В омуте твоих очей

В этом кафе вечера всегда тонули в тишине. Лишь приглушённое жужжание кофемашины да осторожный стук дождя по стеклу нарушали этот хрупкий покой. Облокотившись на руку, я лениво следила за миром по ту сторону витрины. Там, за стеклом, жизнь напоминала старую плёнку, слегка выцветшую от времени. Дождливый Сибуя под неоном выглядела как акварельная картина, где огни вывесок расплывались на мокром асфальте. Прозрачные зонтики плавали по улице, сквозь их купола мелькали размазанные контуры вывесок. Каждый шаг прохожих говорил о спешке, а может, о привычке. Мои мысли, однако, упорно возвращались к футбольному матчу, который я пропускала. Где-то там моя любимая команда борется за победу, а я здесь борюсь за то, чтобы не заснуть на стойке. Ещё один вздох сорвался с губ, когда кофемашина радостно известила о готовности очередной порции кофе. — Ваш кофе макиато, — негромко сказала я, протягивая чашку мужчине в длинном пальто. Тёмные круги под его глазами намекали, что я не единственная, кто в этот день устала. — С вас четыреста иен, пожалуйста. Мужчина молча кивнул и начал рыться в карманах. Я машинально провела пальцами по краю фартука, ощущая на языке горьковатое послевкусие последнего эспрессо, выпитого в минуту слабости. В такие моменты хочется одного: забраться под одеяло и уснуть крепким и желательно долгим сном. Но рабочая смена безжалостно тянулась дальше, как старый механизм, который уже никто не чинит. Эта усталость была незапланированной, как и моё задержание здесь. Изначально я планировала после работы поскорее пойти домой и посмотреть футбол, но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы. Коллега попросила заменить её с таким видом, будто от моего согласия зависела её жизнь. Я отказалась сначала, но её настойчивость оказалась сильнее моего здравого смысла. Она сослалась на болезнь кого-то из семьи, и я, не будь у меня каменное сердце, согласилась, условившись, что потом она меня подменит. А теперь я стою здесь, считая тиканье часов и надеясь, что моя доброта не станет для неё поводом сходить в караоке с друзьями или, чего доброго, пересмотреть все сезоны очередного сериала. В конце концов, это стоило мне не только свободного вечера, но и того самого матча, ради которого я с утра держалась бодрее. — Ты выглядишь так, будто пересчитала все зёрна кофе в мире, — раздался за спиной знакомый голос, полный мягкой насмешки. Я обернулась, встретив взгляд своего коллеги. Сэдео Кавамура — человек, чьё вечное дружелюбие казалось таким же неизменным, как смена времён года. В отличие от меня, ему всегда удавалось оставаться на шаг впереди утомления. Как? Я понятия не имею. Забавно, как легко я успела перейти с ним на «ты», почти не заметив этого момента. Мы не были друзьями, вряд ли нас можно было так назвать. Скорее, коллеги по молчаливому соглашению. И всё же, между нами образовалась какая-то зыбкая связь, едва заметная, как тонкая нить между двумя чашками, забытыми на соседних столах. И даже так, я всё равно относилась к этим отношениям с осторожностью. Может, оттого, что слишком уж привыкла к неожиданностям, которые нередко приносят такие знакомства. А может, просто паранойя. Он лениво облокотился на стойку рядом, скрестив руки на груди. Тёмно-синяя рубашка была заметно помята, а волосы торчали во все стороны, как будто его только что вытащили из постели. Или из циклона. — Это не зёрна кофе, — отозвалась я, облокачиваясь на стойку с видом человека, который не верит в счастливый исход этой ночи. — Это посетители. И их сегодня было слишком много. — Это многое объясняет. — Он тихо усмехнулся и оценивающе оглядел меня, словно я была музейным экспонатом с табличкой «Истощение: эпоха XXI века». — Ты молодец. Хорошо поработала. Я молча окинула его взглядом, прежде чем вернуть взгляд на зал. Там посетители неторопливо потягивали кофе, сидя за столиками, погружённые в свои телефоны или полусонные разговоры. — У меня, кстати, тоже через полчаса смена заканчивается. Не хочешь вместе добраться до станции метро? — Его слова заставили меня замереть и заметно напрячься. Я повернула голову, уставившись на него с выражением лёгкого недоумения, которое я даже не пыталась скрыть. Он наклонил голову, глядя на меня, как человек, который только что понял, что сказал что-то подозрительное. — Ах, ты не подумай, — поспешно продолжил он, слегка замахав руками, — я просто видел тебя пару раз по дороге в метро и подумал, что ты, наверное, туда возвращаешься. Если не хочешь, то ничего страшного. Я почувствовала, как напряжение слегка отпускает, но оставило лёгкое ощущение подозрения. Либо это опять моя паранойя, либо он действительно слишком добродушный для этого времени суток. — Понятно, — коротко отозвалась я и вернулась к своим обязанностям, так и не дав прямого ответа. — Так, ты не против пойти вместе? — не унимался он, наклоняясь чуть ближе, чтобы заглянуть мне в лицо. Я выдохнула, почувствовав странную смесь усталости и смирения. — Как хочешь, — бросила я, не удостоив его взгляда. Он хмыкнул, довольный собой, и растянулся в широкой улыбке, будто выиграл спор, которого на самом деле не было. — Отлично. Тогда встретимся после работы, — бодро подытожил он, хлопнув в ладоши, и ушёл на кухню, оставив за собой лёгкий шлейф помятой энергии. Я снова опустилась на стул, надеясь, что удастся хотя бы на минуту закрыть глаза и почувствовать себя не частью этого механизма, а чем-то живым. Но, конечно, моим желаниям не суждено было сбыться. Дверной колокольчик снова прозвенел и меня приветствовал очередной посетитель, которому, как и мне был нужен кофе, чтобы пережить этот день.

***

В библиотеке стояла приглушённая тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами страниц, которые перелистывали читатели. Где-то в углу старый настольный вентилятор медленно вращал свои лопасти, создавая почти неслышное жужжание. Воздух был пропитан ароматом старой бумаги, смешанным с лёгким запахом пыльцы, принесённой через открытые окна. Мы сидели за массивным столом из тёмного дерева, покрытым несколькими учебниками и исписанными листами бумаги. Шиничиро, как всегда, был источником бесконечной энергии, даже сидя на месте. Он теребил карандашом в руках, иногда постукивал ей по краю стола, что вызывало у меня лёгкое раздражение. Но я ничего не сказала. Не сейчас, когда он наконец сосредоточился. С тех пор, как я начала готовить Сано к пересдаче, прошёл ровно месяц если не больше. Его успехи в математике были заметны. Он уже мог решать осложненные виды задачи сам, не обращаясь за помощью. Это радовало, ведь с каждой решённой задачей я приближалась к своей свободе. В день пересдачи экзамена Шиничиро будет готов, и я наконец смогу отцепиться от биологии. Но вместе с этим приближалось и окончание триместра, а с ним новая порция усталости и неизвестности. Мысль об этом накатила волной, как облако, затмевающее солнце, и настроение мгновенно упало. Я молча наблюдала за ним с той безмятежностью, с какой кошка смотрит на упавший лист. Впервые за долгое время его лицо было серьёзным. Брови чуть нахмурены, губы сжаты, взгляд сосредоточен. Но моё внимание задержалось не на этом. Глаза. Чёрные, как глубина ночи, притягивали взгляд, словно были порталом в другой мир. Редко встретишь человека с такими глазами, которые не просто смотрят, а словно приглашают войти, исследовать тайны, скрытые за их тёмной поверхностью. Я ловила себя на мысли, что не могу оторваться. В них было что-то пленяющее, заставляющее почувствовать себя одновременно притянутой и потерянной. Ненадолго задумавшись о нём, я невольно сжала край страницы книги. Мне было трудно поверить что за эти короткие недели я привыкла к нему. Привыкла к его нелепым шуткам, глуповатым подкатам, его неуклюжей, но настойчивой попытке быть частью моего мира. Но несмотря на это, я продолжала упорно держать дистанцию, отталкивая даже саму мысль о привязанности или, тем более, доверии. Я до сих пор не могла понять, чем я ему так понравилась. Чем его так зацепила та, которая общалась с ним грубо, почти отстранённо? Что он видел в этом? Но самое главное, что он имел ввиду в тот вечер, ответив на мой вопрос, что ещё не время? Вздохнув, я вернула внимание к книге, решив больше не отвлекаться. Слишком уж опасно было давать мыслям разгуляться дальше, чем это позволительно. — Так... Если Х равен трём, то… — его голос прозвучал задумчиво, а карандаш остановился на полях тетради, оставив после себя несколько бесцельных завитков. Он снова нахмурился, погрузившись в глубины математического существования. Я мельком глянула на задачу. Удивительно, сколько страданий может вызвать одинокий «Х». — Ты собираешься решить это до конца века? — лениво поинтересовалась я, возвращаясь к своей книге, в которой сюжет был куда запутаннее любого уравнения. — Я бы мог, если бы у нас было чуть больше времени, — протянул он с видом человека, которому безразлично, что в этой гонке с вечностью финишная черта никогда не наступит. Время занятий неумолимо подходило к концу. Стало ясно что он под конец вымотался от математики. Оно и ясно почему. Третий час математики, как ни странно, начинает стирать границы между реальностью и абсурдом. — Если Х равен трём, то Y не может быть пятёркой, — наконец выдала я, не выдержав его мучений. Это прозвучало как неизбежная истина, но мне самой уже хотелось захлопнуть книгу, выйти на улицу и никогда больше не вспоминать о проклятых уравнениях. — Благодарю, — он поднял взгляд, и его лицо озарила улыбка, слишком широкая для столь малого события, будто ожидал что я расколюсь и скажу ответ, чтобы самому не думать дольше. Мне захотелось уставиться на него так же долго, как он пялился на свою задачу, но лишь тихо вздохнула. Мы оба были выжаты, как лимоны. Я, от его попыток приручить математику, он, от её непокорного характера. — Кстати, Шиина, — он неожиданно нарушил тишину, отложив тетрадь и взглянув на меня с таким осторожным выражением, будто в руках держал тончайший фарфор. — Могу я спросить, почему ты так ненавидишь гопников? Я имею в виду, это нормально ненавидеть их за их поступки, но мне почему-то кажется, что у тебя есть своя, особенная причина. Его голос звучал тихо, почти виновато, и я заметила, как он замер, ожидая ответа. Но как только его слова долетели до меня, тень пробежала по моему лицу. Я невольно нахмурилась, словно внутри меня что-то невидимое задело болезненно знакомую струну. Он тут же заметил перемену и начал размахивать руками, словно мог развеять этот туман. — Э-э… к-конечно, ты не обязана отвечать! Мне просто стало любопытно! Прости, если задел за живое… — Он поспешно отвёл взгляд, почесал затылок и натянуто улыбнулся, отчаянно стараясь сгладить неловкость. Молчание, которое настало, оказалось почти осязаемым. Оно повисло между нами, густое и тяжёлое, как облако перед бурей. Я смотрела в одну точку, пытаясь найти в этом пустом пространстве ответы. Но вместо них ко мне приходили лишь воспоминания, которые я давно пыталась закопать. Пока он нервно ерзал на месте, я тоже боролась с собой. Стоит ли ему рассказывать? Зачем он вообще спросил? Может, это просто случайный интерес? Но что, если… нет, это не важно. Я глубоко вздохнула, закрыла книгу, которую держала, и подняла глаза. Его обсидиановые глаза встретились с моими изумрудными взорами. Словно зеркало, они отразили смесь вины и осторожности. — Ладно, — сказала я, наконец нарушив молчание. Голос мой звучал немного тише, чем я ожидала. Тень сомнения на его лице быстро сменилась решительностью. Он сжал кулаки на коленях, словно готовился выслушать что-то действительно важное. Этот его жест заставил меня на мгновение усмехнуться про себя. Гопники и их странная манера строить из себя героев. — Причин несколько, но я расскажу тебе одну из них, — начала я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри меня поднималась горькая волна воспоминаний. На самом деле, рассказывать гопнику, пусть даже временному ученику, ничего не хотелось. Но его взгляд, искренний и внимательный, заставили взвесить за и нет. Я продолжила, внимательно следя за его реакцией: — Мой двоюродный брат... Он был частью одной из группировок. Для него они были больше, чем просто друзья. Даже когда кто-то говорил о них плохо, он всегда защищал их, будто от этого зависела его честь. Я сделала паузу, наблюдая, как он напрягся, будто понимал, что дальше история примет мрачный оборот. — Однажды что-то произошло в их группе. Я так и не узнала, что именно. Может, ссора, может, предательство — неважно. В тот же вечер его позвали на какое-то собрание. А позже... позже мне позвонила тётя. Сказала, что он в больнице. Мои брови слегка нахмурились, когда снова вспомнила те чувства, которые накрыли меня тогда. — Он был избит. С головы до пят. Настолько, что даже руку нормально поднять не мог. Это было жутко. Сцены, которые я пыталась забыть, вновь всплыли перед глазами. Его лицо, изуродованное синяками. Тишина в палате, прерываемая только слабым писком мониторов. — Мне не нужно было выяснять, почему они это сделали. Он был унижточжен. Это всё что мне нужно было знать. С того дня я возненавидела их всех. Каждый, кто называл себя гопником, становился для меня врагом. Я желала им такой же участи, какой они пожелали моему брату только в десяти крат хуже. Я снова замолкла, глядя на свои сложенные руки прежде чем наконец поднять на него глаза, пытаясь угадать, что он подумает, скажет ли что-то, чтобы оправдать свою "семью". Но вместо защиты, его лицо излучало лишь сочувствие и сожаление, будто он извинялся вместо них, и это… раздражало. Сожаление. Я видела в его глазах то, чего мне было не нужно, и не хотелось видеть. Этот взгляд казался тяжёлым, будто все его попытки утешить или понять меня были слишком обременительны. Внутри что-то оборвалось. Я вздохнула и встала. — На этом закончим наши занятия, — произнесла я спокойно, скрывая за этим тоном отчуждение и безразличие. Я не хотела казаться бесчувственной, но жалость и попытки утешения были для меня как нежеланные штрихи в картине, которую я не собиралась ему показывать. Я рассказала ему то, что он хотел услышать, но не для того, чтобы вызвать жалость. Я хотела, чтобы он понял, насколько глубока моя ненависть и почему его попытки переубедить меня бессмысленны. Я развернулась, направляясь к выходу, не имея ни малейшего желания оставаться здесь дольше. Но в тот момент, когда мои шаги уже унесли меня почти к двери, я услышала скрип стула и мягкие шаги, следовавшие за мной. — Постой. — Его голос был бесстрастным, но в нём всё же чувствовалась забота, мягкость. Это заставило меня мгновенно замереть. Сано приближался ко мне не спеша, держа в руках книгу, которую я случайно оставила на столе. Он встал на расстоянии вытянутой руки и протянул мне её. Я взглянула на книгу, на обложке которой красовалось название «Крылья из пепла». Его взгляд, который ещё минуту назад был полон сожаления, теперь стал уверенным и спокойным, будто вся наша разговорная буря не затронула его. Это было... странно. Очень странно. — Я хоть и не читал эту книгу, но моя мама часто о ней рассказывала, — начал он, сдерживая лёгкую улыбку. — Там история о девушке по имени Хелейна, которая после трагической аварии потеряла слух и осталась одна. Её жизнь превратилась в тишину и одиночество, пока она не начала находить письма от неизвестного Артура. Он был слепым художником, и в этих письмах она находила утешение, ответы на свои вопросы. Я забыл что произошло после того как они встретились, но отчетливо помню цитату Артура: "Боль не должна быть твоим тюремщиком — она может стать твоим крылом." Он замолчал, смотря на книгу, как бы снова вчитываясь в её страницы, прежде чем продолжить: — Я не совсем понял мораль этой истории сразу, но со временем мне стало ясно, что их встреча — это символ того, как боль, если ей не позволить разрушить нас, может стать тем, что помогает нам подняться. Мои глаза расширились, а дыхание затаилось, как если бы всё вокруг вдруг замерло. Он так легко и уверенно изложил сюжет этой книги, улавливая её суть, которую я сама пыталась понять на протяжении нескольких дней, Моё молчание повисло в воздухе, а в голове зазвенели несмелые мысли, которые не могли собраться в чёткие слова. Я была ошеломлена, но в то же время в глубине меня взыграло восхищение. Он сказал то, что я не могла выразить, прочитал между строк то, что я сама не могла понять до конца. Мысли обрушивались друг на друга, пока я не осознала, что этим рассказом он пытался намекнуть на мою ненависть и пережитом. Он не стал прямо защищать тех, кого я презирала, а попытался заставить меня задуматься о самом чувстве ненависти. Шиничиро. Его простота и альтруизм могли бы тронуть меня, если бы моя ненависть не была глубже, чем он мог себе представить. Это был умный ход, но он выбрал не того человека. Не того, у кого эта ненависть была крепче стали. Он так и не понял этого, но почему-то его слова и попытка меня утешить задели. Я взяла книгу и немного полистала её страницы, но мысли снова вернулись к его словам. Сложно было не согласиться с тем, что он сказал. Казалось бы, это был идеальный ответ, чтобы отпустить прошлое, нести свою боль как что-то, что помогает нам подняться. Но мы не в романе, а реальность жестока. — Линхрен не был великим писателем, и уж тем более гением, — я остановилась, увидев знакомую цитату. — Но его истории всегда были глубокими, сложными, из-за чего затрагивали людей, оставаясь в памяти. Я закрыла книгу, взглядом коснувшись его лица. — Я приятно удивлена твоей попыткой намекнуть на мою ненависть с помощью книги, — уголки моих губ едва тронула улыбка, но она была далека от симпатии. — Но я не тот человек, которого можно так просто переубедить. Не после всего, что я пережила. Сано молчал, не произнося ни слова. Он не пытался оспаривать мои слова, не искал оправданий или упрёков. Он словно сам пытался убедить себя в своих же словах. Я развернулась и, к счастью, он не стал пытаться меня остановить или ответить. Шиничиро знал, что это был бесполезный шаг, но всё равно решился на него. И за это я не могла не почувствовать странного уважения, в особенности его подход ко мне.

***

Битва за район Дзингумаэ уже не за горами. Уже через час, 10 октября 18:00 как и было сказано, Призраки и Чёрные драконы вновь столкнуться в битве. Прошёл год с момента их последней битвы и казалось что всё утихло и эта банда уже распалась, пока по какой-то причине они снова не объединились и бросили им вызов. Сано, который возглавлял Чёрных драконов стоял на вершине лестницы объясняя стратегию их битвы. Он знал что Призраки обязательно выкинут какой нибудь мерзкий трюк, в котором достанут оружие как в прошлый раз, однако в тот раз им повезло и Акаши среагировал на это быстрее всех. Шиничиро потихоньку воодушвлял свою банду боевым духом в результате вызывая возгласы всей банды. Парни, которые стояли позади него уже слышали его стратегию битвы, поэтому молча выслушивали его дважды. После своей речи Сано приказал всех сесть на свои байки и подготовиться к предстоящей схватке. После же он добавил, что через полчаса выдвигаются на бейсбольное поле в Сугинами. Там же, где у них была первая стычка. Они уже выиграли их однажды, поэтому парни не напряглись насчёт битвы с Призраками, они были уверены в своей победе, так как за это время их стало больше и навыки боя улучшились.