миху, кажется, пробирает до нутра – аж рука на шее стискивается сильнее, и было бы неприятно, если бы не эта звериная михина близость. – А чё сам-то? Зассал? – Миха маскирует просьбу под подначку, и вот не надо, не надо брать Андрея на слабо. Андрей цыкает устало и тянется смахнуть хватку со своей шеи – понятно, блин, этого бегемота из болота нам не вытащить. Между «давай уже» и «нахер иди» Миха выбирает мощно прогуляться ко всем хуям. Миха взрыкивает, сдаваясь – и как будто ему физически больно от этого факта, – теснит Андрея к стене, наваливается и прижимается ртом, господи боже и все святые негодники, нихуя что за Рождество в августе. Ладонь с шеи переползает под затылок, пальцы сжимаются в отросших волосах, но дальше Миха сбоит, не соображает, что делать – только смотрит близко-близко и дышит тяжело. А потом открывает рот, собираясь что-то сказать, и вот уж хуй, Андрей этой катастрофы не допустит. Не в его дежурство. Он тут же прикусывает Миху за нижнюю губу и лезет языком в рот – пиздец, это пиздец, как же охуительно, Миха стонет моментально, откликается, как чутко настроенная под одного только Андрея гитара – все-таки распаковал посылочку, а, Мих? Он весь одновременно слишком зажатый и очень уязвимый, но такой отзывчивый, что сдохнуть можно. Андрей задевает языком мягкие десна там, где должны быть зубы – и Миху выгибает навстречу, он цепляется пальцами за бок Андрея, и это ощутимо, и обгоревшая спина трется о шершавую стену – но как же похуй, когда так классно. Летучая мышь верещит и заходится в собственническом экстазе – этот мой, этот мой, наконец-то этот мой совсем мой, в руках, под руками, прирученный, дался, дался. Через стенку лязгает первая тамбурная дверь другого вагона – и Миха отшатывается со скоростью гепарда и с грацией лося. Тут же распахивается дверь в их тамбур, и внутрь вваливается потрепанный мужик в растянутой майке-алкоголичке, которая очень гармонирует с такой же его рожей. – О, мужики, – обрадованно кряхтит он. – Сигаретки не будет? Андрей, почти не глядя на него, протягивает пачку. Если бы в мире существовали анти-купидоны – этот был бы их, сука, вождём-предводителем. – Вот спасибочки, – с ублюдской любезностью уродуя слово, благодарит он – или это Андрею сейчас все в нем так немило? – Думал уж помру. Вагонов семь прошел, ни в одном тамбуре никого, спят все, блин. И что б вот и тебе не спать, полуночник хренов? – с тоской думает Андрей, поглядывая на Миху. Только-только я этого своего растормошил, сука. Схлопнется же сейчас – каким багром я его выколупывать на свет божий опять буду? – Ага, – отзывается Андрей, просто чтобы хоть что-то сказать. – Ну и мы пошли, да, Мих? Миха молчит пару секунд, перекатываясь с пятки на носок. Взвешивает что-то или осознает. Или в кататонию тупо впал от дикого карнавала новых впечатлений и представлений о себе. Если щас скажет – да ты иди, Андрюх, я еще покурю, – точно пиздец. – Да погодите, мужики, ну, мож по сигаретке еще? – просит мужик, которому явно не никотиновый голод не давал уснуть, а жажда задушевных поездных разговоров. – Не, – вдруг оживает Миха. – Рубит чёт. Бывай, – он вскидывает ладонь, типа пост сдал – пост принял, – и кивает Андрею. Когда они открывают дверь в спящий вагон, Миха на секунду прижимается к нему сзади грудью – и все внутри сразу встает на свои места. Они пробираются к своему плацкарту, подныривая под торчащими в проходе ногами и лавируя между сумками, обувью и почему-то кучами смятого постельного белья, которое кто-то не донес до проводницы. Вот это, блядь, романтика первого поцелуя – Мих, ну че нельзя было распедалиться на репточке, какой у нас там охуительный ковер был, а, и главное вокруг никого – можно было бы продолжить. Или в Калининграде – вот бы ты, а, вот бы мы продолжили, блядь, как бы я с тобой продолжил. Да и хуй с ним, – тут же решает Андрей. Как получилось – так и получилось. Охуенно получилось, никаких жалоб и возражений. Миха с неловкой робостью улыбается ему, устроившись на соседней нижней полке, и Андрей легко кивает ему – все нормально, у нас всё заебись, ты ничего не испортишь, это ничего не меняет, не отменяет, не перечеркивает. Как бы там ни было – я всегда у тебя буду. Как белая ночь в темные времена. А вообще – какие там тёмные времена, на самом деле, когда ему Миха дался. Всё у них будет отлично – и в этом, и в новом тысячелетии (до которого хорошо бы успеть накидать черновик альбома). Главное, переорать голоса в голове Михи и убедить, что никакой Кали-юги вне страниц индуистских мифов не существует. Андрей привозит этот крепко сбитый план в Питер утром 29 августа. Они перекуривают на вокзале, размякшие и разбитые после 33 часов в дороге, и молчаливой толпой плетутся к метро – разговаривать ни у кого нет особого желания, натрепались аж до печенок за время поездки и особенно во время дороги. На своей станции Миха почему-то не выходит – Андрей вопросительно приподнимает бровь, но Миха только отрезает лаконичное: – Провожу. То ли приговорил, то ли пригрозил. Дурацкое чувство всемогущества, разбухшее ночью в груди, тут же сдувается. Миха опомнился и решил сдать назад. Странно, конечно, что вообще собрался озвучить это – с него бы сталось просто не особо элегантно делать вид, что ничего и не было. На эскалаторе он пытается встать как-то так, чтобы не нависать над Андреем, то спускается на ступеньку, то снова поднимается, топчется на месте, хватается за поручень, а потом почему-то отнимает у Андрея сумку – видимо, чтобы руки занять. – Мих, хорош, – просит Андрей, у которого нет ни сил, ни желания сейчас в этом всем разбираться. Миха смотрит тяжеловесно и откидывает со лба волосы, лезущие на глаза. Чучело лохматое, господи. В трамвае молчат, Миха только нервно ногой дрыгает. Блядь, Миха, да не кипешуй так – можно подумать, я чёт от тебя жду или требую. Если ты просто будешь в порядке – этого хватит, честно. Не в ЗАГС же я тебя тащу. По дороге к дому Миха, с гитарой за спиной и двумя сумками наперевес, словно немного успокаивается – ага, возьмем на заметку, физическая нагрузка против приступов хаотичного бесоёбства. – Давай тут, – без обиняков распоряжается Андрей, разворачиваясь у самых дверей парадной. – Родители дома, не хочу это всё при них. – Зайдём, – упрямо мотает башкой Миха, и Андрей только шумно выдыхает сквозь зубы. Бля, а как все начиналось-то, а. Андрей открывает дверь, шагает внутрь и осторожно поднимает себя по ступеням, не собираясь начинать этот диалог. Михе надо – вот пусть и говорит. Сначала за спиной ничего не слышно, а потом Андрея догоняют торопливые шаги – кажется, Миха умудряется со всей своей поклажей перепрыгивать через ступеньку. – Андрюх, – он хватает его за плечо, притормаживая на середине лестницы. – Ну чё? – Андрей разворачивается, оказываясь на ступеньку выше – ее хватает, чтобы почти уравнять разницу в их росте. – Ты, это. Я просто подумал… Ох, блядь, ну началось. – И чё надумал, Мих? – мирно спрашивает Андрей. – Да чё там! – вскидывается Миха. – Мужик этот. Припёрся. А я сказать тогда хотел. Не понял вчера, а ты потом лег и захрапел. Ты же… да? Андрюх, мы же… это, ну, – Миха смотрит обескураженно, не соображая толком, что именно хочет сказать. – Чего мы, Мих? – уточняет Андрей, на удивление в кои-то веки тоже не понимая, что за переполох случился в этом патлатом курятнике. – Это, – говорит Миха и вдруг бросает сумки на лестницу, тянется и сгребает края футболки Андрея, а потом вскидывает на него абсолютно потерянный взгляд и спрашивает снова: – Нельзя так? – Ми-иха, – тянет Андрей, улыбаясь неверяще. Не понял он, блин. Чё тут вообще можно было не понять, а? – Да можно, – только и успевает проговорить он, как Миха упруго отталкивается, жмет его к перилам (гитара за спиной недовольно гудит), стонет низко в самые губы и целует так, будто собирается забороть с ним Навье солнце.