В омуте твоих очей

Небо сегодня снова затянуто серой вуалью, будто город окутали саваном, чтобы всё выглядело так же тягостно, как внутри меня. Такое чувство, что сама погода взялась стать немым свидетелем моих последних дней здесь. Может быть, это её прощальный жест? Хотя, если быть честной, точная дата моего отъезда всё ещё расплывчата. Наверное, у меня есть ещё неделя. Или чуть больше. Пока ещё. Я шла по узкой дорожке домой от Баджи, прислушиваясь к почти неслышному стуку каблуков по асфальту. Но перед этим я выслушала много — слишком много от тёти. У тёти была настоящая истерика. Сначала голос дрожал, потом он разошёлся, и дальше понеслось: ты, значит, уезжаешь, а мне ни слова? Почти час упрёков, гнева и грусти, скрытой за повышенным тоном. Я пыталась объяснить, что это не навсегда, что три года — это не целая жизнь. Но она будто и не слушала. Мне даже пришлось убегать от неё по комнатам, как в детстве, и от этого становилось то смешно, то больно. Кейске тоже недалеко ушёл и надулся, сказав что я предала их. Пришлось потратить почти все свои деньги, чтобы его задобрить — шоколадки, мотти и фастфуд. Всё это улетело за вечер. А вместе с ними почти вся моя месячная зарплата. Впрочем если так подумать, наверное, так и должно быть. Расплата за молчание. Когда я вспомнила об этом всём, внутри кольнуло. Я поёжилась вспомнив свой дом. Дом, который встретить меня пустотой — ни звука, ни шороха, ни топота пушистых лап, ни мяуканья и мягкой морды, тычущейся в мою ладонь. Только тишина. Такая, что кажется, она дышит. А что будет потом, когда я уеду? Когда я совсем останусь одна и не к кому будет идти. Без Кейске, без Рёко, без Иоко, без Сэдео. И Шиничиро? Сама того не замечая, я начала замедляться шаг за шагом, пока не остановилась совсем и смотрела на серый, твердый тротуар. Возвращаться домой вдруг расхотелось. Совсем. Это было странное чувство, которое я впервые ощутила. Прежде у меня ещё не было такого желания не возвращаться домой. Я развернулась, не думая. Просто позволила себе идти. Без направления, без цели только бы подальше от мыслей, от серых стен и пустых комнат. Пусть ноги ведут, пусть город сам решит, куда мне идти. В конце концов путь возникает под ногами идущего.

***

В конце концов ноги привели меня в парк Инокасира — место, куда я нечасто заходила, но куда всегда хотелось прийти, чтобы сесть в тишине и наблюдать за лодками, скользящими по воде, и за тем, как мир вокруг движется, не замечая меня. Я уселась на одну из старых скамеек и уставилась в озеро перед собой. К моему удивлению, мысли вдруг перестали терзать меня. Голова была такой пустой и тихой, что на мгновение я почувствовала себя безжизненной куклой, забытой на скамейке кем-то, кто ушёл и забыл забрать меня с собой. Провела так, не шевелясь, минут тридцать, чувствуя, как холод медленно проникает сквозь тёплое пальто и окрашивая мои, и без того красные щеки, в цвет помидора. Но мой покой был прерван внезапным голосом, который слышишь тысячу раз и всё равно узнаёшь с полуслова. Я почувствовала, как кто-то мягко присаживается рядом, и в груди что-то ёкнуло. — Почему-то я ожидал найти тебя здесь. Я повернула голову машинально и глаза сами собой распахнулись, а воздух застрял где-то между рёбрами. Вакаса. Из всех, кого я ожидала бы встретить в этом парке — случайных знакомых, соседей, даже тётю в новом пальто, меньше всего я ожидала увидеть его. И уж точно не рядом со мной, на этой самой скамейке, словно между нами не было ни того вечера, ни слов, после которых обычно люди не возвращаются. Он сидел так безмятежно и расслабленно, будто мы старые знакомые, которые иногда встречаются здесь, в парке, чтобы перекинуться парой случайных фраз. Его лавандовые глаза смотрели прямо перед собой, на неподвижную гладь воды. Небрежная поза, откинувшись на спинку скамейки, закинув лодыжку на колено, казалась нарочито равнодушной, создавая ощущение, будто меня здесь вовсе нет. Но спустя несколько долгих секунд он всё-таки повернул голову. Всё те же спокойные, ленивые глаза. Ни одной лишней эмоции. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Я медленно отвела взгляд к озеру, стараясь нащупать в себе твёрдую почву. Холодный воздух щекотал разгорячённые щёки. — Что ты здесь делаешь? — спросила я, ровно, почти отстранённо, не выдав дрожи, которая пробежала внутри. — Как видишь, гуляю, — отозвался он с той же ленивой уверенностью, что сквозила в его позе. Я снова замолчала. Он либо притворяется что не понимает либо хочет меня позлить в очередной раз. А я-то думала, что после той сцены в гостиной он исчезнет. Перестанет появляться, говорить, пытаться вмешиваться. Я ведь ясно дала понять, что не хочу больше иметь с ним дело. Ни слов, ни взглядов, ни полутонов. Но, видимо, ему действительно было всё равно. Я глубоко вдохнула, пытаясь прогнать раздражение, и опустила глаза на бледные и тонкие пальцы. Холод понемногу закрашивал их в алый, проходясь по коже, будто художник с ледяной кистью. — Значит, уезжаешь в Британию? — спросил он вдруг. Я едва не захлебнулась воздухом от неожиданности. — С чего ты это взял? — мой голос хоть и прозвучал сдержанно, но удивление проскользнуло. — Случайно услышал, — сказал он и чуть склонил голову. — Надеюсь, там ты не будешь работать на таких скучных должностях. Я промолчала, пытаясь решить, стоит ли ему верить. Может, и вправду услышал мимоходом, мало ли у кого язык длинный. Хотя удивляло даже не это. А то, что он вообще вспомнил. Слушал, выходит. — Посмотрим, — наконец произнесла я, отведя взгляд от него и стараясь придать голосу беззаботность, которой не чувствовала. Мне нужно было сохранить равновесие. Хоть какое-то. Он снова замолчал. Я не смотрела, но почти с уверенностью могла сказать, что он сейчас ухмыляется — лениво, в своей манере. — В любом случае. — начала я, всё ещё глядя перед собой. — Разве я не дала понять, насколько презираю таких, как ты? Почему ты всё ещё пытаешься завязать со мной разговор? Тебе нечем заняться? Он усмехнулся и откинул голову назад, опираясь затылком о спинку скамейки, и уставился в серое, выцветшее небо. — Знаешь, даже погода в последнее время умеет меняться на солнечную, а твое серьезное лицо всё так же неизменно, как статуя философа, задумавшегося над смыслом жизни ещё в прошлом веке и так до сих пор ничего не придумавшего. Я сжала губы. Он и вправду шутит. Сидит тут, развалившись, как будто у нас воскресный день и нет ни ссор, ни слов, которые не забываются. Хотя о чём я. Его ленивая харя говорит само за себя. Безразличие у него, похоже, вшито в ДНК. Я даже не понимала, почему до сих пор слушаю. — Ну, знаешь, философ хоть о чем-то думал, а вот твои шутки, кажется, застряли на стадии эволюции вместе с первым анекдотом про мамонта — Зато мои шутки — это классика, — лениво парировал он. — А твои попытки остроумия всё ещё в бета-версии. И, похоже, без надежды на релиз. — Лучше быть в вечной бета-версии, чем официальным релизом с багами в чувстве юмора. В ответ — смех. Я повернула голову и увидела как этот самоуверенный павлин согнувшись пополам, прикрыл глаза ладонью. Минуту спустя, он провёл рукой по волосам, убирая их с лица. — Гляжу, твой запас язвительности всё никак не иссяк? — Ровно как и твои безуспешные попытки меня задеть. Он вздохнул медленно, с тем странным выражением, которое бывает у людей, когда они одновременно и смирились, и кажется, чуть-чуть радуются тому, что не всё идёт по их сценарию. Потом снова посмотрел вперёд, на отражения неба и ветвей. Не могу описать словами насколько он странный. Я полностью уверена, что он живёт в каком-то другом измерении. Там, где нет тревоги, только вечный сарказм, бесконечный отпуск от реальности и выражение лица человека, которого ничего не касается. И всё же, с ним я вдруг перестала чувствовать себя напряжённой. Может, это связано с тем, что я наконец позволила себе всё принять? Сложить фрагменты воспоминаний в единое целое. Психолог когда-то говорил, что целостность — это начало исцеления. Позже стоит поблагодарить его за это, потому что в тот раз я этого не сделала а лишь нагрубила, как избалованный подросток. Хотя, если подумать, Имауши тоже внёс в этот процесс свой, пусть и своеобразный вклад. Но благодарить я его конечно не стану. Вдобавок нельзя отрицать, что Сано также повлиял на меня больше всего. — Скажи-ка… что заставило тебя бросить Шиничиро? 4 Слова повисли в воздухе, как холодное дыхание в тумане. Он повернулся ко мне, и в его фиалковых глазах тех самых, ленивых, чуть насмешливых, вдруг появилось что-то другое. Острота. Невесомый, но режущий холод, обволакивающий моё пальто тонкой, едва различимой линией. Как в тот раз в гостинной. Почему он вообще заговорил об этом? И почему говорит так, будто мы с Шиничиро были парой, будто между нами что-то было настолько серьёзное, что теперь нужно искать виноватого? Да, может, я и стала причиной того, что всё оборвалось, но официальных слов не было, никто ничего не обещал. Мы просто... были. Иногда рядом. Иногда молча. Иногда слишком близко. — А тебе-то какое дело? Захочу — брошу. Тем более между нами ничего не было и быть не могло. Мы просто хорошие знакомые. Я не давала поводов на что-то большее. Слова вырвались из меня потоком, и только потом я вспомнила, что нужно дышать. — Может, и не моё дело, — он пожал слегка плечами. — Но ты меня не обманешь. Если бы всё было так незначительно, то не тратила бы силы на объяснения. Не хочешь признать — не признавай. Но хотя бы не молчи и расскажи уже. Я не знала, приказывает он мне этим тоном или просто говорит как человек, который знает немного больше, чем я хочу признавать. Я машинально сжала рукав пальто и уставилась на водную гладь. Он снова это делает. Чёрт бы его побрал. — Ты уже знаешь причину. Зачем спрашиваешь. — сказала я тише, чем хотела бы. — Нет. Тут дело не только в ненависти гопников. Иначе ты бы сейчас не сидела здесь и разговаривала со мной. Значит дело куда глубже. — Он снова откинул голову назад, наблюдая за серыми облаками. — Скажи честно. Ты боишься привязаться? Боюсь привязаться? Возможно отчасти правда, но если он ждёт, что я сейчас растрогаюсь и раскроюсь, то может идти лесом. — Не понимаю, с чего ты взял что я тебе отвечу? — Твоя правда. Но ты уверена что хочешь отталкивать того, кто ради тебя рискнул почти что своей жизнью? Воздух стал гуще. Я не пошевелилась, не моргнула. Даже сердце, кажется, сбилось на полудыхание. Что? Я резко повернула голову, глядя на него с нескрываемым замешательством. — Что значит рисковал? Он посмотрел на меня боковым взглядом, из-под полуприкрытых век. Долго, молча, будто взвешивал, сколько сказать и стоит ли вообще. — А ты как думаешь? Из-за чего, по-твоему, случился тот бой десятого октября? Мои брови мгновенно сошлись на переносице, все ещё не улавливая, к чему он клонит. — Говори прямо. Имауши снова замолчал на какое-то время, а потом вдруг наклонился ближе — слишком близко, так что мне пришлось чуть отстраниться. — “Призраки” решили поиграть в королей и полезли в Дзингумаэ. А Сано, как всегда, принял бой не ради территории, а чтобы одна маленькая язва не попала под раздачу. Веки дрогнули. Внутри, словно резко отключили звук. Зачем? Почему? Правду ли он говорит? Я бы так и осталась в этой прострации, если бы не Вакаса, который вдруг замахала своей рукой перед моим лицом, отгоняя туман замешательств нависший надо мной. — Прежде чем снова начнёшь загружать свою ненаглядную голову всяким бредом, подумай дважды о Шиничиро. Он снова откинулся на спинку скамейки положив руки вдоль спинки. — Да, он гопник и стоит во главе банды. Но разве это автоматически делает его подонком? Ты же сама видишь, как он изо всех сил старается ради тебя. Он не прячет свои недостатки — он просто хочет, чтобы ты замечала в нём лучшее. И это не игра. Это он настоящий. Я слушала молча, и в груди что-то медленно сжималось. — Неуклюжий, слабый, зато надёжный до мозга костей и слишком добрый, чтобы видеть в людях зло. За такие качества его и уважают. Не только свои, но и те, с кем мы обычно на ножах. Его лавандовые глаза устремились к небу, когда первые, но слабые лучи пробились сквозь серое полотно. Появились неуверенно, как дети, которые боятся, что им сейчас скажут: "Идите обратно, не время". — Не знаю, что у тебя случилось в прошлом из-за чего, ты так возненавидела нас, но Шин не такой как ты думаешь. Жизнь слишком коротка, чтобы держаться за ненависть. Постарайся дать гопнику шанс и отпустить прошлое. Слова повисли между нами, не как обвинение, не как совет, а как усталое, почти ласковое предложение. Вокруг снова стало тихо. Где-то вдали тихо плескалась вода, изредка доносились голоса гуляющих по берегу. Всё казалось нереально далёким. Как будто мы остались в отдельно вырезанном из времени уголке, где можно было просто сидеть и думать. Я опустила взгляд на ладони. На коже проступили знакомые следы — едва заметные полумесяцы. Не помню, когда начала сжимать кулаки. Уставилась на них, будто что-то в этих линиях могло дать ответ. Но ответов там не было только следы того, как часто я за что-то цепляюсь. Неужели этот беспечный глупец и впрямь рисковал собой ради меня, грубоватой, упрямой, бесконечно закрытой? Могут ли намерения быть такими чистыми, как их описывает Имауши? Или он просто хочет, чтобы я сдалась? Тяжёлый вдох сам сорвался с губ. Мысли снова налетели, как волны, хоть и не огромные, но навязчивые, не дающие отдышаться. Только недавно удалось унять мигрень, как этот парень снова втянул меня в этот вихрь. И не было ни желание, ни намерения разбираться в этом хаосе на данный момент. — Ты когда-нибудь каталась на коньках? Я медленно обернулась, приподняв бровь, и сухо ответила: — Нет. Вакаса неторопиво поднялся со скамейки и стряхнул с чёрного пальто что-то невидимое, может быть, пыль, а может, собственные мысли. — Что ж, тогда сейчас подходящее время научиться. Я нахмурилась. Вопрос, который вертелся на языке, вырвался сам: — С чего вдруг такое предложение? Он растянулся в слабой, непривычной для меня улыбке. — Как ты и сказала: мне больше “нечем заняться”, — произнёс он с дразнящим тоном. Его улыбка превратилась в уже знакомую, чеширскую ухмылку, а фиалковые глаза прищурились. — К тому же, тебе всё равно стоит отвлечься, а то выглядишь слишком угрюмой. Он быстро вернул на лицо свою привычную ленивую маску, хотя тень ухмылки всё ещё угадывалась в чертах. Затем он протянул руку. Я долго смотрела на его ладонь. Она казалась одновременно простой и странно манящей. Рука гопника, который вдруг предлагает тебе спастись от мыслей, которые он сам и разворошил. Даже так, его предложение звучала соблазнительно. Может, потому что оно звучало не как выход, а как передышка. А мне сейчас больше всего нужна была передышка. Почти неосознанно я прикусила изнутри нижнюю губу, и на мгновение поколебавшись я всё таки вложила свою ладонь в его. Поднявшись, я машинально отряхнула штанины, отгоняя не пыль а скорее, остатки сомнений. — Веди. Он лениво ухмыльнулся, будто ожидал именно этих слов, и двинулся к выходу из парка, не оборачиваясь, точно знал, что я пойду за ним, как в тот вечер с котом. Внезапное воспоминание оставило за собой волну мурашек а вместе с ним вырвался очередной вздох. Снова делаю что-то глупое, безрассудное. Возможно даже опозорюсь, как всегда. Но в этом моменте — в этом странном промежутке между словами и поступками, я снова поняла, что не хочу быть одна. Даже если рядом те, кого я привыкла считала врагами. Хотя уже не уверена, считаю ли его таковым и хочу ли продолжать считать.