В омуте твоих очей

В какой-то миг я просто оказалась перед дверью Моримото, будто мои ноги сами знали путь, ещё прежде, чем разум признал, что я не в силах оставаться одна. Внутри тянулось к чьему-то теплу, к чьей-то тишине, в которой можно было бы раствориться — не объясняя, не оправдываясь, не сопротивляясь собственной слабости. Я жаждала быть услышанной — без слов. Я нажала на кнопку домофона, и спустя минуту дверь тихо отворилась. Сначала показалась копна светло-каштановых волос, потом её лицо, всегда светлое, чуть спокойное, но сейчас в нём вспыхнуло беспокойство, едва она заметила следы слёз на моих щеках. Без слов, без лишних жестов, она просто взяла меня за руку и повела внутрь, в привычную полутьму её дома, где пахло персиком и чаем. Родители Иоко, как оказалось, уехали к бабушке, и в этот вечер дом принадлежал только нам. Ни посторонних голосов, ни чужих взглядов, только мы и вечер, который мы провели без слов.       Не помню, сколько времени прошло с тех пор, как я переступила порог этого дома. Может, час, может, три а может и вся ночь ускользнула сквозь пальцы, как вода из треснувшего кувшина. Всё, что осталось в памяти, это как я лежала, свернувшись клубком на коленях подруги, пока её пальцы неторопливо скользили по моим волосам, будто распутывая не только пряди, но и сгустки боли внутри. Я уткнулась лицом в её плюшевую альпаку. Игрушку, к которым я прежде относилась с равнодушием, но в ту ночь оно стало укрытием от чужих взглядов, от собственных слёз, которых я стыдилась даже перед самой собой. Утро пришло бесшумно. Я проснулась, укутанная в мягкие, сбившиеся простыни, все ещё с альпакой в руках. В комнате было пусто и тихо. Моримото исчезла, оставив после себя только тёплую складку на подушке рядом. Не раздумывая, я выбралась из постели и пошла на кухню, надеясь увидеть её там, заварившую чай или разглядывая новые глянцевые журналы. Но кухня встретила меня молчанием. Пара тарелок в раковине, кружка с недопитым чаем на столешнице и записка, прилеплённая к дверце холодильника магнитом в форме котёнка. Я сняла записку, в ней было всего несколько строк, небрежный, но узнаваемый почерк: «Ушла на пару часов уладить кое-какие дела в агентстве. Завтрак в холодильнике.» Я тихо вздохнула, проводив взглядом пустую кухню. Было что-то немного неловкое в том, чтобы оставаться здесь одной, когда хозяйки дома не было. Хоть я и знала, что Иоко с радостью бы приютила меня хоть на неделю, всё же не хотелось злоупотреблять её гостеприимством. Разогрев завтрак, который она заботливо оставила в холодильнике, я поела почти молча, слушая, как за окном зреет день — с птицами, машинами и далёкими голосами. Было тепло, но неуютно, как будто тень от моего вчерашнего состояния всё ещё стелилась за мной, хоть и не так густо, как прежде. Закончив, я быстро прибрала за собой и больше не задерживаясь в чужом доме, направилась домой так как сегодня был выходной и могла не беспокоиться о школе.       Станция метро встретила меня прохладным сквозняком и приглушённым гулом голосов. Люди, спешащие по своим делам, сливались в одно большое движение, в которое нужно было просто войти, как в реку. Но прежде, чем я ступила на эскалатор, дверь одного из вагонов открылась, и из толпы вышла знакомая фигура — стройная, в очках и с тем самым строгим, но добрым выражением лица. Учительница Тахара — та самая, что не так давно просила меня помочь с пересдачей Шиничиро. Она заметила меня почти сразу и расплылась в светлой, живой улыбке. Я ответила тем же хоть и слабой, с неожиданным теплом, будто встретила кого-то из прошлого, где всё было чуть проще. Мы перекинулись парой слов, и вскоре разговор плавно свернул к Сано. Её глаза буквально засияли, когда она заговорила о нём: — Представляешь, он сдал! Семьдесят один балл! Я удивлённо приподняла брови. — Правда? Он ведь и сам, кажется, не верил, что выберется за 60… — И он не верил, — засмеялась она. — Но когда увидел результат, чуть со стула не упал. Я такого радостного Шиничиро ещё не видела. Уголки губ, давно забывшие путь к улыбке, дрогнули вверх, представив выражение лица Сано, как он сиял от счастья. И я почему-то почувствовала странную гордость, словно этот маленький успех, такой ничтожный в глазах мира, всё же что-то значил. Для него. Для учительницы. И для меня. Вскоре после разговора о его экзамене мы попрощались, и я вновь шагнула в бесконечный людской поток, уже с чуть более лёгким сердцем, но всё ещё с отблеском сомнений, терзавших меня из-за принятого решения.

***

Фарфоровая чашка с лёгким звоном коснулась блюдца. Я украдкой взглянула на бабушку Тамуру, которая сидела напротив, с той особой, безмятежной улыбкой, какую дарит лишь вечерняя тишина и хороший чай. Легкое дрожание её пальцев не мешало ей держать фарфор с удивительной грацией. Она также поставила чашку на блюдце, всё ещё удерживая её в руках, будто боялась, что тепло исчезнет слишком быстро и перевела свой усталый взгляд на меня. — Спасибо, что снова согласилась помочь. Даже не знаю, что бы я делала без тебя. Я отвела взгляд. Что-то тянуло внутри — лёгкое, но острое. Мне было горько видеть, как она остаётся одна на этой старой кухне, день за днём, готовя, подавая, утирая руки о фартук и ни на что не жалуясь. Пока она тянет всё одна, день за днём, пока её внук, этот безответственный лентяй, где-то шатается, праздно и без цели. Но вместе с этой горечью росло неослабевающее восхищение. Такая стойкость, такое терпение. В её годы кто-то уже живёт сплошными воспоминаниями, но она живёт сегодняшним днём, упрямо, с любовью, с делом в руках. Мне не хватало слов да и, возможно, силы чтобы выразить всю неприязнь к её внуку. Хотелось встряхнуть его, да так, чтобы наконец понял, кто перед ним. Но при ней я молчала. Потому что в её взгляде, несмотря ни на что, была та самая безусловная любовь, что прощает, ждёт и надеется. Бабушка Тамура как-то сама рассказала мне, как всё вышло, как внук её остался сиротой, когда ему едва исполнилось пять. Родители погибли внезапно, и с того дня вся тяжесть легла на плечи бабушки Норико. Я могла понять, что значит потерять опору. Потерять людей, которые были частью тебя. И всё же даже при всей этой боли, я не могла оправдать того, как он ведёт себя сейчас. Я никогда бы не позволила себе такой небрежности по отношению к тому, кто столько отдал, кто каждый день заново выбирает любовь, заботу, терпение. Я негромко вздохнула, стараясь изобразить такую же мягкую улыбку, как у женщины напротив. Но моя улыбка вышла слабее, неровнее. — Вам не стоит меня благодарить. Это пустяки, — проговорила я тихо, стараясь, чтобы голос звучал легко. Тамура рассмеялась. Глубоким, низким смехом, который поднимался из самого сердца. Её взгляд задержался на чайной поверхности, где отражался свет из окна, а затем медленно перешёл на меня. — Не скромничай. Я уж и не сосчитаю, сколько раз ты меня выручала. — она на мгновение замолчала посмотрев на окно. — Помню, когда ты только переехала сюда, едва ли выходила за порог. Всё сидела в своём доме, погрузившись в себя. А потом... — она усмехнулась, — потихоньку начала открываться, как цветок, медленно, но упрямо. Я застыла. Не от слов, а от налёта, что внезапно сквозил между строк её речи. Я сидела, как статуя, глядя куда-то сквозь неё, и всё внутри почему-то сразу стало липким, как в те дни. Думала, что закопала это всё, как старую коробку, которую в детстве прячешь под полом и обещаешь себе не открывать. Ага, как же. Всё лезет и лезет наружу, будто ему там тесно. Я опустила взгляд на белоснежный фарфор и взяла её в руки, стараясь держать крепко, чтобы не дрожали. Сделала пару глотков. Горячо. Не то чтобы помогло, но хоть было чем заняться, пока всё это внутри не начало выть. Я быстро собрала себя, накинув поверх воспоминаний другую, вежливую маску, и снова улыбнулась, на этот раз чуть шире, но неискренне. — Кстати, бабушка Тамура... — сказала я, обводя взглядом её уютную кухню. — Вам не бывает одиноко жить одной? Тишина между нами потеплела, как лампа в сумерках. За окном качнулся клён, и его тень дрогнула на стене. Норико сделала глоток чая. Некоторое время она просто молчала придерживая чашку в руках. — Ну, не скажу, что я прямо уж одна. Всё-таки внук живёт со мной, хоть и редко бывает дома. Но... иногда, конечно, становится одиноко. — Она посмотрела на меня внимательным, чуть лукавым взглядом. — А ты почему спрашиваешь? На этот раз моя улыбка вышла настоящей. Такой, что я почувствовала, как щеки расслабились сами собой. — Просто у меня не так давно появился кот, и так как я скоро уезжаю, всё думаю, куда бы его пристроить. Вот и подумала — может, захотите приютить. Он ласковый, но временами шустрый и любит носиться по углам. Тамура на мгновение замолчала. В её взгляде мелькнуло что-то такое, чего я не сразу поняла — может, страх, что не справится, а может, простое сомнение в своих силах. Возраст ведь не даёт обещаний, он только проверяет на прочность. — Даже не знаю, — наконец сказала она отпуская чашку. — Смогу ли я позаботиться ещё об одном жильце? Всё-таки я уже не девчонка. Я кивнула, понимая, о чём она. — Вам не о чем волноваться, — ответила я мягко. — Коты не требуют многого. Немного еды, мягкий уголок чтобы не мешали зря. Он умный. С характером, но не вредный. Я думаю вы поладите. Норико перевела взгляд в окно. Долго смотрела туда, где клёны бросали тени на дорожку. Я могла лишь предположить о чём она сейчас представляет, как будет выглядеть дом с ещё одним существом. — Ну что ж, — сказала она, мягко, словно примеряя это решение на сердце. — Попробую. Может, и правда не помешает мне немного живой компании. Эти стены давно никого не слушали. Я только кивнула и сделала глоток из своей чашки. В груди стало чуть легче. Не только, потому что я нашла коту дом, а потому что он попадёт в хорошие руки. А хороших рук в этом мире куда меньше, чем нам бы хотелось.