Дайте слово

Андрею охуенно ровно пять дней. Всё ощущается легким, правильным, достижимым, доступным для понимания и объяснения. Как будто он снова впервые встретил Миху – как десять лет назад. Охренеть, и правда, десять лет прошло. Когда они только успели – прошмыгнуть? Кажется же, что глаз не сводил ни с себя, ни (особенно) с Михи, а всё равно исхитрились так повзрослеть, так измениться. Это ничего. Главное, что вместе – повзрослели друг на друге. За десять лет не то что не надоели, а как будто вообще только-только начинается всё самое интересное. Для некоторых групп – это уже поджимающий срок годности, когда пора снаряжаться в прощальное турне. А они только-только разгоняются как следует, но уже понятно, что выстрелят как крейсер «Аврора» залпом ящика шампанского. Вот буквально в этом году ведь отметили десятилетие, а реально такое ощущение, что всё это только увертюра – голодная, веселая, буйная, сумасбродная, тревожная, с отчаянной юностью навылет. Десять, мать их, лет – и вот даже был первый сольный, битком набитый «Юбилейный». Всё как обещал тогда Миха – совсем еще зеленый, острый, с горящими блестящими глазами, с сосиской в зубах, требующий, чтобы Андрей немедленно согласился пойти с ним в сказку, которую они вместе напишут. Десять лет, ну, а всё только начинается. С группой – да и с Михой тоже. От этой мысли Андрей основательно дуреет, как пацан в пубертате, которому девочка многозначительно бросила, что родителей до вечера не будет. Господи, какие девочки – вот бы с Михи хоть раз футболку снять. Андрей снимет – блядь, как же он снимет. Десять лет терпел – ну, может, сам не знал, что терпел, конечно, особо не понимал, чего именно ждал, но дождался же. Миха ему наконец дался – и теперь от одного этого такого привычного слова для Михи у Андрея пульс падает от сердца в низ живота, расплетаясь там тянущим, предвкушающим. Ох, Миха. Ох, что я с тобой. Дальше этого продвинуться почему-то не получается – с конкретикой беда, потому что Андрей слабо представляет, что именно он с Михой и как, но точно будет охуенно.

***

С Михой и правда оказывается охуенно – охуенно сложно. Андрей в восторге. Если бы все было легко – это был бы не Миха, а нахуя ему не Миха, собственно. Тем более что ничего другого он и не ожидает – ну точно не того, что Миха теперь захочет клятв в вечной любви, ходить за ручку и нежно тискаться при любой возможности. Миха приходит с банкой консервированной сайры и половинкой серого. От этой деловитой прозы у Андрея, не успевшего не то что пообедать, а даже позавтракать, урчит желудок. – Зашибись, – комментирует он, принимая у разувающегося Михи гастрономический подгон. – Гуманитарку подвезли. – Ну, – хмыкает Миха. – Ножки Буша не нашел, на избушку все ушли. – На то они и ножки, чтоб уйти, – смиряется Андрей, топая на кухню и сваливая простецкий михин набор вежливого, но нищего гостя на стол. Миха шумит водой в ванной и через минуту притаскивается на кухню, вытирая руки о футболку. – Ну ты как тут? – Миха неловко топчется посреди крохотной кухни, которая в его присутствии становится еще меньше, словно инстинктивно пытается сжаться, чтобы этот непредсказуемый случайно не помял в ней ничего. – В смысле? – Ну, температура типа. То, что обгорел. – Да прошло уже все, – Андрей увесисто шваркает чайник на плиту, чиркает спичкой и с третьего раза все-таки зажигает газ. – Ясно. – Мих. Это они произносят одновременно: Андрей разворачивается от плиты и смотрит на Миху, который явно не знает, куда себя деть. Я пришел, Андрюх, а дальше понятия не имею – что. Вот. Хорошо, что Андрей соображает за двоих, и у него всегда есть план действий. – Андрюх, – Миха снова проворачивает это: общается с Андреем одним только именем, как будто ему в жизни вообще ничего больше не надо. Как находчивый пятиклассник-двоечник, который глаголами to do и to go в принципе может выразить любую свою мысль. – Я за него, – Андрей делает полшага навстречу и не тормозит, не ждет и спрашивает, спасибо, уже натормозились до стёртых колодок. Хватает одной рукой за бок, а второй тянется к затылку, тянет к себе, и прижимается ртом к губам, мажет языком – Мих, пусти, ну? – и Миха пускает. Даётся. Как только Миха приоткрывает рот, Андрей инстинктивно сжимает ладонь у него на боку, сильнее зарывается пальцами в волосы, поворачивая голову, как себе удобнее, и целует, не размениваясь на деликатные нежности – глубоко, горячо, жадно, кусаче, до ноющих губ. У Михи вырывается охуительный тихий смятый стон, и Андрея ошпаривает от него, как от самого откровенного эротического фильма. Моментально хочется большего, и Андрей наугад толкает Миху в сторону коридора, а там и до комнаты можно дотянуть – нужна опора, Миху хочется вжать во что-нибудь, желательно в себя, желательно под собой, – но дальше стены они не добираются. Миха упирается в нее спиной, прижимается затылком, дергает Андрея на себя, хватает за плечи и откровенно льнет, как будто тоже дорвался. Андрею кажется, что он у этой стены сейчас нарушит пару статей уголовного кодекса, потому что Миху он собирается домогаться. Господи боже, он его сейчас… он его… Андрей не знает, что, но что-то точно, потому что это уже невыносимо, блядь. – Мих, – просит он в самые губы, пытаясь заставить отлипнуть от стены и добраться все-таки до кровати. – Пойдем, пойдем. Миха просовывает между ними руку, упираясь Андрею в грудь ладонью. – Я не буду, – обещает Андрей, который сейчас ему готов нагородить что угодно, лишь бы только с места сдвинуть. – Не буду ничего, ляжем просто. От этого ляжем Миха вздрагивает, и Андрей успевает подумать, что передавил, палочку-то все-таки перегнул, но Миха выдыхает шумно, неосознанно облизывает нижнюю губу, кивает рассеянно и говорит: – Нет. Андрей подвисает, обрабатывая это противоречие, но Миха подкидывает деталек: – Мы ж не эти, да? – с раздражением и беспомощностью вдруг добавляет он, словно уговаривает Андрея опомниться. Словно до этого он позволял, но сейчас – хватит, ага? У Андрея в ушах гулко бьется кровь – Мишу очень хочется, в том числе и придушить. Сука, да сколько ж можно – ну выяснили же всё, сам тянулся, сам вышептывал это свое дурное «Нельзя так?». Сказали же тебе, что можно – нужно, Миша, очень нужно, ну чё ты опять, а? Это игрушки тебе, что ли? Горячо-холодно? Тяни-толкай? Мальчик, которого воспитали кошки: открой мне дверь – не знаю зачем. Гладь, а вот щас уже не надо. Андрей ему что, эксперимент какой-то? – Давай-ка, знаешь что, – Андрей отстраняется и хлопает его дружески по плечу – по тому самому, за которое еще минуту назад цеплялся, дергая к себе поближе. – Я понял. Только без этого всего больше, ладно? Я некоторым образом живой и даже не железный, – хочется добавить Андрею, но выпрашивать пощады как-то глупо. Миха смотрит упрямо и потерянно, тянется было ухватить Андрея за футболку, но роняет руку вместе с бесполезным жестом. За спиной арбитром свистит чайник – сейчас им обоим влепят сразу красные карточки и дисквалифицируют нахуй за все хорошее. Доигрывать этот матч-спектакль им не придется. Андрей отвлекается на простые привычные действия: выключает газ, открывает шкаф, достает две чашки – свою и Михину, с потертыми васильками на боку, – тянется к полке с чаем и сахаром, щедро сыпет заварку в кружки, роняет три куска рафинада Михе и один себе, тянется за чайником, но тут его вдруг обхватывают со спины. Миха утыкается подбородком в плечо, крепко обнимает и скрещивает руки у него на животе. – Андрюш, блин, я же не про это, – сбивчиво начинает он. – Я ж. С тобой только. А у меня Анфиска, это ничего, это другое совсем. Девки твои, ерунда, неважное. А с тобой когда, не думаю даже. Это – мы ж не эти. По-другому у нас. Тянет – пиздец просто, – как-то так жалко у него выходит последняя фраза, что Андрей хочет развернуться и успокоить, сука, да откуда это лезет вообще. Миха ему каточком по болевым чешет, а Андрей все туда же. Михе плохо – исправь это. Андрей дергается было обернуться, но Миха не дает, держит крепко, частит в ухо – в глаза, видимо, не решается: – Это ж не хуйня какая-нибудь, Андрюш. Мы же с тобой, да? Какая разница? – тоскливо заканчивает он и трется носом о шею Андрея. От этой скупой нежности у Андрея все переворачивается внутри – летучая мышь хочет верещать от восторга и удавиться от безнадёги одновременно. Хуйня расклад – нельзя Михе столько вольности давать. Хочу – беру, не хочу – не трогай меня. А Андрей тут сиди и жди, когда его в очередной раз потянет и он наконец захочет чего-то, такой план? – Мих, – твердо говорит Андрей, изловчившись и пнув его в лодыжку. – Да отцепись ты, ну, вот клещ, – мирно буркает он, выворачиваясь и все-таки дотягиваясь до чайника. Вот бы еще умудриться не поддаться желанию и не надеть его Михе на башку. Миха отступает, словно понимая, что с Андреем сейчас лучше не спорить, падает на табуретку, сутулится и пытается укомплектовать свои длиннющие ноги так, чтобы Андрею о них не спотыкаться. Не говорить же ему, что Андрей только бы и делал, что спотыкался о них и падал бы сверху на Миху. – Давай так, Миш, – спокойно говорит Андрей, разливая кипяток по чашкам. – Всё просто, блядь, как белый день. Да-да, нет-нет. Меня любой вариант устроит, честно, только пусть он уже окончательный, лады? Чёт позаебался я дверью по роже получать и гадать, хочешь ты, не хочешь. Я ж тебя не… – Да хочу я, – комкано перебивает Миха, крутя в руках банку сайры. Андрей отбирает ее, хлопает ящиком, достает открывашку и лихо всаживает ее в крышку, со всей силы впечатывая ладонь, просто чтобы не заорать и не сломать что-нибудь. Хочет он, блядь. Михе надо законодательно запретить произносить это слово. – Ты не думай, что мне не… – осиротевшими руками Миха тычется везде, куда дотянется, вертит в пальцах солонку, комкает салфетки, стучит по столу. – Просто… мы можем пока, ну. Так, – сердито просит он, вскидывая на Андрея неуверенный взгляд. – Так – это как? – Андрей вспарывает брюхо консервной банке, тянет крышку наверх и варварски вытирает руку штанину. – Как в поезде. И в Калининграде. И на точке тогда, – перебирает Миха странным голосом, будто сам удивляется, сколько раз они с Андреем успели то, чего он и сказать-то не может. Н-да, Андрей, ты собрался спать с человеком, который не может произнести слово «целоваться» и для которого глагол «дотрахались» – только приговор, осуждение и предостережение. – Ну, так – значит так, – философски решает Андрей, выставляя на стол сайру, выкладывая две вилки и неряшливо нарезая хлеб. – Только давай больше голову мне не делай, ладно? – Ладно, – легко соглашается Миха, повеселевший то ли от того, что Андрей не собирается заваливать его вот прям щас на столе, то ли от перспективы вточить жирной сайры с пресным хлебом. Помявшись немного, он вдруг добавляет с какой-то прорывающейся интимностью в голосе: – Я… потом, ладно, Андрюш? – и смотрит из-под своих чернющих ресниц так, что Андрея ведёт безбожно. Потом он, блядь. – Миш, – предупреждает Андрей, сжимая вилку. – Ешь давай, а. Ох, беда с ним.

***

Назавтра беда – по всем каналам. 4 сентября в Буйнакске гремит взрыв – тогда еще про него не говорят «первый». Так скажут только через четыре дня – когда в Москве подрывают первый дом. Они мыкаются по городу, интуитивно пытаются держаться вместе, репетируют что-то, пьют пиво и стараются не говорить об очевидном. Оторопь и затаившийся ужас подтапливают изнутри, а в воздухе нарастает ощущение надвигающейся беды. Андрей то и дело поглядывает на Миху – как бы чего не. 13 сентября в Москве второй теракт – в 5 утра взрывают жилой дом на Каширке. Андрей думает, что пройдет очень много времени, прежде чем он сможет без опаски включать утром телевизор. Люди ходят, придавленные страхом, как мокрой тяжелой шубой – не пошевелиться. Где-то снаряжают добровольческие отряды и дежурят круглосуточно каждый на своем этаже. Кто-то не может ночевать в своей постели и спит во дворе на лавочке, потому что боится просто не проснуться утром – Андрей замечает даже несколько стихийных палаточных лагерей в разных точках города, а ведь в Питере все относительно мирно. Миха приносит водку. Пьют с отцом Андрея, даже мама опрокидывает стопку. Уходят в комнату – нам поговорить надо с Мишей, – и Андрей закрывает дверь. На звук поворачивающегося замка Миха вскидывается было, но тут же тяжело плюхается на кровать, утыкаясь локтями в колени. Андрей осторожно присаживается рядом, обнимает его за плечи, и Миха с готовностью жмется к нему. Они молчат недолго, а потом Андрей забирается полностью на кровать, ложится на бок и тянет Миху к себе. – Мих, иди сюда, – тихо говорит он, и Миха неловко укладывается напротив, привычно сползая чуть ниже. От этой простоты и выученности движений, их общей слаженности и настроенности друг на друга Андрею впервые за эти страшные 10 дней становится легче. Иногда тьма действительно кажется непроглядной, но Андрей знает, как отвадить ее от них обоих. – Ты только не надо вот это все про Кали-югу, ладно, Миш? – просит он, поглаживая Миху по шее. – Это просто… пиздец это, если честно, но. Он всегда был, мы просто не знали раньше. По новостям никогда не рассказывали толком. А пиздец всегда был. С Чернобылем же, да, помнишь, как было? Потом только вскрылось, насколько пиздец. А если бы сейчас, все бы сразу всё узнали, – Андрей заговаривает его, как знахарь – больной зуб: толку будет вряд ли, но хотя бы отвлечь от боли сможет. Зла не становится больше – оно становится громче. Его всегда было одинаково, просто сейчас у него прорезается голос, и оно намерено заявить о себе во всю мощь своих дьявольских лёгких. Все, что им остается – постараться не оглохнуть, чтобы суметь услышать и другое. Хорошее. Михины завывания на древнесаксонском. Как Яха лажает на рифах, как Балу исполняет карикатуру на Депешей на трёх струнах, как многотысячная толпа в едином порыве оглушительным речитативом подхватывает «Куклу колдуна», как Лёшка, чуть заикаясь, напевает мотив будущей песни, которая войдет в дебютный альбом – «Это не беда». Как мама зовет ужинать, как в переходах уличные музыканты примитивно играют «Ели мясо мужики» – вот это уже всенародное признание, а, Мих? – как проводница недовольно окрикивает – стоянка всего минуту, шантрапа, куда ж вы прёте, дурные, – но всё равно успевают купить Машке мороженое. Как стучат колёса, как привычно лязгают двери тамбура, как хлопают крылья летучей мыши, как у Мишки иноходит ему прямо в ладонь, как с шипением открывается пиво, как пыхтят далеко за спиной разгневанные толстые менты, пытаясь их догнать, как кричат чайки над Финкой, как шлепают камни по воде Малой Невки. В мире много хорошего, что стоит услышать – гораздо больше, чем песнь зла, на которую Миха идёт, как за мальчиком-крысоловом. – Не думай, – просит Андрей, накрывая его ухо ладонью и поглаживая легонько пальцами. – Это просто страшные совпадения. Им не взять наш мир, понимаешь? Наш мир, Миха, который мы создаем, который ты вдохновил меня создать – этот мир не взять ни одной беде. Ты только меня слушай, ладно? – Андрей шепчет ему всё, что приходит в голову, всё, что толпится под горлом – честное и родное. Он этот мир творит, чтобы Миху там поселить, сберечь, чтобы ему было хорошо и нигде не больно – и вот точно не в его дежурство какой-то тьме, рождённой кучкой озверевших мудаков, проползать сюда. Миха молчит, уткнувшись ему в грудь, и Андрей успевает подумать, что закняжил его в полусон, но вдруг Миха ужом подползает повыше, притягивает к себе за затылок и тычется губами в губы. Поцелуй получается бесполым, платоническим – Андрей успокаивающе гладит Миху по голове, мягко обводит губы языком, ни к чему не принуждая, а словно зализывая болящее, саднящее, растревоженные края проспиртованной раны – от Михи немного тянет водкой. Через некоторое время Миха с тихим вздохом сдается, приоткрывает рот и отвечает на поцелуй. Ничего не будет, понятно – не та ситуация, Миха раздербаненный, за закрытой дверью родители, за окном чудовищный сентябрь, – но Андрей мог бы пролежать так хоть до конца Кали-юги, медленно сплетаясь в поцелуе языками и чувствуя, как Миха гладит его по шее. Ничего, решает Андрей. Это мы переживем. Всех переживем и придем обоссать их могилы, как настоящие панки, Мих. Ты только держись рядом и не уходи во тьму.

***

Через два дня, 16 сентября, гремит очередной взрыв: теракт в Волгодонске. Миха ставится после полугодовой завязки. Андрей сидит на диване, стеклянным взглядом пялится в новости по телевизору и чувствует, как жжет затылок ебучее Навье солнце. Страшный чёрный век, которого так боялся Миха, приходит с опережением графика.

***

Миху удаётся вытащить. Андрей с Шурой почти неделю проводят безвылазно у Михи дома – попеременно дежурят его, физически не давая смыться, пытаются запихнуть хоть какую-то еду, поочередно таскаются с ним в сортир, оттаскивают друг от друга Анфису и в конце концов ненадолго запирают ее в комнате, чтобы она в раже истерики не проломила им череп бюстом Ленина. Вот было бы символично, конечно: анархическое движение пало под коммунистическим сапогом. Когда Миха наконец достаточно приходит в себя, чтобы выглядеть виноватым, Балу как с цепи срывается – высказывает ему наболевшее, горькое, тяжелое, уставшее, выгружает из себя прямо партиями, и с каждым словом, с каждым осколком правды Миха выглядит, как плетьми высеченный. Нет в нем сил даже огрызнуться – курит и кивает, глядя перед собой безжизненным взглядом. Балу выдыхается резко, на полуслове, как пробки вырубило – и телевизор замолк. – Прав ты, Шурик. Во всем прав, – покаянно выдыхает Миха, затягиваясь. Шура жмурится и садится перед Михой на корточки, ласково укладывая ладони ему на коленки. Андрей выходит из комнаты и идет на кухню – у него сердце не на месте от всего этого. Нельзя в это лезть, как бы ни хотелось. Хотя чего ему это стоит – не отпихнуть, не закрыть собой, не отгородить от праведного гнева, ну что ты на него накинулся, ему и так плохо, не добивай лежачих, Шура. Андрею и самому, может, и хотелось все это высказать Михе, встряхнуть и спросить за все, выкричать накопившееся, злое, тревожное, бессильное – за него ведь, придурка, переживает, не за себя. Но как только это делает Балу – Андрей почему-то резко меняет полярность и впрыгивает в боевое дежурство. Это очень похоже на идиотское чувство – только я могу так с Михой. Этот мой. И когда на него надвигаются другие, пусть за дело, пусть в абсолютной правоте, первый порыв Андрея – встать на пути. Я сам с ним разберусь, когда он сможет держать удар. Шура приходит на кухню минут через 15 и оставляет дверь открытой. Андрей молча протягивает ему кружку водки – стопок у Михи на удивление нет. Шура отхлебывает пару глотков, морщится и утирается рукавом. – Спит, – тихо говорит он. – Вымотался. Андрей усмехается – ну чисто диалог молодых родителей. – Зря ты так, Шур, – говорит он, разглядывая какое-то липкое пятно на полу. – Знаешь же, бесполезно. Ты злишься от бессилия. – Да знаю я всё, – Шура приваливается спиной к стене и пару раз без азарта бьется о нее затылком. – Но не могу, понимаешь. Смотреть на это – и ничего. Как ты… как тебе это… у тебя получается? – Хуёво, как, – пожимает плечами Андрей. – Убил бы иногда, – подумав, признается он. – Вот прям своими руками бы. – Пиздишь, – не ведется Балу и морщится. – Пизжу, – со вздохом соглашается Андрей. Доливает себе водки и смазано салютует Балу. – Это не его вина. Это его беда. Понимаешь? – звучит как самый поганый тост в мире, и Андрей кривится то ли от водки, то ли от слов. – Да знаю я всё, – снова отрезает Шура устало и тоже тянется за своей кружкой. Андрею хочется думать, что этот кубок – заздравный. – Просто… блядь, ну почему он, а? – в каком-то отчаянно детском недоумении вдруг спрашивает Шура, так и не донеся кружку до рта. – Почему Мишка, а? Это, блядь, нечестно. Андрей только крепче стискивает бока покоцанной кружки. Хочется, чтобы Шура – не умеющий унывать и сдаваться, саркастичный, добрый, находчивый, острый на язык, безбашенный Шура – больше никогда не звучал так беспомощно и уязвимо, убитый какой-то непролазной несправедливостью: почему один из самых важных и лучших людей в его жизни обречен так чудовищно мучиться? За что это ему? Андрей знает эти интонации – так звучит и его внутренний голос, который бьется лбом о стену уже который год. – Перегнул я, думаешь? – спрашивает Шура, снова прикладываясь к водке, отлипает от стены и ставит кружку рядом с мойкой. – Не знаю, – честно отзывается Андрей. – Но Миха поймет. Не обидится. – В том-то, блядь, и дело. Еще хуже, – голос Шуры пропитался водкой – фраза выходит горькой. Андрей не выдерживает, подходит ближе и крепко обнимает. Балу молчит и жмется лбом ему в плечо.

***

Этот эпизод они проскакивают. Миха отходит, собирает себя в человека и довольно быстро возвращается к нормальной жизни. Из телевизора больше ничего не подкидывают – хотя Андрей еще месяц по утрам с опаской включает радио и ящик. Но вот уже середина октября, а новостей никаких нет. Господи, какая же охуенная фраза в этой точке – да никаких новостей. Они ныряют с головой в репетиции и новый альбом, пытаются составить гастрольный график так, чтобы ёбнуться хотя бы наполовину, а не капитально, но пока получается только так, что вывезти всё запланированное можно только с помощью лома, такой-то матери и усвоения неприличного количества алкоголя. Миха нихрена не помогает. Вернее, наоборот, очень помогает – и это вообще вот не помогает. Андрей для проформы пытается еще хоть как-то тормозить, но делает это без огонька: после того как стало официально можно, как Миха брякнул это свое «Да хочу я», как ляпнул «Давай пока так» – Андрей вообще не представляет, зачем и как буксовать. Миху он зажимает везде, где получится. В туалетах ДК, в тамбуре, на репточке, пока нет парней, в курилках, в темных арках, в пустых комнатах на вписках – украдкой, на две минуты, на вечном стрёме, кайфово, адреналиново, охуительно. Миха, до этого вообще не похожий на человека, который хотя бы читал про секс, моментально вскипает под руками, жмётся, дергает ближе, неловко прикусывает клыками, млеет и тает, прижимается бедрами и втирается, сука, втирается же, хочет – пиздец как тянет, Андрюш, – вспоминается некстати, и у Андрея и самого тут же тянет, но только, наверное, не так, как у Михи. А может, и так же – кто его разберет. Молчит же, зараза, и сам никогда первый не лезет, но Андрей не гордый – знает же, что, стоит только посмотреть на Миху особенным взглядом и чуть выгнуть бровь, как его тут же поведет, а только положи ему ладонь под челюсть и пройдись большим пальцем за ухом – поплавит так, что по себе размазывать можно. Мишка ласковый, когда Андрей напоминает ему, что он такое умеет. Что ему это можно, что это не стыдно. Иногда им удается вдолгую и по-человечески, и Андрей даже не знает, в восторге он или в ёбаном ужасе. Когда уезжают родители или когда они остаются одни в номере – можно долго, медленно, тягуче целоваться, зацеловывать Миху от макушки до ключиц, проводить языком под подставленной шее, чуть прикусывая и тут же зализывая – Миха так чутко реагирует, когда Андрей выделывает это все, что аж пальцы на ногах поджимаются. Я бы тебя всего вылизал, – со звериной какой-то жадностью пытается не свихнуться Андрей, утыкаясь носом ему в шею и вдыхая охуительный михин запах. Пару раз на пробу он пытается положить ладонь ему на ремень, но Миха замирает, а потом, не глядя, переплетает их пальцы и тянет наверх. Не готов он еще к этой анархии, и Андрей не будет настаивать – хотя, по большому счету, можно было бы провернуть. Мягко надавить, заласкать до расплавленных мозгов, нашептать горячечного, Миха бы поддался, Андрей умеет его княжить, в конце концов. Михе бы даже понравилось, Андрей уверен. Но это Миха – и Миха попросил же. Андрея никто за язык не тянул: как скажешь – так и будет, только скажи уже, Миха. Миха сказал, и Андрей не станет его переламывать – вот только этих ломок им еще не хватало. Поэтому Андрей часами боготворит шею Михи, стараясь не следить, целуется до опухших ноющих губ, наглаживает его по затылку, проходясь ногтями и чуть натягивая волосы – просто чтобы послушать невероятные михины стоны, – а когда становится совсем невмоготу, кое-как отрывается от теплого, зацелованного, взлохмаченного, заласканного Михи и идет дрочить в ванну. Как справляется сам Миха – Андрей не понимает, потому что стояк его всегда упирается Андрею в бедро, и как с ним можно потом спокойно заснуть – это уму непостижимо. Совсем ничего не делать тоже не получается, но Андрей не специально. Держать себя в руках сложно чисто физически: а кто без греха – пусть первым бросит ему камнем по голове. Зацеловав Миху до невменоза, он иногда все-таки лезет ладонью ему под футболку – казалось бы, Миха один раз уже разрешил, чего теперь-то, – но, видимо, тогда не считалось, тогда ж они не целовались, и вообще Андрей сердце его проверял, почти медицинская процедура. А сейчас, когда они не из этих, пропуск под футболку еще надо будет достать, как еще недавно доставали в уже не в этой, но по духу еще какой этой стране дефицитное все: от мыла и колбасы до костюмов и Пастернака. Андрей запускает ладонь, не прекращая целовать Миху, чтобы он только не обратил внимание, не дернулся, не взбрыкнул, и жадно гладит по бокам и рёбрам, дурея от ощущений – господи, правда, как пубертатник, но дурацкая эта возня, подростковое голодное тисканье кроют его так, что мозги отлетают. Миху троит, когда Андрей задевает потвердевший сосок: он неровно выдыхает ему в губы, дергаясь, и Андрей тут же проходится подушечкой большого пальца, шепчет успокаивающее Миш, я только тут, ладно, очень хочется, везде тебя трогать, пиздец, Миш, – и Миха даётся, но расслабиться толком уже не может, все ждет то ли что станет неприятно, то ли что у него сейчас голубая луна на лбу проступит как клеймо, то ли что потолок упадет ему на башку в качестве библейской кары за содомский грех, блядь. Что Андрею делать с этой его немыслимой головой – вопрос, на который даже в редакции «Хочу все знать» развели руками. Справляйтесь самостоятельно, уважаемый Андрей К. из Санкт-Петербурга. Андрей справляется – пока еще, – но ощущение, что летит уже на одном сопле, как ёмко сформулировал Балу, описав случайно не только ситуацию на отдельно взятой репетиции, но и в целом бедственное положение Андрея на ближайшие годы. Поэтому Андрей слишком часто не форсирует события: хочется, чтобы Миха сам захотел по-настоящему, потянулся, выбрал. Без хуйни чтобы. Да, на первое пришествие Михи из царства самоотрицания, непонимания собственных желаний и реакций тела ушло десять лет, но, может, по накатанной если, по протоптанной дорожке дело пойдет веселее, лыжня-то уже проложена, просто суй ногу в собственный уверенный след – Миха, кончай тупить, вставай уже на лыжи. И Миха – гребаное ж девятое чудо света (восьмое Миха им сладил, когда первый раз обескуражено губами приткнулся на репточке) – открывается. Трудно, непредсказуемо, рывками, ломаными линиями, херачит по абсолютно внезапной траектории, без системы (без системы, боженька, спасибо за подмогу), то проваливаясь снова в глухую оборону, то вдруг оттаивая резко, заряжая Андрею под дых спонтанными порывами. Как на этом проклятом акустическом в «Бункере». Видимо, и вправду говорят, что Москва развращает (да продлит небо ее развращение), потому что Миху сегодня как подменили. Андрей давно не помнит его таким – настолько давно, что почти никогда. Миха ластится – по-другому и не скажешь. Нежничает, аккуратно трогает по шее, робко и словно невзначай проводит по линии роста волос, цапает за руку, шепчет на ухо что-то бестолковое – Андрей только улыбается, потому что не понимает ни слова из того, что говорит Миха. Единственное, что он точно понимает – спасибо, что сидит с гитарой. Она отлично прикрывает всё, что лучше бы зрителям не видеть. У Андрея, блядь, встает от этих михиных несуразных, бездумных тактильных сигналов, от того, как охуенно Михе идут черные штаны и черная футболка, а волосы эти его отросшие, которые он то и дело раздраженно зачесывает назад – это катастрофа вообще какая-то и строка «подсудимый был в состоянии аффекта, оправдан» в его будущем уголовном деле. Миха – единственный без заземления в виде какого-нибудь инструмента – дрыгается на сцене за себя и за них всех, выламывается, бесится, скачет и так откровенно кайфует с «Акустического» репертуара, что Андрею нехорошо кажется, будто он вмазанный. Ну или точно что-то принявший – Андрей, конечно, прилежно дежурил его всю дорогу, благо, теперь и повод есть неблагопристойный с ним таскать даже в тамбур восемь раз за поезд, – но долго ли умеючи. А Миха, блядь, умеет. На «Кукле колдуна» Миху разбаянивает так, что Андрей успевает убедиться в своих скребущихся подозрениях, и ощущения от этой мысли неуютные, будто ноги в сырые ботинки сунул. Но Миха тут же снова липнет к нему в перерыве, дышит тяжело на ухо, горячий, заведенный собственным бесоёбством, а потом смотрит Андрею в глаза – и Андрея отпускает. Он на этом посту… лет пять уже, наверное, и по одному только взгляду Михи может понять, когда беда – а когда нет. Это почти неуловимые, тончайшие материи, со стороны хрен просечешь, особенно если Миха не под хмурым, а под чем-то относительно безобидным, но Андрей влёт выслеживает даже простенькую афганку, да хоть на половинку напаса – всё равно не скроется от Андрея, Миха ее не сныкает даже в самых уголках глаз. Нет там ничего сейчас в глазах Михи – только чистый кайф и что-то такое тягучее, взбудораженное, штормящее. Миха такой сейчас легкоплавкий, гибкий, поддающийся и раздающий во все поля, его шарашит в обе стороны – в зал и от зала, это автобан со встречным движением, и Миха разгоняется как чокнутый, честно отпрыгивая на сценическом экстазе за всех них, приколоченных к своим местам. Может быть, отрешенно думает Андрей, когда Миха закуривает и этим жестом наматывает Андрею все нервы на кулак, как бинт боксёрский, раз Миха сегодня на таком взводе – Андрею вечером в номере удастся все-таки выдрать его из этой блядской черной футболки и наконец прижаться кожей по коже. Беда-а. Концерт Андрей доигрывает только на железной силе воли и – ну да, на одном сопле.

***

Миха обламывает – разумеется. Никаких новостей противникам новостей. Но это такой редчайший вид облома, что внесите Красную книжечку – Андрей его туда несмываемым маркером поперек разворота впишет, как росчерком автографа. – Покурим, – кратко говорит Миха, кое-как отдышавшись, и кивает куда-то в сторону. – Погоди, Миш, ща все покурим, давай вон, с хозяевами выпить, звали же, – пыхтит Поручик, утирая пот со лба краем футболки. – Ох как я щас холодного пивка уважу, – мечтательно подхватывает Балу и машет кому-то в толпе – кажется, кто-то из организаторов напоминает, что у них сабантуй запланирован. – Щас пойду, – упрямится Миха. – Мих, ну правда, – встревает Андрей, потягиваясь и поводя плечами. Эта настоявшаяся концертная энергия, которой не было выхода полтора часа, эта тяга распахнуть нутро и выкричать в зал мощное, оглушительное, этот драйв, запертый в клетке акустического формата – как будто Андрея реально посадили в камеру, а не на стул с гитарой, – это всё, конечно, подтачивает. Зудит и дребезжит внутри, неуёмное, вроде и был концерт, а вроде и нет, трахались-трахались, а не кончили – как с Михой, блядь. Миха как-то странно смотрит на руки Андрея, раскинутые в мощном, но ленивом потягивающемся движении, утыкается взглядом куда-то между, воспринимая влажное пятно подмышкой как личное оскорбление, что ли – выглядит он, по крайней мере, так, будто его вот-вот перекосит. – Нифига, – удивляется Андрей, демонстративно прижимаясь носом к подмышке. – Вот вроде сидел на жопе ровно, а все равно хоть выжимай. – Это кого тут еще выжимать, – бодается Поручик, с которого реально всегда градом течет, хотя по сцене он не скачет. Миха ничего не говорит, только буравит взглядом, дышит с усилием, а потом дергается, проходит рядом, сжимает мимоходом руку на плече Андрея и устремляется куда-то в темнеющие коридоры «Бункера». Андрей утирает лицо ладонью. Вот и снял, блядь, футболку с него. Андрею полномочия впору снимать уже или ответственность с себя – какая ему, сука, футболка. Сам виноват, конечно. Связался с… Михой. А как, спрашивается, он мог не связаться, если он из него веревки вьёт. – Ща придём, – устало объявляет Андрей, выдвигаясь следом. Яшка только кивает, Поручику вообще уже не до этого, а Балу многозначительно хмыкает. – Пивка на нашу долю приберегите. – Ничё не обещаю, я настроен решительно, – весело не справляется с ролью хорошего друга Балу, и Андрей только глаза закатывает. Он тоже настроен решительно – щас он с Михи за всё спросит. Ну чё вот опять за приколы – нормально же всё было, охуенно отыграли, Миха даже с акустики кайфанул в кои-то веки, забыл говнить и демонстративно презирать каждую строчку. Кого ты пытаешься наебать, Миха, ну. – Чё так долго? – шипит вдруг над ухом, и Андрея из темноты втягивают в темноту. – Ё-моё, сказал же, пойдем, ну, чё ты, – Миха тянет его за собой, вталкивает в какую-то мрачную подсобку, то ли склад ветоши, то ли недогардероб, обустроенный под хранение долгоиграющих продуктов. – Мих, ты чего? – пытается затормозить Андрей и сообразить вообще, где они, что вокруг и чё Миху так перемкнуло. Драться, что ли, собрался? Курить вроде шли. – Ниче, блин, – с досадой бормочет Миха, прижимая Андрея к двери и наваливаясь костлявым откровением. Лезет руками под футболку, оглаживает, куда дотянется, бодает лбом под подбородок, безмолвно прося запрокинуть голову, тут же приникает ртом к шее, целует, слепо тычется то носом, то губами – в щеку, в висок, в угол рта. – Умучил ты меня, понимаешь? – вдруг с тоскливым восторгом тихо обвиняет Миха, сгребая футболку Андрея в кулаке. – Умучил – сил нет. Пиздец ты… вот это, – сбивчиво шепчет Миха, хватая его за плечи, будто это они виноваты, что Миха себя не контролирует. – Мих, Мих, – у Андрея отклик – как, блядь, у Феррари, от нуля до ста за 2,5 секунды. Он пытается перехватить руки Михи, сжать его везде. Нихуя себе новости. А вот точно прямо я тебя умучил? Ну, нет никаких, там, вторых вариантов ответа? Картинку может перевернем? – Охота пиздец, Андрюш, – мучительно признается Миха, и Андрей опасно близок к тому, чтобы спрыгнуть с ума, как с поезда на полном ходу. Миха царапает его по груди и бокам, втирается стояком в ширинку – и это пиздец что такое. – Мих, – просит Андрей приличия ради. – Давай до гостишки, а? По нормальному. – Здесь, здесь, Андрюх, – коротко рубит Миха, словно сам на себя злясь и удивляясь, сдаваясь и не пытаясь уже даже тормозить. – Не дотерплю. Концерт этот весь. Ты просто… И до этого тоже, – Миха все-таки исхитряется просунуть ногу между его бедер и прижаться так кайфово, что Андрей стонет негромко. Блядь, он ебнется сейчас прямо в этой коморке посреди тряпок, старых чужих шмоток, швабр и каких-то коробок – заебись декорации для помешательства, очень в их духе, как первый поцелуй в прокуренном тамбуре. – Ты когда… трогаешь, я не могу уже, руки еще, – Миха снова обхватывает его за плечи, сжимает, гладит сумбурно, перекладывает ладони на шею, царапает короткими ногтями, целуется влажно и напористо, и Андрей пропадает, пропадает просто с концами, отсюда, мать вашу, выход только через крышу. Очень хочется видеть Миху сейчас, рассмотреть его – глаза поплывшие и диковатые, губы искусанные, волосы взлохмаченные, жадность эту во взгляде, – но ничего, можно и потом, у них еще будет охуенное множество потом. – Вытащи, – хрипло велит Андрей, сгребая Миху за волосы. – Вытащи, блядь, давай, Ми-иш, – он тянется свободной рукой, помогая на ощупь расстегнуть свои джинсы. Сталкиваются руками, в темноте нихуя не видно, поза неудобная, ситуация опасная – хорошо еще, что дверь открывается внутрь, и если кто ломанется – придется сначала сдвинуть с дороги Андрея, а это физически невозможно, не тогда, когда ему наконец даётся в руки Миха, сам, сам, блядь лезет под кожу. Миху чуть лихорадит, он постоянно пытается целоваться, но выходит не очень – в основном просто тычется приоткрытым ртом и мажет мокро языком по губам, и это пробирает почему-то совсем уж неприлично. Андрей пытается обхватить их сразу обоих одной ладонью, но выходит так себе – черт, как же неудобно тут, стоя, штаны толком не сняли, не видно нихера, - поэтому он просто облизывает руку и опускает ее Михе на член, сжимая крепко и сразу беря быстрый темп. – Подрочи мне, – рвано просит он, потому что Миха от первого контакта просто всхлипывает, приваливается к нему, как лишенный опоры, и снова хватается за плечи – дались они ему, блин. – Миш, тоже хочу, – Андрей дергает бедрами, пытаясь притереться хоть как-то, потому что яйца уже болят, хуже, чем после часовых сеансов тисканья по гостиничным номерам. Миха перестает тупить, тянется рукой вниз, оборачивает ладонь – сильно, слишком сильно, и Андрей шипит – легче, Миш, – и Миха приноравливается, пробует, двигается то быстрее, то медленнее, старается делать как Андрей, подстраивается под темп, но все равно сбивается, как будто хочет скорее, сильнее, ближе. – Андрюш, – зовет он сипло, – Андрюш, долго не смогу, да? – Да, Миш, давай, чуток еще, ладно? – Андрей толкается в ладонь, притаскивая Миху за затылок к себе и не давая отстраниться. Он смотрит ему в лицо, которое едва угадывается в темноте, выдохи Михи оседают то на губах, то на щеке, когда он дергается навстречу руке. Миха рвано вбивается в его ладонь, а потом вдруг замирает резко, на выдохе, и кончает, не издавая ни звука, только шумно и загнанно дышит. Андрей чувствует, как пальцам становится горячо и мокро, и Миху буквально размазывает по нему – он его в эту дверь сейчас насмерть впечатает. – Мих, ну! – неудовлетворенно взбрыкивает Андрей, и Миха отмирает. – Ща, ща, – извиняется он и дрочит уже более уверенно, монотонно, правильно, не сбиваясь на собственные ощущения и не отвлекаясь на свое возбуждение. От того, что это Миха – рядом, над ним, делает всё это с ним, Миха, который только что кончил ему на ладонь и немного на футболку, Миха, которого Андрей, оказывается, умучил, Миха, которому пиздец охота – настолько, что до гостиницы он не дотерпит, – Андрея выносит без вариантов. Он только хватает Миху за бок до синяков – и кончает, чувствуя, как прокатывает горячо от яиц прям до кончиков пальцев. Миха утыкается лбом ему в сгиб шеи, как убежища ищет, укрыться хочет. Невыносимо, чудовищно сдающийся жест – так приходят домой, так снимают броню, почувствовав безопасность. – Во ты меня уделал, – со смешком говорит Миха, мгновенно выбивая крохи сентиментальности из этого момента. – Заляпал пиздец. – Кто бы говорил, – хмыкает Андрей, пытаясь выбраться из-под завалов тощего, но тяжелого от разморенности Михи, и не угваздаться окончательно. – Вот надо было тебе, а, до отеля потерпеть не мог – чем вытираться-то? – Надо было, – неожиданно серьезно говорит Миха, отодвигаясь в сторонку и, кажется, шаря по полкам. – Во, держи, – он сует в руки какую-то тряпку, и Андрей даже знать не хочет, что это и где оно до этого побывало. По текстуре напоминает рубашку, Андрей даже как будто нащупывает пуговицы – ну либо это сила самовнушения. Наскоро вытерев руки, края футболки и на всякий случай джинсы, он пихает тряпку Михе. Он тоже оттирается и с небрежностью вандала кидает ее куда-то в угол. – Покурим? – легко предлагает Миха, и Андрея почему-то разбирает смех. – Перекурить после секса – милое дело. – Да какой секс, ёлки, вечно ты про это всё, чё ни спроси – всё секс у тебя, – бухтит Миха в спину, когда Андрей осторожно высовывается наружу. Никого не заметив на горизонте, он быстро выскальзывает из коморки, Миха бодро тащится по пятам. Во разбубнился, конечно, не хочет называть секс сексом даже после секса – Миха как он есть. Хотя, может, для него это и правда другое. У Михи в голове очень мудрёно все устроено – просто праздник какой-то. Секс – это, наверное, что-то для цивилов, обывателей и женатиков (Миха, ты самый настоящий женатик, кстати). А с Андреем у него – ишь, иноходит. Не могу уже. Умучил, блин. Андрей никогда не подозревал в себе садистские наклонности, но, если это будет вот так – он готов умучивать Миху хоть каждый день до конца их долгой жизни в одной упряжке. Какие тут еще могут быть варианты.