14
27 июля 2023 г., 11:08
***
После того, как Чжэхань каким-то чудесным образом отправил Цзюню открытку с оккупированной территории, работать математику стало гораздо легче. Это послание сумело поддержать между ними тонкую, но всё ещё очень крепкую нить связи. В жизни вновь появился смысл, апатия отступила, а цель оформилась окончательно и стала казаться более реалистичной: во что бы то ни стало, Цзюнь должен был сделать всё возможное, чтобы приблизить момент победы, и чтобы они с Чжэханем наконец вздохнули свободно. Чтобы зажили долгой, счастливой и беззаботной жизнью. И пусть это была лишь одна единственная весточка от Чжэханя за несколько лет вынужденного молчания, Цзюню и того было достаточно. Ведь именно эта весточка была в состоянии подарить Цзюню любовь самого нужного человека на многие годы вперёд. Японцы тем временем были, по факту, в мире с коммунистами. А потому, работы по шифрованию заметно прибавилось. Цзюнь успешно создавал всё новые шифры для обеспечения секретности операций, и теперь процесс проходил гладко и качественно: так, как это было раньше, до того, как Цзюнь окончательно растерял всякую работоспособность. Это не могло не радовать. Всё Цзюню удавалось решить, и лишь один вопрос, на который он никак не мог найти ответа, очень заботил математика. А именно, откуда тогда всё же поступил тот загадочный звонок? Кем был тот человек, который помог им с Чжэханем, пусть и через километры, но всё же… Воссоединиться? Первое время Цзюнь, конечно, не задумывался об этом. В эйфории после получения открытки он поначалу никак не мог на неё насмотреться, не желая выпускать из рук. Но когда волна в сердце немного улеглась, а карточка отправилась на своё законное место, в ящик с остальными письмами Чжэханя, Цзюнь невольно начал размышлять о причине свалившегося на его голову счастья. И логичного объяснения найти так и не удалось. Ведь передать что-то с оккупированной территории было не так-то просто. Значит, был кто-то, кто посодействовал случившемуся: на свой страх и риск забрал у Чжэханя открытку, будучи в Бирме, потом поехал в Китай, позвонил Цзюню, оставил газету в кафе, и… Скрылся. Но, так или иначе, кем бы тот человек ни являлся, Цзюнь был искренне благодарен ему. Японцы же, в свою очередь, не давали математику расслабиться и впасть в отвлечённые раздумья. Они захватили Лоян и Чжэнчжоу, две стратегически важных точки. А после продолжили двигаться в южном направлении, чему, как они, очевидно, и планировали, поспособствовало их перемирие с коммунистами. Но Гоминьдан тоже нашёл, чем ответить: много сил было потрачено на подготовку операции в Юньнани, которая была проведена весьма успешно, благодаря полученным с помощью YELLOW сведениям. Кроме того, вскоре стало известно, что китайцам удалось пересечь границу с Бирмой. И это давало некоторую надежду на освобождение страны от японцев, что не могло не взбудоражить Цзюня. Ведь, в случае вытеснения с бирманской земли оккупантов, опасность бы перестала нависать над Чжэханем так явно. Во многом в проведении военных действий помогали американцы, а потом в войну пообещал вступить и СССР. Японцы запаниковали, стараясь убежать на север. Ситуация в целом улучшалась, и, спустя некоторое время, оккупанты прекратили вообще какие-либо активные действия. Их поражение становилось неизбежным. Гоминьдан, как и коммунисты, теперь больше были озабочены установлением своей власти в стране. Но, всё же, после капитуляции Японии в сентябре некоторое промедление с обеих сторон произошло. И Гоминьдану, и коммунистам, нужно было хоть немного отойти от столь изнурительной войны, что шла около восьми лет. А также, им предстояло осознать своё нынешнее положение в Китае: проанализировать все свои сильные и слабые стороны, чтобы полностью обезоружить противника, теперь другого, и объединить Китай под своим правлением. Цзюню же, на самом деле, совсем не хотелось думать о том, что, хоть война с японцами и подошла к концу, для него самого ещё не закончилось ничего. Ощущалось, что страна вот-вот сгорит в пламени гражданской войны, которая, возможно, в чём-то была даже страшнее. Но пока Цзюню было дозволено наслаждаться кратким мигом спокойствия, он это с радостью делал. После того, как получилось одолеть японцев, штаб расформировали. Математик медленно собирал вещи в большой чемодан: он впервые за столько времени покидал Чунцин. Теперь он собирался в Нанкин. В то место, где он, когда-то, преподавал в университете. И это казалось чем-то из другой жизни. Немудрено: прошло так много времени… Ему теперь вот-вот исполнится сорок, а тогда было чуть больше тридцати. А ещё, Цзюнь уже, наверное, разучился применять математику для мирных целей, не направленных на войну. Но он бы хотел вспомнить и научиться, пусть болезненный опыт войны и не уходит из сердца так просто. — Интересно, а как… Нанкин изменился за время японской оккупации? — Цзюнь аккуратно укладывал сложенную рубашку в чемодан, чтобы не помять, — остались ли там хоть какие-то знакомые места? А университет? Цел ли он вообще… Мысли роились в голове, не принимая какой-то единой формы, а трепетное ожидание встречи с прошлым перемежалось с необузданным ужасом. А что, если там не осталось… Ничего? И Цзюнь буквально едет в руины? Он тяжело вздыхает, пытаясь отогнать пессимистичные предположения, как вдруг сзади слышится какое-то движение. Кто-то стучится в дверь. Одновременно и громко, даже отчаянно, и тихо, будто бы боязливо. Цзюнь хмурится: кто бы это мог быть? Ведь он никого не ждёт. — Это я, Цзюнь-Цзюнь. Откроешь? — звучит из-за двери еле слышно, но Цзюнь узнает этот голос из тысячи. Руки безвольно опускаются от удивления. Сложенная в ровный квадрат рубашка тут же падает на пол, а рукава её разлетаются в разные стороны. Это настолько невероятно, что Цзюнь даже не верит. И, в то же время, это так просто и даже в какой-то мере банально: Чжэхань стучится к математику в кабинет, будто бы и не уходил никуда, будто бы и не уезжал вовсе. Но ведь так оно и было: в мыслях Чжэхань был рядом с Цзюнем всегда. — А-Хань… — Цзюнь распахивает дверь, и в носу тут же начинает щипать от накативших чувств, от радости долгожданной встречи. Дождался. Чжэхань действительно стоит перед Цзюнем, всё такой же: с самой тёплой улыбкой на губах и с самым лучистым светом в карих глазах. И пусть лицо переводчика выдавало усталость и измученность, слегка преобразилось, стало старше и тяжелее, оно всё ещё было таким, каким Цзюнь его успел запомнить и полюбить. Они оба изменились, но то, что пережили вместе, сделало их неделимыми. — Это правда ты… С возвращением, А-Хань, — Цзюнь осторожно протягивает руку к щеке Чжэханя, но пока боится коснуться: точно тот может рассыпаться песком, обернуться несуществующим видением. — Я, Цзюнь-Цзюнь… Это я… Наконец тебя увидел, — Чжэхань сам берёт руку Цзюня в свою и уверенно подносит к своему лицу. И тут же блаженно прикрывает глаза, растворяясь в ласке. Это касание обжигает, и Цзюнь едва ли сдерживает тихий вздох. А потому спешит завести Чжэханя внутрь кабинета. — Пойдём, А-Хань… Не будем стоять здесь, — Цзюнь разрушает магический момент единения, — нам есть, о чём… Поговорить с тобой. — Да, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань сразу возвращается в реальность, заходит в комнату и указывает пальцем на разложенные вещи, — а это что? — Вообще… — Цзюнь чешет затылок, — я собираюсь уехать, А-Хань. Покинуть штаб. Нас расформировали. — Вот как, — кивает Чжэхань, — да, война наконец закончилась, как бы ни поразительно было это говорить… Но это правда. И куда ты хочешь отправиться? — Обратно в Нанкин. Там моя квартира и моё предыдущее место работы, А-Хань. Я преподавал в университете, — Цзюнь объясняет всё на одном дыхании, а потом вдруг предлагает, — поедем со мной? Чжэхань на секунду застывает. — Ты, конечно, можешь ехать к себе, А-Хань, — спешит заверить Цзюнь, — но я просто… Хочу побыть с тобой подольше после расставания, и… Почему-то вспомнилось: — В какой провинции ты бы хотел жить, А-Хань? — В любой, Цзюнь-Цзюнь. Лишь бы с тобой и под мирным небом. Чжэхань не медлит с ответом: — Поехали, Цзюнь-Цзюнь, — переводчик вмиг прерывает Цзюня, — но ведь путь из Чунцина в Нанкин довольно долгий, не так ли? Нам предстоит трудная дорога. — Не впервой, А-Хань, — мягко улыбается Цзюнь, — а пока будем добираться, успеем поделиться друг с другом тем, что с нами случилось за эти несколько лет. Расскажешь мне о Бирме. Чжэхань согласно кивает. — Подожди, пока я дособираю вещи, ладно? Твоё же всё в камере хранения? — Да, Цзюнь-Цзюнь. Ты пока заканчивай тут, а я возьму свой чемодан и буду ждать тебя в коридоре. Когда все подготовления были завершены, они направились в Нанкин. Чжэхань рассказывал о Бирме и её контрастах: о живописной природе, соседствующей со страдающими от колонизации и оккупации людьми. Он, как и обещал, показал Цзюню заметки, написанные бирманским алфавитом. Цзюнь же в основном говорил об операциях, которые получилось провести благодаря его шифрам, и о всяких забавных неурядицах во время работы. О своей затяжной депрессии, болезни, а также напряжённой политической обстановке вокруг он старался умалчивать. Но, думается, Чжэхань и так всё понимал. Да и сам он наверняка пережил многое, пока был в Бирме. Просто они оба не хотели омрачать тот миг, которого ждали так долго. Цзюнь вдруг упомянул: — Кстати, А-Хань… Спасибо тебе за ту открытку. Я бережно храню её. Как и все остальные твои письма. — Не за что, Цзюнь-Цзюнь, — Чжэхань чуть коснулся ладони Цзюня, — я тоже храню все твои письма. А по поводу открытки… Я был обязан это сделать. Но за это ты должен благодарить не меня. Цзюнь сначала не понял, что Чжэхань имел в виду, и нахмурился. А потом осознал: конечно, Чжэхань же, в отличие от Цзюня, прекрасно знал, кто передал ту самую открытку в кафе. — Кто это был, А-Хань? Кто тебе помог? Я хотел бы поблагодарить этого человека, — рассудил Цзюнь. Чжэхань усмехнулся: — Думаешь, его так легко обнаружить? Я даже не знаю, где он сейчас, и вряд ли мы это узнаем. Но это был… Ли Дайкунь. Цзюню показалось, что он ослышался: — А? — Да, Цзюнь-Цзюнь. Это был он, — Чжэхань вздохнул, переводя дыхание и ныряя куда-то в глубины памяти, — его тоже отправили в Бирму, но ещё раньше, чем меня. Там мы с ним случайно встретились. Он попросил у меня прощения за то, что выстрелил тогда… Извинился за моё ранение. Сказал, что чувствует себя виноватым. Но у него не было другого выбора. — Вообще-то, тогда он целился в меня, — Цзюнь не упустил возможность пошутить, — почему же у меня прощения не попросил? — Я сказал ему примерно то же самое. Что, мол, зла на него не держу. За себя, по крайней мере. А вот то, что он хотел навредить тебе… — Чжэхань гневно насупился, — это меня расстраивает куда больше. — А-Хань… — И в итоге, — поспешил закончить Чжэхань, — я сказал ему просить прощения у тебя. Но он ответил, что с тобой точно не пересечётся, хоть его в скором времени и отправляют обратно в Китай. Инкогнито. А то, что он волею Небес встретил меня в Бирме… Уже чудо. Потому Дайкунь заявил, что выполнит любую мою просьбу, чтобы искупить вину. Но просить-то мне в целом было нечего… Чжэхань на секунду задумался, будто вновь ощущая всю пережитую тогда боль: — Кроме того, чтобы связаться с тобой. Чтобы ты знал, что я цел и невредим. И чтобы убедить тебя, что я… Не забыл. Цзюнь решительно ответил: — Я всегда знал, что ты ничего не забыл, А-Хань. Но лишь только переживал за твою жизнь и за твоё здоровье. Чжэхань благодарно кивнул и продолжил рассказ: — Тогда я и попытал удачу с этой открыткой, Цзюнь-Цзюнь. Попросил Дайкуня передать. Он, конечно, озадачился, но сказал, что постарается сделать всё так, чтобы его не раскрыли, и чтобы открытка дошла до адресата. Цзюнь полюбопытствовал: — Он не удивился такой просьбе? Чжэхань слегка прищурился: — Не знаю… Мне кажется, он что-то понял, ну… О нас. Но это уже и неважно. Главное, что всё получилось, и всё позади. Цзюнь согласился. После наступившей ненадолго тишины вдруг спросил: — Кстати, а где А-Е? Она же всегда рядом с тобой, — Цзюнь огляделся вокруг, будто бы девушка могла быть где-то рядом, — с ней всё в порядке? — Хочется верить, — Чжэхань поднял взгляд выше, что выдало в нём некое волнение, — миссия для нас обоих завершилась, война кончилась, но в Бирме мы с ней всё равно расстались. Она проводила меня до аэропорта, а сама решила остаться. — Почему? — По той же причине, по которой я приехал к тебе, Цзюнь-Цзюнь. Она там встретила человека, с которым хотела бы быть рядом. Цзюнь понимающе кивнул: война всех их раскидала по разным точкам на карте, но они, вопреки всему, шли навстречу судьбе. — Узнать бы ещё, где Ван Ибо и Сяо Чжань… — вдруг вспомнил о коллегах Цзюнь. — Единственное, что мы о них знаем, — это их поездка на Хайнань, — Чжэхань пожал плечами, — возможно, когда-нибудь мы и свидимся. — А, может, и нет, — закончил Цзюнь, понимая, что вероятность этой встречи ничуть не больше, чем вероятность встречи с Ли Дайкунем. — А, может, и нет, — задумчиво повторил за Цзюнем Чжэхань, — за эти несколько лет я понял, что… От жизни можно ожидать чего угодно. Сказав это, Чжэхань выразительно заглянул Цзюню в глаза: в них хотелось увидеть то, что должно было быть вечным и неизменным. И было. Первый свой день в Нанкине Цзюнь и Чжэхань провели за прогулками по району. К счастью и большому облегчению Цзюня, его опасения не оправдались. Дом математика уцелел, пусть и был когда-то задет снарядами, что было видно по внешнему виду здания. Да, сам город был очень сильно разрушен, но реконструкция велась активная. Люди вокруг улыбались и радовались, наслаждаясь мирной жизнью. И Цзюнь с Чжэханем не могли не проникнуться соответствующим настроением. Хотелось наконец позабыть обо всём плохом и просто жить дальше. Под вечер Цзюнь решил проверить свои кулинарные способности и приготовить ужин. В штабе они обычно питались в столовой, да и не сказать, что даже до войны у Цзюня получалось хорошо готовить. К тому же, продукты, особенно мясо, сейчас достать было довольно затруднительно. Но Чжэханя всё равно хотелось вкусно накормить. — Лапша с овощами и кусочками свинины, А-Хань, — пояснил Цзюнь, немного стыдливо показывая результат своей готовки. — Просто, но прямо по-домашнему! — заулыбался Чжэхань, — спасибо, Цзюнь-Цзюнь! — Приятного аппетита, А-Хань! — пожелал Цзюнь, раскладывая еду им по плошкам. Плотный ужин сморил и напомнил об усталости: вскоре оба уже спали на пока ещё холодной кровати, прижимаясь друг к другу и постепенно согреваясь. А вот на следующий день Чжэхань, перевернувшись на бок, спать не спешил. Немного помедлив, аккуратно взял Цзюня за руку. Цзюнь ответил тем, что сплёл пальцы. Тогда Чжэхань оставил ощутимый поцелуй Цзюню на шее. — А-Хань… — говорить ничего не хотелось: было так спокойно, так приятно, что Цзюнь просто-напросто не мог собрать мысли во что-то единое. Но говорить ничего и не надо было, ведь они оба истосковались по друг другу и жаждали близости. Чжэхань незаметно переместился на губы, целуя всё так же нежно и бережно. Так, как он Цзюня всегда целовал: ещё до разлуки и до прощания. Когда их руки уже касались обнажённых плеч, пробегали всплесками по талии и спине, Цзюнь, точно опомнившись, оглянулся: — А… Дверь, А-Хань? И… Который час сейчас? Чжэхань опустился над Цзюнем ниже, шепча: — Сейчас… Мы можем никуда не торопиться, Цзюнь-Цзюнь… Мы здесь одни, и за дверью никого нет… — Я и забыл, А-Хань… — Цзюню немного неудобно, что своей паранойей он портит романтический настрой. — Я и сам порой забываю, Цзюнь-Цзюнь… — честно признался Чжэхань, — но хорошо… Как же хорошо, когда… Цзюнь, не в силах сдержаться, прерывает Чжэханя страстным поцелуем и дарит, наконец, первое жаркое прикосновение. Чжэхань, поперхнувшись, на миг теряется от испытываемого наслаждения, но отвечает тем же, вскоре улавливая ритм. А потом он притягивает Цзюня на себя, чтобы довериться до конца. Чтобы передать Цзюню всё: все свои желания, все чувства и все невысказанные слова. Чтобы подарить всю любовь без остатка. И Цзюнь с замиранием сердца принимает это. Ощущает на кончиках пальцев каждый свой импульс, каждое движение, что отдаётся притяжением в двух телах. Вспышка настигает обоих одновременно, и с губ Цзюня срывается что-то неясное: то ли признание, то ли просьба. Он уже почти ничего не понимает, не осознаёт, не слышит. Настолько он растворился, затерялся и пропал в другом человеке. И Цзюнь совсем не хочет, чтобы это заканчивалось. Оно и не заканчивается. Ведь негласно, само собой получается, что Чжэхань остаётся с Цзюнем, и каждый день их отныне наполнен смехом, заботой и жадностью друг до друга. Они начинают выстраивать совместный быт и учиться жить заново. Цзюнь возвращается на работу в университет, а Чжэхань находит своё занятие в газетной редакции. Однако, Цзюнь не может не отметить, что в университете среди молодёжи стали чаще распространять листовки. Причём, листовки коммунистические, что указывало на работу коммунистов из подполья. Несмотря на то, что они фокусировались на других районах и слоях населения, деятельность их, очевидно, велась везде. И однажды Цзюню поступает предложение поработать на коммунистическую партию. Ведь про Цзюня они наверняка помнили, и давняя встреча в штабе не прошла бесследно. Математик, на самом деле, не знает, что предпринять: к коммунистическим идеям он полностью равнодушен, к тому же… Не хочется вновь уезжать, ввязываться в жизнь под прикрытием и рушить то, что только начало налаживаться. Но и отказаться… По сути, было невозможно. Отказ бы повлёк за собой подстроенный несчастный случай или нечто подобное, что привело бы лишь к одному исходу: к гибели. Цзюнь решает посоветоваться с Чжэханем по этому поводу, ведь вдвоём они всегда находили правильное решение. Вернувшись домой и сев за стол, чтобы поужинать, Цзюнь бросил взгляд на стоящего у плиты Чжэханя. Спина его была напряжена, и лишь по одной осанке Цзюнь понял, что Чжэхань был чем-то встревожен. — А-Хань… Что-то произошло? Ты хочешь о чём-то поговорить? — решает спросить Цзюнь. И, пусть ему и самому есть, что Чжэханю рассказать, математик первым делом хочет выслушать возлюбленного. Чжэхань оборачивается. В тишине кладёт поварёшку на тумбу и подходит к Цзюню ближе. — Цзюнь-Цзюнь… Такое дело, — в смятении начинает Чжэхань, — сегодня в редакции у меня был разговор. Приходили люди, которые хотели меня видеть. Это были люди из Гоминьдана, Цзюнь-Цзюнь. Они предлагают вновь работать на них. Цзюнь ошарашенно смотрит на Чжэханя: — А-Хань, — резко поднявшись, Цзюнь хватает переводчика за руки. Чжэхань выглядит слегка растерянным, ведь он, наверное, не ожидал от Цзюня такой бурной реакции на это известие. Но Чжэхань всё равно отвечает на касание, немного погладив Цзюню пальцы. — М? Что ты скажешь на это, Цзюнь-Цзюнь? Что мне делать? Но Цзюнь, признаться, совсем не представляет, как им теперь быть. Ведь он прекрасно понимал, к войне с кем готовятся пригласившие его коммунисты.
