Лучшие годы
7 сентября 2023 г., 16:59
Примечания:
Глава длинная, запаситесь поп-корном. Моральная и физическая ебля в количестве. Будет, наверное, непросто. Обещаю, что всё пройдем и флот не опозорим.
Андрей не знает, что это лучшие годы — этого никто никогда не знает в моменте, только потом, обернувшись и пытаясь вглядеться, понимают: а, так вот они когда были. А чего никто не сказал, не объявил? Никакого знака даже не было — «внимание, вы въезжаете в лучшие годы жизни».
К счастью, Андрей хотя бы понимает, что это охуенные годы — несмотря ни на что. Они уже всего добились, но еще вместе. Машка, Балу, Поручик, Яшка, даже Ренегат, влившийся как тут и был. Группа уже успешная, узнаваемая и популярная — до статуса культовой буквально полповорота, — но все еще в кайф. Концерты в кайф, сцены, репетиции, гастроли, города и фанаты, новые площадки, интервью на телике, радио и для журналов. Бесоебить, пить как не в себя, выкладываться на разрыв, заряжаться от многотысячной толпы, устраивать на выступлениях дикие шоу, просыпаться в странных местах, отрубаться на полу, гужбанить так, что из поездов высаживают — всё в кайф, ничего не приелось.
Срачи за тексты и музло — буквально прошлый век, оставшийся в районе «Акустического». Альбомы пишутся, гонорары крепнут, сил дохуя, идей еще больше — они точно свернут горы, всё им по плечу.
Андрею кажется, что он бы всю жизнь этим и занимался: пил, пел и дурковал.
Ну, еще Мишу бы. Бог с ним, с сексом — просто рядом, чтобы не отлетал критично в свое измерение.
С сексом у них, кстати, беда.
Андрей больше года эту крепость осаждает, потому что с Мишей хочется целиком, до конца, неважно как, под кожу ему заползти — хочется так, что по ушам свистит от возбуждения, стоит только подумать об этом, а Миха каждый раз каменеет, смотрит диковато-раздраженно и рявкает что-нибудь такое, после чего даже дрочить рука не поднимается.
Ничего там не поднимается, после этих мишиных отповедей. Андрей бесится — не потому что его динамят и обламывают, а потому что Миха считает это извращением и вообще слишком уже. Это — это нас, Мих? Я тебе слишком уже?
Они собачатся, растаскиваются в разные стороны, пару дней держат напряженный нейтралитет, а потом все как-то само собой выравнивается. Миха приходит, бодается в молчаливом «Ну чё ты, а?», и Андрей не может на него долго раздражаться — тем более что Миха после такого обычно ластится настойчиво, лезет сразу под футболку, под ремень, целуется кусаче и стояком жмется.
Андрей в первый раз решает, что это он там какую-то выдуманную вину пытается загладить — вот, не захотел, из-за него поругались, а щас кое-как что-то дам и меня простят, — потому что очень похоже на ход мыслей Михи, — и снова хочет послать его нахуй.
— Это ж ты не извиняешься так, надеюсь? — уточняет Андрей, придерживая его за плечо и заглядывая вопросительно в глаза.
— За что? — совершенно искренне удивляется Миха, спихивая его руку и наваливаясь сверху, и Андрея отпускает.
Со временем Андрей забивает болт на эту идею — насиловать никого он не собирается, доказывать что-то Михе уже мозоль на языке, биться головой о непрошибаемую стену — вообще не тот вопрос. С Михой заебись всё, да хоть просто развязно, мокро и тягуче целоваться, когда оба в такое говно, что шевелиться по нормальному лениво, а контакта хочется.
Недостатка в обычном сексе с девушками у Андрея никогда не было, так что ну не та ситуация, о которую надо копи ломать. Не хочет — не надо, Андрею хватает с ним охуенной дрочки, очень редких неуклюжих минетов и горячечных зажиманий по гримеркам, номерам, подсобкам и купе с подозрительно часто случайно заблокировавшимися дверьми.
И как только Андрей оставляет эту идею — Миха ее подбирает.
Разумеется. Стоит только перестать предлагать, как Михе сразу больше всех надо.
Когда Андрей слышит от него сумбурно-решительный лихой выдох «Да давай уже, чё ты как это», то сначала даже не понимает, о чем речь, а когда догоняет, то на пару секунд утыкается лбом Михе в плечо и жмурится, пережидая.
Мозг не просто покидает здание — он капитулирует. За штурвалом остаются одни рефлексы и совершенно животное желание сделать с Михой самые невозможные вещи.
Возможно, поэтому он так мощно проёбывается. Андрей и не думал, что секс в принципе можно провалить и облажаться — ну, точно не ему.
Но с Михой выходит просто катастрофически ужасно. Андрей всё запарывает.
Хотя даже хватает сознания и силы воли отлепиться от зацелованного, поплывшего, нихрена почти не соображающего Михи, откопать в сумке презерватив — не какой-нибудь, а понтовый, уже смазанный, — щедро плюнуть сверху, рассудив, что много — не мало, — и осторожно вставить, едва сдерживаясь, чтобы не толкнуться тут же жадно и грубо, как одуревший и дорвавшийся пацан. Миха так стискивает собой, что Андрею дышать тяжело.
Только вот сам Миха нихуя не расслабляется, цепляется сначала за простыню, потом за бедра Андрея, не давая ему двигаться, закусывает губу, лицо у него белеет от напряжения и кривится болезненно. Дышит Миха неровно и поверхностно, будто боится лишний раз шевельнуться. Андрею хочется внутрь до конца так, что мозги сводит, хочется чувствовать всем собой, какой Миха невыносимо узкий. Как он сжимается и принимает Андрея целиком — во всех, блядь, смыслах этого слова.
— Миш, нормально? — тяжело спрашивает он, бессмысленно поглаживая его чуть выше коленей — кажется, Миху это только злит.
— Нет, — напряженно огрызается Миха. — Чёт нихуя не нормально.
— Потерпишь, ладно? — просит Андрей, пытаясь не елозить, но это невозможно, у него яйца сводит абсолютно, блядь, не метафорически. Хочется двигаться — хочется толкаться внутрь, это желание ноет в мышцах и в низу живота. — Ща полегче будет, Миш, пиздец ты, расслабишься, Миш? — Андрей шепчет и наклоняется к нему, чтобы поцеловать, отвлечь, хоть что-то уже сделать, но от этого движения, видимо, въезжает чуть глубже, и Миха болезненно выругивается.
— Может, ты потерпишь? — грубо предлагает Миха и морщится до глубоких линий между бровей. — Не, Андрей, хуйня, я не…
Андрей извиняющеся целует его везде, бормочет, какой Миха красивый, самый лучший, какой он охуенный, гладит по груди, прикусывает шею и ключицы, дрочит опавший член, трется щетиной о соски, как Михе обычно нравится, и Миха понемногу расслабляется, втягивает шипы, перестает ощущаться разгневанной железобетонной плитой забора ПО-2 — Андрей всю, блядь, классификацию сейчас вспомнит, лишь бы отвлечься от того, как охуительно жарко и тесно внутри Миши, господи помоги, внутри Миши.
— Миш, можно я? — жалобно сипит Андрей, потому что терпеть уже совсем нет сил.
— Только осторожно, — сдается Миха, прикрывая глаза. Андрей правда пытается аккуратно, но даже от медленного, едва заметного покачивания бедрами, внутренности будто адская гончая широким языком пламени облизывает — так хорошо, что и сдохнуть не жалко.
— Я медленно, да, Миш, вот так нормально? — заговаривает Андрей, пытаясь вставить поглубже, но Миха снова цементируется, застывает и зажимается, двигаться в нем практически нереально.
— Блядь, вытащи, — шипит он, резко вдыхая приоткрытым ртом и хватаясь за руки Андрея.
— Щас, щас, — обещает Андрей. — Дай я… расслабься чуть, Мих, ну, ты ж сам меня не пускаешь, — уговаривает он, потому что Миха реально держит, всем собой: мысль настолько же горячая, насколько бесполезная.
Андрей со всей доступной осторожностью выскальзывает и падает рядом. Миха страдальчески сводит ноги, и бережность, с которой он это делает, щипает Андрея, как злой ребенок — на себя, на то, что очевидно сделал Михе больно, что ему наконец доверились, а он не смог. Стыдно, обидно, неловко и за Миху стремно — ну, Андрей же не навредил ему?
— Мих. Как? — только и спрашивает он, рискуя повернуться и надеясь, что в рожу не прилетит. На удивление Миха выглядит довольным.
— Я ж говорил, что мы не из этих, — с горделивым удовлетворением от своей ложной правоты сообщает Миха. — Если б мы как эти, заднеприводные, нам бы понравилось. А мне нихуя. Как это вообще может нравиться, — с отвращением замечает он. — Как полено из печки в жопу себе запихнуть.
Андрей сглатывает разочарование вместе с комком непрожеванных слов. Мне понравилось, думает он. Мне пиздец как понравилось, и тебе бы понравилось, если бы ты дал мне чуть больше времени и если б я знал, как все правильно делать.
Сравнение с поленом, конечно, лестное, но Андрей, предыдущие 13 лет посвятивший тому, чтобы дежурить Миху от боли, вообще вот не хотел становиться ее источником и причиной.
— Мих, ну мы ж можем потом…
— Вот уж хуй, — отрезает Миха. — Поэкспериментировали, ёпт. Не судьба, Андрюх, не надо оно нам, сам видишь. Мы не из этих, — снова произносит он, как волшебное заклинание.
Будто ложь, повторенная сто раз, превратится в правду.
Андрей чувствует себя, будто ему в трамвае нахамили — потому что, блядь, он из этих, он с Михой из каких угодно, для него ничего не изменилось с того разговора на берегу Малой Невки.
Мне всё с тобой надо, Ми-их.
Андреево «всё», видимо, уже слишком — и это ощущение из тех, без которых Андрей предпочел бы обойтись. Как будто ему они с Михой больше нужны. Как будто он все время догоняет — и нихуя не догоняет.
Какой-то росток понимания, сквозняк от пролетевшей искры мысли щекочет край сознания — Андрей дергается ухватить ее, но состояние не то, да и не уверен он, что вообще хочет туда вглядываться.
Там ведь могут и ответить.
— Андрюх, ну чё ты, — Миха всегда чует его загоны, как пес, беспокойно ворчащий на беду, топчущуюся на пороге. — Я ж это. Ща, так, — он перекатывается набок, утыкается подбородком ему в основание плеча, тычется губами в шею и обхватывает член рукой.
Андрей хочет было его остановить, потому что с таким постным настроением вообще уже нихрена не надо, но оказывается, что на Мишу у него стоит даже посреди внезапного экзистенциального прихода средней прожарки.
Андрей зарывается пальцами в его волосы, жмурится и в кои-то веки полностью сваливает все на Миху, позволяя себе просто лежать, подставляясь руке, оттягивать его за волосы, когда он поворачивает ладонь особенно кайфово, и не думать ни о чем. А потом он чувствует, как Миха вжимается вставшим членом ему в бедро — и все становится совсем хорошо, почти идеально.
В конце концов, Андрей знал, с кем и во что ввязывается. Всегда знал, что с Михой просто не будет. Всегда знал, что Миха есть Миха.
Но Миха есть — и это главное. Не то чтобы в жизни Андрея — а так, вообще.
***
Это определенно лучшие годы, и в отличие от Михи — у Андрея как будто встроенный фильтр, водораздел: хорошие и плохие дни не смешиваются, будто плотность у них разная, как у масла и воды. Они не сливаются, а существуют рядом-рядом, но параллельно. Они не отменяют и не перечеркивают друг друга. Из осени 2001 Андрей помнит бездонную пропасть ужаса, когда бесконечные прямые включения из Нью-Йорка слиплись в один не поддающийся осознанию марафон новостей из преисподней. Когда 13 сентября озвучили первую около точную цифру, она оказалась настолько чудовищной, что делало происходящее почти нереальным. Приблизительно 3000 человек. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Мишкино Навье солнце взошло над всей планетой, а не только над ними — и это должно было странным образом успокаивать, как будто беду, попиленную на кусочки, проглотить проще, но чёт нихрена оно не примиряло с реальностью. Мы делили Армагеддон, много нас — а его еще больше, блядь, на всех хватит, не толкайтесь, граждане. Но еще из осени 2001 Андрей помнит, как в одном из виражей сумасшедшего гастрольного тура по Сибири и Дальнему Востоку их занесло сначала в Москву, а потом в Питер перевести дух перед следующим рывком. В родной «Юбилейный» они привозят программу «Как в старой сказке», Миха выбеливает лицо и вычерняет глаза, помогает Андрею нарисовать что-то похожее, нетерпеливо отбирает краску — дай я, ну, — и Андрея несвоевременно прошивает теплом от ассоциаций, когда и в какие моменты Миха так же нетерпеливо шептал точно такие же слова. — Ну чисто мышь летучая, — фыркает Балу, натягивая чистую футболку и рассматривая Миху, заканчивающего мудрить у зеркала над прической. Андрей вскидывает вопросительно бровь, а Балу дергает подбородком, указывая на Миху. — Чё? — Миха разворачивается к ним и ржет довольно. Андрею в моменте не особо смешно — сутулый, худой, нескладный Миха с этим жутким белым лицом, черными глазами и в рваной рубашке с широкими распоротыми рукавами-размахайками, похожими на крылья, действительно выглядит как шебуршание ужаса. То самое, родное, которое хренову прорву лет свило гнездо у Андрея под рёбрами. Бля, — весело недоумевает Андрей. Вашу маму и там, и тут показывают. Да как ты оттуда вылез, тебя кто выпускал вообще, чудовище. Миха заканчивает корчить рожи зеркалу, хватает недопитую банку пива, залпом приканчивает ее, сминает в руке, будто она бумажная, а не жестяная, прицеливается и бросает в урну. Банка падает в двух шагах от цели. Миха ржет довольно, будто вслепую десятку выбил. Андрей смотрит на его беззубую ухмылку. И это абсолютно рядовой, бытовой момент, ничего в нем особенного, тысяча таких гримерок и дуркований было и еще будет. Но в нем нет ни крупинки того, что бы хотелось изменить и исправить — все на своих местах, все как и должно быть. Если бы так было всегда — Андрей бы точно не возражал.***
Гастрольный запой продолжается и после Нового года с короткой паузой в первые недели января. Иногда у них концерты буквально каждый день — к черту подробности, какой вокруг город? Вокзалы, автобусы, поезда, безудержные попойки, идиотские выходки, разгромленные залы ДК, от которых фанаты не оставляют иногда живого места. В самом начале года им присваивают премию «Нашего радио» в номинации «Выбор слушателей» — птушники прогнули систему, как дела, Михаил Натанович? Если Натаныча и корёжит, то виду он не подает — не после того, как в 2001 «Проклятый старый дом» полгода удерживал первую строчку в «Чартовой дюжине». Проблема в том, что Михе всё это как будто не мило. Всенародная слава, статус, успех, продажи альбомов, беспрецедентное лидерство в чартах, фанатская любовь, востребованность. Всё то, к чему они так долго шли, шарашили на голом энтузиазме, голодном азарте юности и очень часто просто на бычьем михином упрямстве и вере в сказку, которую он Андрею обещал, еще разглядывая альбом с рисунками — вот это всё его не особо радует. Миха вообще отдаляется. Чужится. Не то чтобы черствеет, но замыкается и загрубевает, как будто собственную кожу дубит. Кстати, про кожу — иногда очень хочется уверовать в то, что во всем виноват новый михин плащ. Как будто это проклятая вещица с дьявольской историей, и когда он появляется у Михи, то превращает его в настоящего Горшка. Как в фильме «Маска» — они с Михой обожают Джима Керри, и когда Андрей вернулся из армии и Миха отморозился, то они посмотрели кассету раза четыре подряд. Но если бы все было так просто — можно было бы просто сжечь этот плащ, как лягушачью кожу. Андрей, конечно, сказочник, но не ёбнутый: анархический плащ, конечно, следствие, а не причина. Причину же Андрей не знает — только видит, что с Михой что-то происходит. Он словно избавляется от себя, как от ненужного свидетеля — становится еще резче на поворотах, категоричнее, бескомпромиснее, беспощаднее в суждениях. Миха никогда не был простым, но Андрей же знает его — доброго, отлетающего, искреннего, горячечного в своей энергии, заряжающего, прущего вперед, втихую ласкового, дурящего, ржущего в голос, задумчивого, стесняющегося внимания и комплиментов, мятущегося, упрямого и неуверенного одновременно, авантюриста, одинаково сильно мечтающего о мировом анархическом порядке и банке холодного пива. Михе, который мог моросить неделю, а потом прорваться неуклюжим откровением — со своей иноходью, белыми ночами, страхами, тревогами и идеями. Миха через весь мрак и собственный бурелом отчаяния и мути тянулся к Андрею — не вырастай, не расцепляйся, не оставляй, только вместе, у нас мир один на двоих, мы как один организм, понимаешь, да? Сейчас Миха нихрена к нему не тянется — наоборот, усердно и методично отгораживается, будто назло себе и своей стыдной детской потребности в Андрее, в сказках, в глупостях и абсурдных дурачествах. Андрею даже поначалу кажется, что это он альфачество выкручивает на максимум, чтобы самому себе доказать, что ничего не изменилось и всё равно он не из этих — но нет. Первые два года, что они додумались наконец еще и оголтело зажиматься, Миха оставался собой. Может, в этом и проблема: Миха так долго был тем собой, каким Андрей встретил его в реставрационке, и так долго не взрослел, что теперь просто экстерном нагоняет. А может, проблема в том, что Миха ставится системно — кто знает, тут хер проссышь. Можно было бы, конечно, попытаться разобраться, но Миха с ним и не разговаривает особо — о важном. Бычится только и огрызается на все заходы Андрея. Не, он и раньше был не подарок, но это всегда было двое против всех, а теперь Миха и Андрея выгоняет. Прет и против него тоже — как трамвай, сука, Андрей его в Мурманске с этим Достоевским чуть не пришиб. Еще ни разу до этого Миха не бесил его так, чтобы хотелось его по-настоящему ушатать. Вот, что делает Миха — сам меняется по одному ему известным законам, и Андрея невольно заставляет. Тянет из него новое, незнакомое, открывает такие грани взаимодействия, которые Андрей даже не знал, что у них есть. Они до этого часто закусывались, спорили, соперничали в шутку на сцене, могли переругаться из-за куплета, Миха мог говнить «Акустический» — всё было, но всё было не так. Андрей еще никогда не испытывал это мерзкое чувство — когда Михе натурально хочется втащить так, что аж руки чешутся. Андрей злится еще и на это — Мих, блядь, ну какого хера? Чё вот ты с нами делаешь? Сука, реально как сверх дозы внутривенно — Андрей сам не понимает, чё так завелся, но, блядь, Миха попёр против него в прямом эфире. Не против попсы, гопников, русского рока, тупых журналистов, идиотских вопросов — а против Андрея. Да еще и в своей смертоносной черно-белой манере — люблю/ненавижу. Полутонов у Михи действительно нет: он либо во что-то так сильно верит, что выстраивает вокруг этого собственную личность, либо не принимает, и тогда это, конечно, сразу «ненавижу». Не нравится, равнодушен, не хочу, не понимаю, мне это не близко, не цепляет, не люблю, это просто не моё, да пофиг вообще — все эти промежуточные эмоции он то ли не признаёт, то ли не в курсе, как их испытывать. Очень простой в своей полярности мир Михи — довольно жестокая и категоричная конструкция. Особенно если учитывать, как быстро от идеализации Миха перекраивается в отторжение и яростное вымарывание. Хорошо, что Андрей по эту сторону спектра эмоций Михи: даже представлять стрёмно, каково это — оказаться тем, в ком Миха разочаровался. Андрей этого, конечно, никогда не узнает — потому что, ну, есть все, а есть они с Михой. Даже с таким вот бесоёбящим, неуклонно злеющим, будто нарочно прощупывающим границы дозволенного Михой Андрей знает, как себя вести. От него Миха почему-то сносит всё, и от этого сносит башку — как будто и в правду поймал в сумку молнию. Во дурак. Андрей может с ним спорить в прямом эфире, может орать на него всласть в гримёрке, может крыть матом при всех — хотя свидетели предпочитают благоразумно испариться потихоньку. Андрей может нависать, гневно размахивать руками, требовать ответа, наезжать и княжить так, как ему вздумается — потому что нехуй, Миша. А Миха только пытается обороняться, переводит стрелки, невнятно щерится своими «да я не тебе», «да я не это сказал», «да я в микрофон», «да я просто ненавижу Достоевского», заводится без огонька и бросается беспомощными злыми нападками, что Андрей вообще ничего не читал — и это всё, что он делает. Потому что знает, конечно — на Андрея где сядешь, там и слезешь. Знает, что Андрей бесконечно терпеливый, покладистый и принимающий все его выверты, готовый пойти за ним куда угодно — но не туда, где по Андрею топчутся. С Андрея очень много спрашивается — поэтому ему и даётся так много. Больше, чем вообще кому-либо. Миха его одного и слушает, даже если и делает вид, что нет. И даже извиняется — в свойственной себе манере: хлопает по плечу и дергает головой, мол, ну чё ты, ну замяли ж, да? Замяли, Мих. Какие вопросы.***
Андрей к нему не лезет: когда надо будет — Миха сам придет, если посчитает нужным. Про наркоту они вообще не поднимают тему — негласное условие. Этот слон в комнате может своим хоботом удавиться, пытаясь привлечь внимание, но все делают вид, что ничего не происходит. А когда ничего не происходит — и вмешиваться некуда. Миха ему не простит, если Андрей заведет шарманку и вытащит тему на свет божий. Ткнет Миху носом (и слона хоботом) в его уязвимость и слабость — а уступать в чем-то Андрею Миха никогда не умел. Приходится уважать его право на самоподрыв и щадить его эго, пусть за это и приходится расплачиваться михиным телом — кажется, они изобрели какой-то совсем уж конченный формат проституции. Нет, Андрей пару раз, конечно, пытался заехать в разговор, мягко просил просто поговорить с ним о чем угодно, кроме группы, песен и гастрольных моментов, но Миха только вызверился, сплюнул и поинтересовался — какого хуя, Андрей? Я чё, дело свое не делаю? Концерты лажаю? На сцене проебываюсь? Нет? Ну и хули тогда? Да и правда — ну и хули тогда. Не к батарее же его пристегивать. Между собой они зовут это издевательски-травоядно — привычка, проблема, с Мишей беда, Мишка опять в раскладе. Андрей не то чтобы в ужасе, а в заторможенной оторопи — как будто опять репортаж с места разрушительной катастрофы смотрит. Только выключить нельзя: прямая трансляция непосредственно в голову, нон-стоп — они в туре по три месяца проводят бок о бок, не расцепляясь, ну, как Мих и хотел, блядь. Никогда еще Андрей не был с Михой так долго так близко — и никогда в жизни так остро не чувствовал дистанцию. Миха пропасть выкопал между — не перекричать. Он не знает, что делать — это и правда как затяжное экстренное включение, только Миха сам себя в заложники взял. Андрею даже пошевелиться нельзя, потому что он помнит правила: ни с места — и никто не пострадает. Андрей и не страдает. Он живет свои лучшие годы и параллельно с этим вынужден наблюдать, как его самый родной человек уничтожает самого родного ему человека. Ну, такие вот приколы нашего городка — в каждой избушке свои погремушки. Ну, разве что в мае, когда они наконец прорываются за пределы СНГ и приезжают в Израиль, Андрей впервые в жизни молится. Записка, которую он оставляет у Стены Плача, почти ничем не отличается от его новогоднего желания — только чуть подробнее. Возможно, богу нужны детальки, в отличие от Деда Мороза. Пусть Миха завяжет с наркотой, пожалуйста. Ну пожалуйста, господи. Пусть у Михи тоже будут еще лучшие годы. Да пусть хоть какие — только бы были. Годы, и годы, и годы.***
Демиурги этого мира — от бога до Деда Мороза — хрен клали на мольбы Андрея Князева. Ответов от них — как от редакции киножурнала «Хочу всё знать», куда Андрей уже давно перестал писать мысленные послания. Поебать всему тонкому миру на то, что к лету 2002 Миха ставится почти на регулярной основе — Андрей так давно не видел его осмысленных глаз, что почти не помнит, какие они. На свой день рождения Миха пытается уйти совсем в лютый штопор, и только Андрей с Балу его физически тормозят — от того, насколько отточено и слаженно они все проворачивают, от привычности, заученности их действий, Андрею немного хочется разнести этот гадюшник к хуям. — Блядь, Миша, — звереет Балу, меряя шагами комнату. — Нам «Нашествие» закрывать через три дня, приди в себя, а. — Да закрою я ваше «Нашествие», чё, когда я срывал концерты, — огрызается Миха, сидя на кровати и покачиваясь, как змея, вылезающая из кувшина, стоящего на полке трясущегося поезда. Концерты он не срывал, ёпт. Может, потому что Андрей всегда вывозил с парнями в одного вокалиста, пока Миха по притонам шастал или в обгасе в номере валялся? Такого просто давненько не было — но это не значит, что этого не было вообще. — Вот спасибо, — Балу кланяется в пояс и широко машет рукой над самым полом. — Закроет он. А мы рядом постоим, да, Миш? Сколько бы раз они это ни проходили, из скольких бы срывов Миху ни вытаскивали, сколько бы они с Андреем ни дежурили его вместе и по очереди — у Балу все равно каждый раз как первый. Злится на Мишу, искренне, не может сдерживаться, не в силах молчать — все ему нужны ответы, объяснения, всё понять не может, почему Миша так издевается над ними (это похуй) и над собой. Зачем ты это делаешь? Ну чем тебе помочь, ну ты только скажи, Мишка, ты ведь знаешь — я ради тебя всё, три зарплаты, на которые по ночам горбатился, на твои зубы отдам и тебя за руку приведу к стоматологу; на пятую шабашку устроюсь, лишь бы семья моя не попрекала тебя котлетами; за шкафом тебя поселю, была бы моя воля — за пазухой у себя тебя поселил, бедового; всех барыг на районе перетрясу, со всей криминальной шушерой в контры вляпаюсь, лишь бы тебе не продали, дураку. Тебе все равно продадут, но я просто не могу сидеть и ничего не делать. Это просто Шурка, который так любит Мишу, что молчать не может и делать вид, что ничего не происходит — тоже. Вот и звереет всякий раз, всегда ему больно, никак он не привыкнет к этому аду. Андрей тоже — только ему сказать нельзя. Ему Миха не простит ни праведного гнева, ни жалости, ни того, что Андрей глаза от проблемы не отводит, а смотрит прямо в нее и признает ее наличие. Андрей знает, что Михе стыдно до ненависти к себе — это замкнутый круг: он срывается, безбожно деградирует, становится изворотливым, лживым и безучастным, как гоблин, творит дичь, потом очухивается, понимает, что наворотил, осознает, в какую помойную яму скатился, его накрывает волной стылого ужаса, вины и омерзения к себе, и чтобы перекрыть это — он снова ставится. Михе так невыносимо тошно и стыдно за себя, что Андрею этого знать не положено. Вот от Андрея он этого точно не примет никогда — только Андрюхе не говорите, ладно? — А то вы обычно дохуя чё делаете, — скалится Миха, и у Балу каменеет челюсть. Под ширкой Миха бывает разным: если после долгого перерыва и чутка, то он ласкучий пиздец, добрый, болтливый, мягкий, податливый и поплавленный, а если в затяжном марафоне, когда ставится уже не чтобы хорошо, а чтобы перестало быть хуёво и стало просто сносно, да еще и в абстяге, когда его пытаются выдрать из спасительного кокона забвения — вот тогда Миха становится полным гоблином. Чудовищным, злым, едким, говорит больное, гадкое, ядовитое — лишь бы оставили в покое, лишь бы ушли, не напоминали, не трогали, лишь бы оттолкнуть самых близких, лишь бы они не смотрели, во что он превращается. Миха себя трезвого то со скрипом принимает, и то не всего, а уж вмазанного себя просто ненавидит и презирает. — Ну, кое чё все-таки делаем, — примирительно говорит Андрей, дергая головой на выход: нужен тайм-аут, маленькая передышка, прежде чем их продолжат хуярить цепью по всем болевым точкам. Балу трет лицо и идет следом. В коридоре Андрей машинально отмечает, что крючок с ключами пуст — значит, Балу закрыл входную дверь и положил и свой, и хозяйский комплект в карман, чтобы Миша не улизнул, пока они на секунду отвернутся, и сделал это тоже на абсолютном автомате, как десятки раз до этого. Миха их выдрессировал на такое, от чего потом мозгоправы таблеточки выписывают. Балу устало падает на табуретку у окна, опирается локтями в стол и с силой вжимает ладони в лицо, давя пальцами на глаза. — Шур, — окликает Андрей, приваливаясь поясницей к мойке. — Ты ж знаешь, что это не он. Не со зла. Не думает он так. — Ненавижу, когда он такой, — Шура бессильно зарывается пальцами в волосы и смотрит на Андрея исподлобья с бесконечной усталостью. — Это все еще он, но не он, понимаешь? — Понимаю, — невесело соглашается Андрей. Шура тоже не может смириться, что монстр, в шкуру которого так прилежно врастает его лучший друг, всё еще самый невероятный человек с обостренным чувством справедливости, который умеет мечтать за всех них и приваливаться беспокойной головой в автобусе на плечо так, что пошевелиться стрёмно. — Как думаешь, если б я в армейку не ушел, — вдруг спрашивает Андрей, хотя еще секунду назад даже не собирался. — Если бы я тут был, — он делает короткий выпад и открывает холодильник, почти не сходя с места. Достает из пустеющего нутра початую бутылку вискаря — надо же, Миха на нормальное пойло перешел. — Тебе какой ответ больше понравится? — хмыкает Балу. — Да никакой, — цыкает Андрей, прикладываясь к виски прямо из горла. Он сам не знает, зачем спросил, но не может перестать проигрывать в голове разные сценарии: что было бы, если, а могло ли сложиться по-другому, получилось бы у него удержать Миху, мог ли он как-то спасти его, удалось бы повлиять? — Самомнение твое, Андрюх, надо раздавать, как милостыню нищим духом, — Балу протягивает руку, и Андрей передает ему бутылку. — Нихрена бы не изменилось. Он бы все равно сел. Ну, может, чуть позже, — Балу делает щедрый глоток и притуляет бутылку на колено, придерживая. Андрей кивает в такт его словам — всё так, Шура. Это тупик: так бы Андрей мог себя жрать, что ушел в армию и все из-за него, и если бы только можно было переиграть — вот тогда бы он, — но на самом деле, даже если дали бы прокрутить ситуацию обратно, ничего бы не изменилось, что бы Андрей ни делал. Миха бы сел, потому что не сесть он не мог. Точка. Миха был обречен с рождения — и от этого почему-то только тоскливее, будто у них даже вариантов не было. — Сам знаешь, — продолжает Балу, — все его эти темы, живи быстро, умри молодым, — криво усмехается он. — Кстати, с днем рождения, Миша, — Балу салютует бутылкой и снова отпивает. У Андрея что-то щелкает в голове — вот прямо на этих словах Шуры. Не то чтобы он до этого не помнил про день рождения — просто не скрещивал, сколько ему исполняется в этом году. 29 лет. Год до тридцатки, до которой так отчаянно он боялся дожить. 29 лет — и сразу цифра, намалеванная на кафеле, перед глазами, и разговор на кухне на Миллионной, как будто вчера был. Уходить надо будет на пике, Андрюх. Старых панков не бывает. После тридцатки сплошная хуета. Не хочу взрослеть, понимаешь? Быть взрослым полный отстой. Кому Андрей, блядь, единицу рисовал, кретин наивный. Всё думал — шутки депрессивные. Андрей забирает бутылку у Балу и тоже отпивает — с днём рождения, Миша. Может быть, разрешает себе подумать он, дело в этом? Весь этот насквозь прогнивший год — потому что Миха боится? Боялся, то есть. Надвигающейся цифры 29, возраста, который сам себе отмерил? Понимания того, что пора уходить будет, иначе он не панк? Ощущения, что сам себя загнал в угол, поставил себе планочку, начертил линию, за которой нихуя хорошего уже не будет? Лучше уже не будет, Андрюх. Куда дальше. Они уже по щелчку «Лужники» собирают, в чартах года как у себя дома, премии огребают одна за другой, альбомы раскупают одним днём, всю России исполосовали вдоль и поперёк, за рубеж стали выезжать — дальше-то что? Куда больше? Круче уже не будет. Какой в этом всем смысл. Стали культовыми, знаменитыми, успешными, добились всего — дальше только попсеть, жиреть и тупеть, да? Нахуй это. Стадионные панки уже не панки, понимаешь, да? Андрей понимает, но не понимает, потому что это, блядь, лучшие годы — и это только Миху может воротить от них. Плохо, когда все хорошо. Стрёмно, что застынут, обленятся, в голимый русский рок скатятся, конъюнктурщиками заделаются. Всё ему пряники за 11 тыщ подавай да водку без акцизов, чтобы в полупритонах на говно-аппаратуре надрываться и гонорар пивом получать. Вот это тема, Андрюх. Андрей знает, что это опасная дорожка — нельзя думать об этом, нельзя предполагать, что у поведения Михи есть объяснение, пусть идиотское, алогичное, бестолковое, вывернутое, но есть. Потому что это дает надежду: если у чего-то есть причина — с этим можно что-то сделать. Устранить ее, переиграть, перекроить. Андрей просто новичок еще в этом всём, поэтому и цепляется за рациональное зерно, не в состоянии принять того факта, что Миха сидит на хмуром просто потому, что не может не сидеть. Без внятных адекватных внешних причин, на которые гипотетически можно было бы повлиять. Андрей эту надежду отваживает от себя, как волну от берега — бесполезно, но настырно, топая ногой по песку. Потому что только конченый кретин знает, что может быть хуже ложной надежды — ничего, ничего не может быть хуже. Балу недолго смотрит в окно, барабанит пальцами по столу, а потом встряхивается, будто собираясь снова в человека. — Ладно. Хорош уже. Капать его надо, да пошустрее. Я до аптеки, физраствор нужен, в прошлый раз банку целую разъебали. Капельницы вроде оставались, магнезия хуй знает, зацеплю, если будет, на всякий, — он поднимается, задвигает ногой табуретку, тащится в коридор. Андрей идет за ним — не столько проводить, сколько Миху удержать, если он вдруг удумает проскользнуть следом за Балу. Тоже на выдроченном автомате — всё приходит с опытом. Однажды они поймали Миху за два пролёта до выхода: повезло, что он смог засунуть в джинсы только одну ногу, а вторая штанина болталась, как у афганца-инвалида, и он был не слишком стремительным в этом своём наряде. — Я быстро. Давайте тут, не бузите. Будешь орать на него — мне немножко оставь, — велит Балу, на корточках завязывая шнурки. — Брось, Шур, ты его любишь, — дразнит Андрей и скрещивает руки на груди. Шура упруго распрямляется, натягивает куртку и пожимает плечами: — Ты, можно подумать, нет. Прежде чем Андрей успевает ответить, Балу выскальзывает за дверь и запирает их снаружи. Андрей приваливается спиной к стене и позволяет себе на секунду прикрыть глаза и глубоко вдохнуть. Не то чтобы Шура открыл ему глаза. Не то чтобы Шура сказал что-то, что Андрей про себя и так не знает. Этот мой, господи.***
К «Нашествию» через три дня Миха и правда умудряется вполне оклематься — вот же феникс ебучий, такое свинское отношение к такому конскому здоровью. Если не знать Миху близко, то даже и не видно ничего — ну, панк как он есть, помятый, опухший, с подрагивающими руками, но они почти все тут такие. Миха устраивает журналистке головомойку за слово «хэдлайнеры», а Андрей в подпитии благодушно распедаливает в камеру необходимость слушать хорошую музыку, а плохую не слушать. Всё идет заебись, они играют на голом нерве, хедлайнеры, мать их, главного рок-события всей страны — Андрей соврет, если скажет, что не упивается этим и не кайфует от себя, от них на сцене, от того, как неистово принимают их фанаты, как тысячи глоток орут его слова — нихуя ты выразил себя, смышленый гопник-двоечник из Купчино. Миха тоже не подводит — и правда выкладывается на все 200%, как и обещал, и даже не устраивает демарш на «Акустике», как повадился делать в последнее время. Он, конечно, больше не поёт, а рычит, кричит, кривляется и орёт, но публике только этого и надо как будто. На «Скале» Миху совсем разматывает, он уже даже не дерёт глотку, а просто шатается по сцене, раскинув руки, словно вбирает в себя всю энергию зала, концентрирует на себе, впитывает и запоминает. К середине второго куплета к нему беспокойно и торопливо подбегает Яшка, что-то коротко кричит на ухо, но Миха, кажется, не замечает — он как в транс впал, колышется и надвигается к краю сцены. А дальше Андрея спасают только рефлексы боевого мангуста, молниеносная резвость кобры, скорость гепарда и простая человеческая реакция, окрепшая в дамасскую сталь за 13 лет рядом с Михой. Он аккуратно бросает микрофон, в секунду оказывается за спиной, берет Миху в захват и оттаскивает от фейерверков за мгновение до того, как они полыхнут до потолка. Андрей сваливает Миху на пол, подбирает микрофон и подхватывает вторую строчку припева, даже с дыхания не сбившись. Всё происходит так быстро, что он даже осознать не успевает — не то что испугаться. Как будто под ультракаином — ничего не чувствует. Сет они доигрывают как по маслу, никто ничего не замечает, всё как и надо — будто Миха только что на глазах у многотысячной толпы и Андрея не собирался совершить эффектный суицид, потому что ему показалось это отличной идеей уйти на пике в 29 ебаных лет. Сгореть так ярко, чтобы Андрею нахуй сетчатку выжгло на всю оставшуюся жизнь. Чтобы неважно, закрывает он глаза или нет, перед ними всегда эта сцена стоит — как Миха заживо сгорает. Холодная ярость сковывает его и удерживает в рамках приличия, не дает разойтись по швам и устроить Михе выволочку прямо на сцене. В гримерку он идет, словно отдельно от собственного тела — наблюдает со стороны за спокойной походкой, осторожными сдержанными движениями, вежливыми репликами и улыбками, которыми он перебрасывается с парнями. Но стоит за ними захлопнуться двери, как Андрея выносит, как хлипкую дверь от удара тараном. — Ты, блядь, совсем ополумел? — рявкает он, стягивая жилетку и не глядя кидая ее на диван. — Ты чё устроил, Миша? Миша присасывается к бутылке с водой и только взгляд скашивает на него. Яша с Поручиком вздыхают и шарятся в поисках сигарет, всем видом выражая сожаление, что не успели утечь до того, как мама с папой снова начнут ругаться. — Да чё я сделал, ничё ж не случилось, — Миха обливается, угваздывая футболку и утирается рукой. — Чё ты как этот? — Как кто, блядь, Мих? Ты соображаешь вообще? Какого хуя? Ты ж слышал, чё орги сказали, три раза, ёпт — не подходите к краю сцены, будут залпы. Ты специально, что ли? — ярится Андрей, у которого этот кадр так и прилип к роговице, не вытравить его теперь ничем. — Да забыл я, ёлки, — отлаивается Миха и тянется за сигаретами, будто ничего не случилось, и Андрей устраивает хуйню на ровном месте. — Какое забыл, Мих, ты меня за кого держишь? Я те чё, малолетка, на дурачка меня качать? — Да причем тут ты вообще? — буднично спрашивает Миха, затягиваясь, а Андрей как будто с размаху на стену налетел. Ледяную такую, плющом ядовитым увитую. — Чё ты на себя вечно все переводишь, одеяло тянешь, ёпт. Я тебя, что ли, толкнул туда? Тебе-то чё? — Миха падает на диван, закидывает ногу на ногу и смотрит вальяжно и беззлобно, реально не понимая, в чем его обвиняют и почему. — Да действительно, — Андрей натягивает футболку, потому что глупо как-то отчитывать человека и разражаться гневными отповедями голым по пояс, угрожающий эффект заметно проседает. — Какое мне нахуй дело, — он разводит руками и выходит из гримерки. Снаружи его тут же окружают журналисты, непонятно как прорвавшиеся за сцену фанаты, музыканты «Наива» пытаются продраться к себе в гримерку и приветственно вскидывают руку — надо будет пересечься, да. Андрей делает глубокий вдох и широко улыбается, позволяя себе раствориться в ворохе вопросов, влюбленных визгов, протянутых рук и чужого внимания.***
В Москве они зависают еще на два дня. Почти под утро после масштабной пьянки со всей братией «Нашествия» автобусы кое-как вывозят из Раменского тела павших бойцов с поп-культурой и трезвостью. Андрей всю ночь орал «Я посылаю всё нахуй» с Захаром и затирал что-то «Снайперам» о том, что девочкам не место в роке — господи, как теперь это забыть, Диана ему даже нравится, зря он так. Балу исчез с радаров почти из гримерки, Пора с Ренегатом взяли в оборот «Кукры», Миха, кажется, приседал на уши БГ, а тот только улыбался своей мудрой улыбкой чеширского сфинкса. Утро приносит похмелье, но не смертельное — за долгие годы практики Андрей насобачился пить так, чтобы не хотеть сдохнуть на следующий день. Малёх погано, конечно, но ничего такого, с чем бы ни справился душ, жирный обед и анальгин. С Михой он не разговаривает толком ни в номере, пока они собираются, ни весь день, пока их таскают к «Дяде Боре» на Кузнецком, где в сорокаметровый павильон набивается физически несопоставимое количество фанатов на спонтанную автограф-сессию. Потом они еще часа два дурачатся, меряют футболки и косухи, перебирают атрибутику, Андрею дарят пару кожаных браслетов и кулон с каким-то молотом — с каким-то молотом, — передразнивает умиленно Реник, — Андрюш, это молот Тора. Миха тут же вклинивается с сумбурной лекцией про викингов и богов их, предвещает Рагнарёк и заманивает Валгаллой, и хорошее настроение Андрея тут же сдувается, как будто он на велосипеде на шишку наехал. Это ты вчера, Мишенька, в Валгаллу намылился? Павший в славном бою с пиротехникой питерский наркоман туда попадает? Вообще Миха весь день на него косяка давит и хвостом метет — со стороны незаметно, но Андрей его знает лучше, чем себя. Михе коряво и неудобно, всё не так, не сообразит, как к Андрею подступиться — чует, блин, что Андрей морозится, понимает, что за дело, но за какое именно — никак не допетрит. Андрей не то чтобы морозится — он, скорее, заморозился, отложил на потом все раздумья, сил на них сейчас нет. Миха последний год увлеченно пересобирает сам себя и думки думает, но с Андреем забывает делиться путевой информацией. Не считает нужным — ну да, ты-то тут причем, тебе-то какое дело? Миха не прям заискивает, но делает максимально близкое к этому из своего арсенала извинений — пытается вовлечь Андрея в свой диалог с Ренегатом, спрашивает что-то неважное, обращается постоянно, дергает за руку, не перебивает, когда Андрей фанатам про будущий альбом что-то загоняет, и вообще приглушает себя, не стремясь выкатиться в центр всеобщего внимания. С одной стороны, приятно, конечно, что Миха в принципе чувствует свою неправоту и хочет ее загладить. С другой — а не пошел бы ты, Мих? Мало Андрей наслушался его телег про «лежать в могилке, пока Андрей будет спортом заниматься», которые Миха толкает при любом удобном случае на интервью — теперь он решил не просто рассказать, а еще и на глазах Андрея это провернуть, да еще и под «Скалу». Сам ее терпеть не могу — и ты, Андрюх, тоже до конца своей долгой здоровой жизни слышать ее не сможешь. Такой был план, а, Мих? Двух зайцев и одного Андрея прибить этой выходкой — и самому красиво уйти и главную, программную песню группы с собой в гроб утащить, похоронить, чтобы он потом больше никогда «Акустику» петь не мог без воспоминаний о былой, сука, любви. Вряд ли, конечно, Миха прямо так детально все замышлял, но чёт Андрею от этого не веселее особо. В этом то и проблема: Миха не думал ни о чем, в первую очередь — об Андрее. Я так решил, а вы тут дальше ебитесь как хотите. В гостиницу возвращаются почти к полуночи, и Андрей мечтает просто и бесхитростно завалиться спать — сколько они намотали сегодня по Москве, интересно, ладно хоть еду в них периодически забрасывали (чебуреки на Китай-Городе Андрей вообще внес в список причин жить в Москве). Но у Михи свои планы — разумеется. Он всё мается, бестолково перекладывает вещи с места на место, валится на постель, кидает непонятные взгляды на Андрея, а потом вздыхает тяжело, поднимается и надвигается на Андрея с неумолимостью гильотины. — Андрюх, ё-моё, — рубит он, останавливаясь в полушаге. Андрей копается в сумке, выискивая свежую футболку. — Харэ уже, а? — Чё? — мирно уточняет Андрей. — Через плечо. Вот это. Чё ты как баба, обиделся и весь день гасишься. Миша и его умение просить прощения так, что оно звучит обвинением. Чё ты на меня обижаешься, меня от этого мотыляет. — Миш, — твердо говорит Андрей, откладывая сумку и поворачиваясь рывком. — Шёл бы ты, а? Миха переминается с ноги на ногу, сутулит плечи и смотрит тяжело и загнанно одновременно — неловко ему в этой позе просителя, не нравится ему такой расклад, где он от Андрея ждет вердикта. Андрей всегда старался беречь его гордость и избегать таких ситуаций, понимая, как Михе непросто — ну вот, видимо, и доберёгся. Докняжился, ёпт. — Да ладно те, ну, Андрюх, да чё случилось, ничё ж не произошло. Злишься, да? — невпопад выдает он, очевидно не соображая, куда деться. Странно ему так — стоять посреди номера и разговаривать, глядя в глаза. — Тебе-то какая разница, Миш? Твое какое дело? — пожимает плечами Андрей, приваливаясь задницей к столу. Не надо бы с Михой в эти игры играть — детский сад, честное слово, — но Андрея на этот раз правда задело. Хочется эти мерзкие фразы Михе в жопу запихнуть или вместо хмурого по вене бахнуть, чтобы сразу в кровь, мгновенно чтобы распробовал, как оно ощущается. Мелочная месть, как она есть — но и Андрей не святой. Особенно рядом с Михой. Миха умеет тянуть из него не только песни, мечты и огромную тихую нежность, но и не самые приглядные стороны характера, которых у Андрея хватает. Только Миха и умеет, на самом деле. Ни один человек в жизни так не нужен Андрею, как Миха — и ни один человек в жизни так его не доводит. Фантастика. — Андрюх, ёлки, я ж не это имел в виду, — Миха вздыхает, оглядываясь, будто стул подыскивая. — Я вмазанный был, знаешь же, никогда не слушай, чё я говорю, когда вмазанный. — Дак а когда ты не вмазанный-то? — уточняет Андрей со спокойным бессилием и выгибает бровь. — Андрюх, — только и цедит Миха, все-таки плюхаясь на стул, и Андрей ненавидит его за эту уязвленную горечь в голосе, за то, что на себя тут же злится — зачем так резко, знает же, как Михе тяжело это всё. Сука. — Мих, давай потом, а? Щас реально не аллё. — Не, не, щас, Андрюх, — вскидывается Миха решительно. — Щас поговорим, не могу, когда так, знаешь же, — злится он, дергаясь и хватая Андрея за руку. Андрей, конечно, знает. Если Михе чё загорелось — вынь да положь. Прощай меня немедленно, я не выношу неопределенности. Подвешенное состояние Михе как жмущие ботинки — он в нем далеко уйти не может. Все эти долгие раздумья, медленная дипломатия, предварительное обмозговывание, поиск причин и возможных решений — не для него. Всё здесь, всё сейчас — рубануть с плеча и дело с концом. Иногда Андрею кажется, что Миха бы предпочел отпилить себе руку, если бы сломал ее — вот еще, ждать терпеливо пока она срастется. Пусть потом будет хуже — зато сейчас-то проще, а там хоть трава не расти. Миха ненавидит ждать — ни заказа в кафе, ни прощения. Подавайте прямо сейчас по первому требованию. Андрей переводит взгляд на хватку его лапищи на своем запястье. — Мих, я сказал — нет. Не хочу я сейчас ничё выяснять. — Ну а чё тогда? Чё хочешь? Хочешь, попиздимся? — с азартом предлагает он, — можешь мне съездить, на самом деле. Или бокс, а, давай? — Миха сжимает пальцы, сам того не замечая, и Андрей пару секунду на полном серьезе рассматривает эту идею. Съездить бы ему, правда, по роже — небезынтересный вариант. — Или это. Коньяку, может, раздавим, а чё, там в баре продают. Андрюх, ну, — Миха дергает его за руку, как невоспитанный ребенок родителя за рукав. — Я хочу, — ровно начинает Андрей, глядя на него сверху, — чтобы ты просто извинился. Раз в жизни, блядь, по-человечески. Миха смотрит на него в упор — взъерошенный, упрямый, раздраженный, готовый бодаться за свою независимость и право разъебываться как ему вздумается, не неся ответственность и не держа ответ перед Андреем. Андрей почти успевает снова послать его нахер, но тут Миха щурится как-то незнакомо, кивает сам себе и кулём стекает со стула на пол, становясь перед Андреем на колени. — Мих, ёбнулся? — ласково уточняет Андрей, удивленно встречая эту эскападу. — Чё, ты хотел извинений, — напоминает Миха и деловито тянется к ремню Андрея. Андрей смотрит на это шоу во все глаза. Вот же, блядь, а, талант — настолько впадлу извиниться, что проще отсосать Андрею, чем произнести два слова? Да еще и вывернуть это так, будто одолжение делает, это ведь Андрею надо — так и быть. Андрей его точно когда-нибудь убьёт, этим все и закончится. — Мих, хорош комедию ломать, — Андрей пытается отпихнуть его руки, но Миха уже закусил удила. Он вообще крайне редко соглашается на минет — не нравится ему, не получается и вообще так он точно из этих, поэтому Андрей бережно хранит в памяти те считаные разы, когда Миха сам, добровольно и с неуверенностью сползал ниже и всё время взгляды кидал, молча пытаясь убедиться, что Андрею хорошо, что ему и правда нравится. А сейчас Миха у него и это отнимает, сука. Сделаю всё, как ты любишь — чтобы ты это возненавидел. Спасибо, что не под «Скалу», конечно. — Да отъебись ты, — не на шутку заводится Андрей, потому что это уже совсем не здоровая хрень. — Мих, мне не надо. — Мне надо, — сдаётся Миха. Звучит как-то совсем беспомощно и зло, смотрит Миха примерно так же. — Мне надо, Андрюш, понимаешь? Он запрокидывает голову, облизывается неосознанно, и Андрея ведет — сука, несправедливо это всё, нечестно, что даже в такой ситуации у Андрея, разумеется, встаёт. Бога ради, это же Миха, Миха на коленях, сам тянется, и у них очень давно ничего не было, Михе в его героиновом Эдеме нихуя не надо было. Он сгребает Миху за волосы и легко стискивает пальцы. — Что тебе надо, Миш? — интересуется он, внимательно глядя ему в глаза. — Извиниться, — с готовностью отзывается Миха, позволяя удерживать себя на месте. — За что? — Сам знаешь. — За что, Миш? — хватка в волосах усиливается, и Миха сглатывает. Андрея начинает накрывать — злостью, тоской, ощущением ебаной неправильности происходящего, возбуждением, сладкой гнильцой своего всемогущества, правоты и позиции силы, которую ему вручает Миха. — За то, что вмазался, — пробует Миха. Андрей отпускает его волосы. — Нет, — отказывает он и сам тянется к своему ремню, быстро расстегивая его и вырывая из шлевок. Миха следит за его движениями чуть поплывшими глазами — будь Андрей проклят, если это не предвкушение. — За что ты извиняешься, Миш? — снова спрашивает Андрей, на ощупь медленно дергая молнию на ширинке вниз и не отпуская взгляда Михи. — За то, что… забыл про фейерверки, — Миха сглатывает, едва заметно елозя на коленях. — Нет, — роняет Андрей, спуская джинсы заодно с трусами до середины бедра. Миха дергается было помочь, но Андрей только головой качает — не надо. — Давай, Миш. Подумай немного. Напряги чуть-чуть мозги, — предлагает Андрей, сплевывая на ладонь и обхватывая полувставший член. Миха неверяще смотрит на его пальцы, потом поднимает взгляд и закусывает нижнюю губу. — Ну, можешь и просто постоять так, подрочу на тебя, — разрешает Андрей издевательски-спокойно, хотя вид Михи на коленях будит в нём почти животное желание. — Бля, Андрюш, — тихо огрызается Миха. — Дай я, а? — Нет, — цыкает Андрей, пытаясь удобнее опереться о жесткое ребро стола. Больше всего на свете хочется сдаться и на такое редкое мишкино «дай я» тут же дать ему всё, о чем он просит, вынуть ему сердце из-под ребер и буднично бросить ему, как свою чистую футболку, когда у Михи заканчиваются собственные. — Извини за то, что я сказал, — Миху корёжит искренностью, трудно она ему даётся, но через нее надо продраться. Андрею не столько извинения нужны, сколько вспороть этот лёд, которым их затянуло по милости Михи за последний год. Пройтись по нему атомоходом, вспахать брюхо глухой стене молчания, недомолвок, слепой тоски и давящему ощущению увеличивающейся дистанции — Андрея иногда это чувство потери за горло берет, как печной ухват горячий горшок. — Нет, — Андрей возвращает ему попытку, как придирчивый учитель чертеж. Переделывай снова. Как там было, Миш? Срочна перересуй? — Ох, бляя, — довольно и коротко стонет он, медленно оглаживая себя сверху вниз. Миха стискивает кулаки, грудь ходит ходуном, он ерзает на коленях и смотрит с жадностью и непониманием — он уже перебрал все варианты, почему его продолжают мучать? Андрей — конечно — сдается. Он не может сделать это за Миху, но может ему помочь. — Миш, — он берет его свободной рукой за подбородок и приподнимает. — Здесь только мы. Скажи мне, за что ты извиняешься? — большой палец невесомо проходится по щеке, и Миха жмурится на секунду от этой знакомой ласки. Андрею привычно жмёт сердце. — Прости, что я, — Миха запинается, подыскивая слова. — Что я про тебя решил, как будто тебе всё равно. Что не подумал о тебе вроде как. Что подумал, как если это не твоё дело, получается, да? — его прорывает и несет, он частит, будто наконец ухватил правильную догадку за хвост, и так важно сейчас не упустить ее, не разжать пальцы и не потерять. Миха добывает из себя искренность и раскаяние с той же неумелостью, раздражением и сосредоточенностью, с какой обычно люди возятся со скотчем, пытаясь отыскать, где у этой ебучей ленты начало, как ее подцепить, как ее отодрать и не запороть в процессе. На это уходит 17 попыток, и в груди уже ярится бытовое бешенство — блядь, да мы в космос летаем, почему нельзя сделать нормальный скотч? — но как только наконец удается подцепить эту мерзкую ленту, всё сразу становится хорошо. Сейчас мы все починим. — Прости, что я хуйню сморозил. Я не думаю так, на самом деле. Только тебе дело и есть, ё-моё, Андрюш, — проговаривает Миха, а щёки и шею заливает неровным красным, то ли от стыда, то ли еще бог знает от чего. Ему как будто становится легче — физически, как после исповеди. Словно он выгрузил из себя весь ил раздрая, всю муть сомнений. — Миша, — имя срывается, как первый камешек перед лавиной. Андрей гладит его по щеке и дрочит с оттяжкой, — ты молодец. Миха вспыхивает от одного слова — ершистый, вечно быкующий Миха вспыхивает от простой похвалы, — и Андрей не намерен останавливаться: — Говори, Миш, — велит он, отпуская его лицо, давая полную свободу выбора, не давя и не понукая. Миха должен до всего дойти сам, чтобы потом не получилось всё спихнуть на Андрея — вроде как Миха просто позволил. Миха смотрит с вызовом и беспокойством. Он будто внутри себя на войне и одновременно очень хочет рассказать об этом Андрею — и чтобы он никогда об этом не узнал. — Мих. Только я тут, да? — мягко напоминает Андрей, и Миха хрипло и бессильно как-то взрыкивает, будто внутри у него клокочет вулкан за мгновение до извержения. — Княже, — через силу роняет Миха, одним только обращением сразу сдавая Андрею все карты: Княже — это всегда про передачу ответственности, Миха так ключи от ситуации ему вручает. — Княже, разъеби, а? — звучит одновременно как тихая просьба, разрешение и требование. У Андрея в миг горячо прокатывает под коленками и ошпаривает в паху. Пиздец, Миха и его внезапные приступы дистиллированной искренности. Андрей выдыхает с присвистом и вжимается в стол. — Рот широко, и язык наружу, — Андрей старается говорить ровно и четко, транслировать Михе свою собранность и контроль, которых у него, на самом деле, толком не осталось — особенно после того, как Миха послушно (послушно, мать его) открыл рот и вытащил язык почти по-собачьи. — Молодец, — снова хвалит Андрей, чуть отталкиваясь от стола и медленно въезжая членом по языку в горячий влажный рот. Он останавливается ненадолго, давая Михе привыкнуть к ощущениям, а потом толкается в щеку — выглядит максимально непристойно и порнушно, так, что Андрей не может удержаться и гладит головку снаружи через щеку. — Пиздец, Миш, ты бы себя видел, — восторженно бормочет он, толкаясь глубже. — Руки мне на бедра положи, да, так, — Миха хватается за его ноги и вскидывает взгляд. Пиздец, Андрей ёбнется сейчас от этой его покорности и готовности делать всё, что Андрей велит. Андрей простой хороший парень, а не охуевший на почве вседозволенности садист-мудак, кончающий от чужой беспомощности, но Миха, блядь, иногда будит в нем что-то хищное и первозданное, темные струны, которые только на него и отзываются — словно он с собой их приносит, как вежливый гость. Спустя 13 лет оказалось, что княжить — это еще и дать Михе разъебаться об себя, потому что Михе надо разъёбываться, и Андрей самый безопасный из всех возможных вариантов. Ну, это Андрей точно может — он это может мочь всю оставшуюся жизнь, все отмеренные им долгие лучшие годы. — Миша, блядь, — обреченно стонет Андрей, сгребает его за волосы и насаживает ртом почти до упора. Никакой нежности, в которой он всегда пытается утопить Миху. Никакой неторопливости и чуткости, лишь бы Михе все понравилось. Никакой осторожности и бережности, которые Андрей умудряется обычно проявлять даже когда крепко стискивает Миху или наваливается на него всей своей раскачавшейся тушей. Только голодные грубые инстинкты, желание такое, что хочется достать собой Михе до сердца, заткнуть его совсем, чтобы только не нёс хуйню, не жалил ядовитыми колкими словами, не пиздел, не пиздел, что подвяжет, что это точно последний раз, Андрюш, веришь? Сука. Андрей верит каждый раз. Андрей собирается верить до последнего. Андрей держит Миху за волосы и вколачивается в самое горло — охуеть удобно, что Миха столько блевал в своих нарко-виражах, что выблевал весь рвотный рефлекс, хотя все равно давится — и так охуенно стискивает сведенной глоткой головку, что хочется заорать в голос. Не так, не так, он хотел вообще не так. Но проблема в том, что так он тоже хотел. На глазах у Михи выступают рефлекторные слёзы, а пальцы на бедрах Андрея сжимаются так, что точно синяки останутся. Нам нужно ёбаное стоп-слово, — лихорадочной искрой проносится в голове, хотя вряд ли оно поможет. Андрей не удивится, если стоп-слово Михи — «Продолжай». — Ми-иш? — рвано выдыхает Андрей, сам не понимая до конца, что хочет, но Миха — умница — медленно прикрывает глаза и тут же открывает их снова в безмолвном «да», «всё хорошо», «порядок». Продолжай. Андрей продолжает. И продолжает. И продолжает. Номер утопает в пошлых хлюпающих звуках, хрипах, судорожных захлебываниях, попытках Михи глотнуть воздуха, мычании и мате. — Пиздец, Мих, вот так, умница, самый лучший, блядь, Мишшша, — Андрей шипит на особенно удачных моментах и крепче стискивает пальцы в его волосах. — Нравится, Миш? — получилось бы более вкрадчиво, если бы Андрей с дыхания не сбивался к чертям, но ему очень надо услышать, что Михе нравится. Стоять тут на коленях и позволять выебать себя в горло, ни о чем не думать, отдать контроль и чтобы Андрей все сделал за него. Разъебал, как Михе надо. Миха снова сжимает пальцы на бедрах, отвечая единственным доступным способом, и Андрей совсем отпускает тормоза — двигается в хаотичном, аритмичном темпе, загоняя по основание, утыкая Миху носом себе в пах, давит на затылок, не дает отстраниться, выбивает дух и все до одной мысли из этой немыслимой головы. — Мишааа, — зовет Андрей с прорывающейся-таки тупой нежностью, жмурится и на последних тормозах оттаскивает его за волосы, поскольку даже в таком состоянии понимает, что Миха пока не настолько готов к анархии. Кончает Андрей себе на живот, немного на лицо Михе и ему на футболку. — Бля, — переводит он дыхание, блаженно прикрывая глаза и расслабляясь. Отпускает Миху и отупело вытирает ладонь о майку — все равно ей пизда. Он протягивает Михе руку, помогая подняться, и тут же целует — с сытым напором, просто запечатывая момент, как джина в бутылке. — Полегче, Миш? — шепчет он в покрасневшие опухшие губы. Поразительно, как быстро в нем просыпается эта полоумная бережность, словно она любимый ребенок, которого просто на время деликатно выпроводили из родительской спальни, чтобы моральную травму не нанести. — Да, — сипло каркает Миха и улыбается абсолютно поехавшими глазами. — В следующий раз просто попроси, ладно? Не надо фаер-шоу и цыганочку с выходом устраивать, Миш, — хмыкает Андрей, разлепляясь с ним. — Ладно, — покладисто говорит Миха и смотрит, будто ждет инструкций. — А ты? — уточняет Андрей, скашивая взгляд на ширинку Михи. — Не-а, — безмятежно отвечает тот и чешет затылок. — И так хорошо, Андрюш, — с внезапной застенчивостью добавляет он своим наждачным голосом, и эта беда какая-то, как он завтра говорить вообще собирается. У Андрея ведь встанет на первых же его словах, чисто от воспоминаний и от понимания того, почему у Михи такой интересный голос. — Эт. Андрюх, — Миха вдруг цепко хватает его за плечо. — Ты ж не сказал. Прощаешь же? — требовательно произносит он, испытующе заглядывая в глаза. Андрей только вздыхает и улыбается — Миха, блин, да что ж ты неумный такой? То от диалога отмахивается, как от чумного — зачем ты это вслух, Андрюх, давай лучше угрюмой пантомимой «Угадай, что у меня случилось», — то здрасьте, ртом скажи, проясним ситуацию прям до последней буквы, лады? — Мих. Да. Да. — Спасибо, — Миха бодается по-телячьи, жмется лбом к плечу, и Андрея снова кроет от того, как сильно у него иноходит именно от этого Михи — такого, который бестолково тыкался губами ему в рот на охуенном ковре на репточке и сам не понимал, что с ним происходит, не знал, как это все выразить. Этот Миха заматерел, погрубел, стал жестче и нетерпимее, уже соображает, чего хочет, но самое поганое — после череды клинических уверился в своем бессмертии, и теперь берегов вообще не видит. От такого Михи тоже иноходит. Андрей сильно подозревает, что ему просто и без изъебов нужен любой Миха — и целиком.***
Ловушка Михи — это то, что он тоже как белая ночь в тёмные времена, с поправкой на то, что он сам и есть тёмные времена. Сам себе тьма и маяк в ней. И чем злее сгущается его мрак, тем ярче чувствуется его же свет. Чем чаще, больнее и тяжелее он скатывается в срывы и чем поганее ведет себя в приходах, тем острее пробирает от его хороших периодов, тем ценнее, бесценнее даже редкие недели (обычно дни) нормальности. Когда Миха в себе, Андрею кажется, что он пропадает в Михе даже больше, чем в юности — за все его трезвые улыбки, ровные повадки, безмятежные взгляды и локти без свежих синяков. За сумасшедший хохот и идиотские кривления на камеру, за тупые шутки, от которых неловко всем, кроме них двоих. За споры до глубокого вечера на репточках — Миха азартно бушует, требует другой текст на свою мелодию, Андрюха, ну сам не слышишь, какое ружьё, тут надо лирику, ё-моё! Андрея так забирает от этого родного, кипучего, активного Михи, который снова горит музлом и группой, а не сгорает в огне саморазрушения, что он готов принести ему в зубах еще сто и один текст, а не просто «Забытые ботинки». Кстати, Миха, конечно, прав оказался — а для «Ружья» нашлась своя музыка. Идею с медведем-оборотнем, настигшую Андрея на Алтае, он всё-таки докрутил — дал ей настояться и отлежаться, чтобы потом получилась очередная молитва за Мишку. Чтобы как-то сбить градус зашкаливающей пронзительности, Андрей буквально в последний день притаскивает на студию «Мертвого анархиста» — просто поржать и уравновесить, засвидетельствовать, что Миху он видит и таким, и таким: и трагическим, задумчивым, обреченным, никем не понятым, мятущимся человеком, запертым в чужой шкуре, и разбитным, мощным, лихим, харизматичным панком-анархистом, топорно прущим к простым радостям. Такой Миха после очередной репетиции просто касается Андрея невесомо между лопаток — и Андрея прошивает пониманием. И даже то, что Миха бормочет ему в губы, пока Андрей зажимает его на продавленном диване — «Слушай, а классно Реник выдал вступление к «Мой характер», чё, оставим, мож?» — не портит момент, а делает его в тысячу раз лучше, потому что это Миха, на сто процентов. Миха, который всегда думает о музыке и о том, как сделать их с Андреем мир еще круче. — Давай, — выдыхает Андрей, кусая его в горло. — Давай, давай, давай, Ми-их, — он согласится сейчас на что угодно, только бы Миха думал об альбоме и музыке, а не о том, как улизнуть и вмазаться. Пиздец, как это всё дорого Андрею — нездорово, наверное, где-то неправильно, но теперь банальные, очевидные раньше вещи кажутся чем-то невероятным, ебаным чудом света. Они теперь ценятся по грабительскому курсу, инфляция просто чудовищная, +100 к прежней стоимости. Потому что потом неизменно наступает полный пиздец, Миха скатывается на такое дно, что там даже слепые рыбы не плавают, никакая сейсморазведка с пневмопушками не добивает. Гастрольный тур в поддержку «Жаль, нет ружья» растягивается с сентября по декабрь — почти 60 городов, и Андрей довольно быстро приспосабливается к тому, что нихера нельзя прогнозировать. Непредсказуемость — их новая стабильность, с Михой так было и раньше, но никогда на постоянке. Мир вокруг тоже каждый день стоит с битой за углом и ждет, пока ты завернешь — Андрей, конечно, не боксёр, но уходить от ударов тоже давно натаскан. Страшные новости тоже превращаются в обыденность, дефолтную часть будней. Они все одомашнивают ужас, учат его давать лапу и приносить тапочки, чешут за подранным ухом, только чтобы не ебнуться от того, что у тебя в квартире живёт зверь, способный загрызть тебя во сне. О взрыве РОВД в Грозном нечетко кряхтит радио в гастрольном автобусе: сквозь шипение и помехи белого шума они узнаю о гибели 25 человек. Миха выходит из автобуса на остановке, курит и трет опухшее со сна лицо. — Пиздец, — глубокомысленно говорит он трезвым голосом и смотрит тяжелым трезвым взглядом. Пиздец, конечно, но Андрей просто очень рад, что Миха стоит тут в розовых тапках и хочет есть. Взрыв «Макдональдса» в Москве, теракты на рынках Владикавказа и Астрахани, самоподрывы на центральных площадях разных городов, автобусы, въезжающие в толпу людей, захваты самолетов — можно, даже не включая телевизор, с никому не нужной точностью предположить, что сегодня снова где-то произошла очередная катастрофа. Они еще в 2000-м, когда Миху колошматило чётким ощущением наползающей смуты и Кали-юги, для «КИНОпроб» выбрали именно «Следи за собой», уступив «НАИВу» даже сакральную «Маму-анархию». Ночью над нами пролетел самолёт Завтра он упадёт в океан Погибнут все пассажиры Завтра где-то, кто знает где Война, эпидемия, снежный буран Космоса чёрные дыры Андрей тогда подумал, что Миха как всегда преувеличивает и нагнетает — и с Навьим солнцем, и с выбором песни Цоя для трибьюта. Миха приуменьшал. Всё-то он знает лучше всех, умница обреченная. О захвате Дубровки и трагедии с «Норд-Остом» узнают в убогом кафе с липкими столами и пластиковыми ублюдскими салфетками, некогда бывшими белыми. 916 человек находятся в здании, — четко и профессионально рапортует ведущая в кадре новостей. Нераздуплившийся со сна Миха сидит спиной к телевизору и уплетает оливье. Жрёт — значит, не вмазанный, — отупело думает Андрей. Хороший день для Андрея. Пиздец. *** После Нового года они снова запрягают и снимаются с места — пора чесать по СНГ и бывшим советским республикам. Иногда их заносит заземлиться в Москву, и в феврале Гордей убалтывает их сняться в тупом проекте «Бойцовский клуб». Когда Андрей узнает, кто будет их соперниками — сраная группа На-На! — то ржет аж со слёз. Перед глазами тут же Миха, полезший в драку в «Полигоне», когда какой-то мутный тип, с которым он собирался поставиться в сортире, сравнил Андрея с Лёвкиным и предложил ему к Барри Алибасову пойти. Пиздец, как давно это было — в прошлой жизни. Для Михи точно — пару жизней назад, если каждую клиничку считать за новую инкарнацию. Сейчас бы Миха вряд ли так впрягся за Андрея — не потому, что ему всё равно. А потому что он теперь за себя-то постоять не может — в прямом смысле слова. Какое там за другого. Он летит-летит-летит по спирали, упоенно разъебывается обо все подряд, не собирается тормозить или хотя бы смягчать падение. Впереди земля, и Миха без парашюта намерен так классно размозжить себе башку и переломать нахуй все кости, чтобы в этот раз точно не откачали. До тридцатки остается всего несколько месяцев, счетчик Миши тикает как подорванный. В апреле Андрей впервые за 14 лет просит себе отдельный номер. Быть с Михой сейчас — это сидеть, привязанным к электрическому стулу в партере, на котором для тебя разыгрывают моноспектакль, в конце которого актёр выстрелит себе в лицо из не реквизитного пистолета. Факт такой: иногда даже у самых сильных людей заканчиваются силы, а Андрею собственная крыша дорога на месте как память юности. Он Мишу любит как часть себя, которая вылезла из-под ребер и пошла бесноваться зачем-то, но и остальную часть себя он тоже любит. И он больше не может ночь напролёт слушать, как Миха орет на невидимых демонов, пытается вырвать из-под кожи насекомых, которых там нет, бьет зеркала, позволяя Андрею аккуратно вынимать осколки, блюет на подушку, разносит номер и швыряется мебелью в гоблина, сидящего на кровати Андрея. Андрею нужна эта ебаная передышка. Иди, Шура, пост сдал — пост принял. Вечный дежурный на боевом посту Андрей Князев берет первый за почти 15 лет выходной и идёт в самоволку. В мае, в поезде, едущем из никуда в ниоткуда (похмельный Андрей спросит на выходе из вагона у проводницы, какой это город, чем умудрится улыбнуть даже эту бесконечно заебанную бесформенную мадам, затянутую в казенную форму), случается очередной прозаический пиздец. Андрей стоит в коридоре и уговаривает себя зайти в купе — оттуда доносятся звуки потасовки, мат и глухие смазанные удары. Когда Андрей уходил в вагон-ресторан, в купе оставались Миха и Балу — Шура никогда бы, да? Не могу, — с оторопью думает Андрей, гоняя мысль на повторе. — Не могу. Не хочу. Не полезу. Нет сил. Господи. Чё ты с нами делаешь, Миша. Хочется сесть на пыльный выцветший половик и схватиться за голову, бессильно раскачиваясь в такт движению поезда. — Миша, блядь, угомонись, не дам, сказал! — приглушенный крик Балу доносится из-за двери. Андрей сглатывает ком и идёт курить. В тамбуре стоит мужик в матроске, курит и тупо смотрит в окно. Андрей не в настроении общаться и хочет было пройти в следующий вагон, но тут мужик поворачивается к нему, оценивает прикид Андрея и говорит: — О, музыканты, да? Я слышал, соседи говорили, питерские рокеры едут с нами. — Ага, — неохотно отзывается Андрей, вынужденно прикуривая, раз его уже вовлекли в диалог. — А я друга похоронил вчера. Домой еду, — без предисловий сообщает мужик безвкусным голосом. Андрею в глаза попадает дым — щиплет, — и он пытается проморгаться. Когда-то давно у их соседки по лестничной площадке умер муж и она рассказывала об этом всем подряд — прохожим на улице, продавцам в магазине, дворникам, Скорой, которая приезжала на их этаж в другие квартиры. Андрей думал, что бабулька просто чокнулась — ну, кто будет делиться таким с посторонними? Оказывается, это довольно распространенная штука. Когда у людей такое горе, что молчать о нём физически невозможно: ты не думаешь о правилах и приличиях, тебе надо выболтать его, хоть немного, стравить, как лишний воздух из шин, чтобы перестало так невыносимо распирать изнутри, угрожая порвать тебя в лохмотья. Видимо, у людей бывает такая боль, о которой хочется орать до саднящей глотки. Такая потеря, что о ней только выть во всеуслышанье, иначе она тебя сожрет заживо. Андрею попроще, он музыкант — свои беды он рифмует, а потом слушает, как их орёт вся страна. — Сочувствую, — искренне произносит он, затягиваясь. — Чечня? — потоки «двухсотых» из Чечни уже стали гораздо меньше, но мужик выглядит как околовоенный, даром что под сорокет на вскидку. — Афган. Андрей непонимающе хмурится — Афган давно отгорел и остыл, как раз войска выводили, когда Андрей только-только с Михой познакомился. — Вместе мы с ним. Служили. И Джульбар прошли, и Зардевское ущелье. Бог миловал, по контузии уволили нас до Хоста, оттуда бы точно не вернулись, — он усмехается невесело и зачинает новую сигарету от бычка. — Дрянь эта повсюду там, пуштуны пятилеткам ее даже, — мужик хрипит, щелкает суставами пальцами. — Колька тоже вот. Приобщился к «чёрному». Сука, — так он отчаянно-зло это вываливает, что Андрею кажется, будто он сейчас завоет на тусклую тамбурную лампочку в отсутствии луны. Андрею и самому будто под дых въехали скинхэдовским ботинком. — На гражданке пока пробухались пару лет, пока сообразили, что за страна теперь вокруг, пока что — я не замечал даже. А он совсем. Поначалу думал, пусть, легче ему так, я если б мог — сам бы тоже, лишь бы не помнить. А Колян увяз, мы ж не знали там тогда. Никто не знал. Ну думали, покрепче травки просто. Какая разница, мы всё равно покойники. А оно вон как. На сигарете Андрея образовывается столбик пепла — он забывает подносить ее ко рту. В голове бешено щелкает счётчик: если этот Колька подсел к концу Афгана, то это, ну год 1986-й, например. Похоронил мужик его на днях. Блядь, цифры, как считать-то, мысленный столбик — три пишем, два в уме. Цифры в нетрезвой голове Андрея разбредаются. 2003 минус 1986. Сколько, Колька? 17 лет, кажется. Для человека на системе — охуительный долгожитель. — Сколько ему было? — спрашивает Андрей, просто чтобы проявить участие, которое этому бедному, суровому, но такому потерянному в своем горе мужику сейчас так необходимо. — До сорока не дожил даже. Блядь, я бы эту дрянь поганую, сжег бы вместе с ними всеми, с лица земли нахуй, мы ж с ним с училища, — мужик точно сейчас рухнет на пол и зарыдает, и Андрей не знает, как выбраться из этой ситуации. Но тут тамбурная дверь дергается, на пороге появляется взъерошенный Яха. — Андрюх, — серьезно говорит он. — На пару сек. Балу там. Помочь надо. Андрей давит окурок в жестяной пепельнице, кивает неловко мужику и идет следом за Яшей. Растрепанный всклокоченный и обессиленно-злой Балу топчется у входа в купе. — Чё там? — спрашивает Андрей быстро и по делу. — Да заначку я его выбросил. Его Благородие не оценили. Спрятал, блядь. А я еще думаю, чё он эту мышь плюшевую с собой в тур потащил. Тайник у него там, сука, кладоискатель херов, — сплевывает Балу, потирая запястье. — Махаться полез, чудовище. — Ясно, — Андрей утирает лицо ладонью, собираясь с мыслями. — Всё выбросил, Шур? — Нет, конечно, — ровно говорит Балу и смотрит на Андрея как сообщник. Группа лиц по предварительному сговору пытается не дать общему на двоих любимому человеку свернуть себе дурную башку. — Ясно, — снова подытоживает Андрей. — Иди давай. Княжь. Я больше не могу, — Балу качает головой и поднимает руки вверх. — Да, Шур. Конечно. Спасибо, — Андрей хлопает его по плечу, берет глубокий вдох, дергает дверь в сторону, шагает внутрь и закрывает за собой. Миха сидит на полу, привалившись спиной к полке, и раскачивается невменозно — прямо как Андрей недавно мечтал сам. Следов критического урона на нем не обнаруживается — все-таки Шура действительно не может злиться на него до крови, — но все равно выглядит Миха так, что Андрей забывает, что у него самоволка, что у него нет сил, что он спёкся. С Мишей ведь как: Андрей тащит его до самой последней черты — а потом еще немножко. — Мих, — зовет он, падая рядом на пол и сгребая его за плечи. Утыкается губами в грязные волосы и чувствует, как печёт под горлом. Страшная фраза «Я друга похоронил» трассирует в голове разрывными пулями. Неизвестный Колька просидел на системе 17 лет. Если это средний срок годности героинового наркомана, то Миха, севший году в 1996-м, натаскивает Андрея, чтобы к 2013 он тоже разучил эту фразу. Чтобы она у него от зубов отлетала в любой момент, для любого слушателя, который не успеет скрыться от этой непрошенной искренности. Я друга вчера похоронил. Не, это не фраза, это Хиросима ёбаная. — Мих, пожалуйста. Давай тормозить, — Андрей покачивает его в руках, как ребенка, а Миха уже давно отлетел и только слюнявит ему футболку. Андрей понимает, что с одинаковой вероятностью может пришибить его — и голыми руками свернуть шею любому, кто попытается навредить ему. Эта мысль — холодная и независимая, с нашатырной ясностью, — даже не ужасает Андрея. — Нормально, Мих. Тут только я. Проскочим, да? — шепчет он ему в макушку и прикрывает глаза. *** Проскакивают. В июне Миха подшивается. Ходит безжизненным кадавром, ничего не хочет, ничему не радуется — пустая тусклая оболочка, — но Андрей знает, что просто должно пройти время, нужно переждать, и всё наладится. Почти сразу же они впрягаются в большой проект — инвестируют в собственный рок-клуб и открывают «Старый дом». Площадка пока еще голая и необжитая, почти как Миха, но Андрей сам разрисует её, щедро плеснет красками, выпишет свои лучшие сюжеты по стенам, размалюет любимыми сказками — и Миху, и помещение. Административно-бытовая волокита встряхивает Миху понемногу — он разгорается медленно, но верно, проявляется крохи интереса к организации, предлагает первые мероприятия. К июлю он уже более-менее может сойти за тень человека, хотя в поезде до Москвы, куда они едут на «Крылья», он сживает со свету проводницу, соседей, Ренегата и Гордея. Он омерзительно себя чувствует и твердо намерен поделиться своим настроением со всеми, до кого дотянется. На сам фестиваль они притаскиваются уставшими и вымотанными, но сцена как всегда творит чудеса — даже Миха оживает, как к гальванической батарее прикрученный. Андрей ловит уже подзабытый кайф от энергетики, шарашащей от Михи, и от того, как они запитывают друг друга, просто находясь в одной орбите. Грохот, раздавшийся посреди «Гимна шута», царапает восприятие, но Андрей решает, что где-то ебнулся рекламный щит. Песню допевают до конца — искренне прошу, смейтесь надо мной. Если это вам поможет. После второго разряда грохота становится понятно, что не могут рекламные щиты падать, как яблоки по осени, но шоу должно продолжаться, и Андрей бодро доводит сет до конца, умудряясь в процессе заводить еще и Миху, как постоянно глохнущий мотор. О том, что прямо во время их шутовской вакханалии у входа на фестиваль произошел теракт, Андрей узнает сразу после окончания выступления, едва сойдя со сцены. Во рту появляется кислый металлический привкус, а внутри все каменеет. Мышцы слушаются плохо. Начинается паника, трезвонят взбесившиеся телефоны, кто-то кричит, кто-то дергает его за руку, на аэродроме начинается давка, суета и неразбериха. За всем этим Андрей наблюдает словно со стороны. Он не понимает. В смысле — теракт? Теракт — это то, что по телевизору. То, к чему их приучили в новостях. То, о чем невнятно шипит барахлящее радио в автобусе. Как это — теракт у него под носом, прямо во время его песни? Что происходит? Как это возможно — такое и с ними? Где Миха, блядь? Где все? Почему-то к журналистам первым приходится идти именно ему: кто-то должен выйти к прессе и назвать все своими именами, первым произнести это убийственно обезнадёживающее слово. Андрей не очень понимает, почему он, почему выпадает ему, хотя за сценой еще толпа музыкантов из других групп. Там и «Звери», и «Разные люди», и «Чиж», и «Крематорий» и еще десяток имен прямиком из чартовой дюжины «Нашего радио». А ты иди, Андрей. С каждого — по способностям. Кто, как не ты, умеешь заговаривать буйных и княжить еще и экстренную ситуацию. Семья, блядь. Единый организм. На пытку журналистами, держать ответ за то, о чем он и понятия не имеет, Андрей выходит в пустынном одиночестве. Хотел быть солистом — солируй, хули. Микрофоны, направленные на Андрея, почему-то напоминают штыки, будто его солдаты противника окружили. Андрей прокашливается, собирается, складывает перед собой руки и начинает отбиваться. Пустота на соседних стульях слева и справа наваливается грузным боком – Миха, блядь. Миха. Сука, ну хоть раз в жизни, а, когда так нужен. Двое против всех — ну ты и сказочник, Андрей. Миха объявляется почти под полночь. Ключей от свежей квартиры Андрея у него пока нет, поэтому он просто мусолит звонок. Андрей смотрит в глазок и прислоняется лбом к дерматиновой обивке, несколько секунд на полном серьезе раздумывая, открывать или нет. Честно говоря, ни сил, ни желания видеть Миху у него сейчас нет, но с него же станется устроить сидячую забастовку на пороге или начать горлопанить, привлекая внимание соседей. — Андрюх! — в дверь прилетает нетерпеливый удар ногой, подтверждая подозрения Андрея. Он вздыхает и проворачивает замок. — Привет, — серьезно говорит Миха, упираясь рукой в откос, а потом смотрит внимательно Андрею в лицо и констатирует: — Пиздец. — Миш, — устало просит Андрей. — Можно не сегодня? Я чёт замахался немного. Миха смотрит упрямо и виновато, и Андрей с тоской понимает, что в этом своем состоянии Миха пойдет до победного, ни шагу назад. — Да бля, — он взмахивает рукой, отступая. — Ну заходи. Только по-быстрому, ладно? Я правда очень устал. Миха затаскивается внутрь, задевает Андрея плечом, по-хозяйски разувается, бросает куртку на тумбочку и идет к Андрею на кухню. — В одного? — хмыкает он, замечая бутылку коньяка на столе. Хочется вмазать едкое — да, как и пресс-конференцию после, блядь, теракта на нашем выступлении, всё в одного, — но у Андрея реально нет сил. Спорить, ругаться, доказывать, требовать, объяснять. Лидер группы, твою мать. Все тебе покоя не дает, что я на себя одеяло тяну — чё ж слился так технично, когда такая возможность проявить свои лидерские таланты нарисовалась? Сплотить вокруг себя в кризисный момент, не, неинтересно? Или как на сцене скакать, то я тебя затмеваю, а как дерьмо загребать — так твоя минута славы, Андрюш? Все это злое и обиженное толпится у горла, но на выходе сплавляется в одну только беспомощную мысль: как ты мог меня кинуть, Мих? Ладно, концерты проебывает иногда. Ладно, слово нихуя не держит. Ладно, опаляет несправедливым «Тебе-то какое дело?». Ладно, номера громит, на поезда опаздывает, паспорта теряет — ладно, ладно, ладно. Ладно, парни растворились — тоже не самое приятное открытие, но с них спроса такого нет. Мих, ну ты-то, ты как вообще мог? — Ну чё у тебя там, Мих? — Андрей падает на табуретку и прикуривает. Миха топчется, заполоняя собой все пространство кухни — спасибо, хоть сайру не притащил на этот раз, а то бы Андрей точно умом повредился от несвоевременных воспоминаний о прошлой и такой беспечной отсюда жизни, когда у них все только начиналось и было так безгранично, охуительно, неоправданно классно с дурацкой верой в то, что все теперь будет хорошо, отныне и навсегда. — Я эт. Извиниться хотел. Андрюх, — Миха выжимает из себя слова, как из забытого в тазу белья. Ему тоже непросто: подшивка всегда забирает у него и те зачатки понятного построения предложений, которыми он располагает при хорошей жизни. — Прости меня, Андрюш, а? — Давай сегодня по короткой программе, лады? — Андрей хлебает коньяк из бутылки, морщится и ставит на стол. — Я заебался. Уж извини, чесать тебе членом глотку, чтоб тебе полегчало, не в настроении. Так что — прощаю. Всё? Миха вздрагивает, как от удара — забывает иногда, каким резким и беспощадным Андрей может быть с другими. Не знал, что таким Андрей, оказывается, может быть и с ним. Андрей тоже не знал, что Миха его может кинуть в такой ситуации, и за это рушащееся последние годы доверие, за неумолимо и неотвратимо запаляемые мосты, за бесконечное ощущение беды, дышащей в затылок, за то, что любимая мышь Андрея уже даже не кричит пронзительно в ужасе, а просто крыльями голову пытается укрыть от случайных равнодушных ударов — за это всё Андрей сейчас просто не может беречь Миху. Никогда не думал, что этот момент настанет, но вот он, пожалуйста — в декорациях свежего малогабаритного евроремонта, с початой бутылкой коньяка, Михой в паршивом настроении после подвязки. — Я не понял ничего сначала, Андрюх. Ломанулся куда-то, сам не понял, нужно было что-то делать, не знаю. Мозг совсем того, понимаешь? Колёса эти. Я последний месяц как через туман. Выступление ж даже толком не помню. Андрюх, ну ты чё, я же… бля, — Миха рвется к нему со старта, будто не может уже стоять на месте, подходит вплотную и сгребает по-медвежьи, утыкая лицом себе в живот. Андрей только и успевает сигарету отвести. — Ёлки, я бы никогда, ну. Чтобы ты один это всё. Просто вынесло волной, там окружили уже, журналюги эти сраные, Гордей меня утащил через толпу. Мож, боялся, что я спиздану чё не то, хуй знает, Андрюш, веришь? Блядь, Андрюш, скажи, что веришь, — требует он, пытаясь оттянуть голову Андрея за волосы и заставить посмотреть себе в глаза. Андрей столько раз говорил — верю — и столько раз действительно верил, что сейчас ни за что не поднимет на него взгляд. Врать Михе он никогда не умел. — Меня в машину запихнули, как мешок с дерьмом, бля. Я даже не знал, что тебя потащат отдуваться. Там же народу дохуя было, чё тебя-то понесло, блин, я если бы только знал, что нам придется — я бы первый пошел, знаешь ведь, Андрюш, прости, прости меня, ладно? Я правда не знал, — Миха врубает свою бормотуху и, кажется, искренне верит в каждое свое слово. — Не могу, — выдаёт Андрей не своим голосом, чувствуя, как с треском расходятся все наскоро накиданные швы, только бы продержаться на пресс-конференции. Весь ужас случившегося обваливается на него, как те башни-близнецы, которые взорвали пару лет назад. Паника, перенапряжение, страх, обида, непонимание, усталость, шок откатом вытаскивают из него хребет, как меч из ножен, и расплетают все мышцы на войлок. Андрей обмякает на табурете, наваливается на Миху и впечатывается лицом ему в живот. Впервые, кажется, в жизни Миха смог проявить настоящую заботу, а Андрей уже нихуя не знает, может ли ее принять. Миха вздрагивает, стоит в нерешительности, а потом аккуратно кладет свои огромные ладони Андрею на уши. Ого, — бездумно подмечает Андрей. Вот оно, оказывается, что. Вот оно — как. Миха гладит его большими пальцами по вискам и куда дотянется, и это просто, блядь, нечестно, как стремительно Андрея отпускает всё дерьмо. Миха выпотрошил почти все неприкосновенные запасы безусловного доверия, кинул в самый тяжелый момент, подводил тысячу и один раз, Шехерезада сраная, но именно под его руками Андрей сейчас чувствует себя в безопасности и покое даже посреди этой самой темной ночи. Так невъебенно жалко того, что они проёбывают — каждый день, как будто у них суточная норма проёба есть, личный план смены. Все хорошее, нежное, первое, умопомрачительное, безусловное, безоговорочное, хрупкое, но такое крепкое, что экскаваторами не расцепишь. Самая охуенная на свете сказка. Мир, который придумали вместе, который Андрей создал, чтобы Михе было, где жить и где укрыться. Мих, мы же еще не все? Мих, мы же еще пободаемся, а? Андрей отпускает сигарету в пепельницу и на автомате обнимает Миху за талию. Даже если и так. Даже если этот незнакомый Колька может служить ориентиром. Даже если Миха не сможет, и Андрей проебется, и Навье солнце все-таки взорвется. Даже если и так, то летом 2013-го, когда кто-то из собравшихся скажет — Дайте слово Андрею, — Андрей точно будет знать, что сказать. Миха — это мои лучшие годы. Все до одного.
