В омуте твоих очей

Иногда тишина бывает такой громкой, что даже скрип гаечного ключа по металлу кажется криком. В тот вечер тишина гаража Сано была именно такой, гулкой и тяжелой. Сквозь приоткрытые ворота просачивался приглушённый свет заката, окрашивая пыльные стены золотисто-оранжевым. В этом полумраке Шиничиро сидел на полу, скрестив ноги, сжимая в руках гаечный ключ и пытался аккуратно открутить болт, который в свою очередь упрямо держался из-за чего пришлось попотеть. Вокруг него были разбросаны инструменты, тряпки, коробки с запчастями, а в центре внимания его гордость. Последние несколько дней Сано почти не покидал гаража, застрявшись в этом кругу инструментов, запчастей и выкуренных сигарет. Вид у него подавно осталвля желать лучшего. Растрепанные волосы, слегка тёмные круги под глазами и очередная сигарета, которую он держал между зубами больше положенного. По привычке он всё ещё отзывался на каждый оклик, кивал знакомым, приветственно поднимал руку, и улыбался друзьям, которые активно его навешали. Но лишь его тёмные, почти бездонные глаза таили тишину, выдавая его настоящее состояние. Вакаса заметил это раньше остальных. Он всегда замечал такие вещи, тонкие, хрупкие, как трещина в стекле, которую видно только под правильным углом, как когда-то заметил эту же трещину у Рэн. Потому выждал момент, когда его друг будет один. Имауши постучал костяшками по косяку, и не дожидаясь ответа, вошёл. — Так вот где ты прячешься, — произнёс он, засунув руки в карманы и прислонился на стену рядом с выходом. — Я уж начал думать что ты впал в депрессию, как в этих клишерованных сериалах. Шиничиро не поднял головы. Только мягко усмехнулся, продолжая крутить что-то у двигателя. — Что за бред, я просто был занять ремонтом мотоцикла. Беловолый оттолкнулся от стены и прошёл дальше внутрь, оглядывая беспорядок и присел на корточки рядом. — Мотоцикл-то ладно. А вот с тобой что? В гараже стало на мгновение особенно тихо, слышно было только как щёлкнула отвертка по металлу. Сано посмотрел на него с легкой улыбкой, прежде чем вернуть взгляд к мотоциклу. — Всё норм, Вака. Что со мной может быть? Просто не выспался сегодня. — Ты плохо врёшь, — мягко, но прямо сказал Вакаса. Шиничиро на секунду застыл, сжав инструмент чуть сильнее. Он прекрасно знал, насколько Имауши проницателен. Распознать фальшь в словах и тем более в наигранной актёрской игре для него не составляло труда. Сано тихо выдохнул, мысленно выругав себя за неосторожность и недостаточную внимательность. — Ну и что ты хочешь услышать? Вакаса лениво пялился на него, пока полностью не плюхнулся на твердый пол и достал пачку сигарет из кармана. — Даже не знаю. Может быть правды? Его бледные пальцы отковыряли последнюю сигарету из пачки и зажег её. — Какую правду? Ту, в которой бедному гопнику уже в двадцать первый раз отказали? Усмешка сама вырвалась у черноволосого парня, прежде чем вернуться к своему делу, забавляясь мыслью о том, что, видимо, ему суждено остаться одному на всю жизнь. — Можно подумать это что-то новое. Нашёл из-за чего хернёй страдать. Имауши выпустил тонкую струю дыма и посмотрел на него в упор. — Или этот раз чем-то отличается от другого? Он чуть наклонился вперёд, упершись локтями в колени. — Ну давай, расскажи мне, как всё снова пошло по одному месту. — Ой всё-то ты знаешь, лисья морда. Что тут рассказывать. Ей не нравятся гопники, впрочем как и всем девушкам до этого. Прикинь? Надо же было умудриться собрать все недостатки в единое. Вакаса усмехнулся вместе с ним, стряхивая пепел в сторону и медленно качнул головой. — Что тут скзаать. Ты полный лох, раз такое дело. Он чуть прищурился, разглядывая пламя на кончике сигареты. — В целом, Рэн же не оттолкнула тебя только из-за того, что ты гопник. Сано чуть ли не подавился воздухом, услышав из уст друга имя девушки, которую он не забывал ещё с дества. Он устремил на него осторожный взгляд и сжал гаечный ключ так сильно, что пальцы побелели. — Что? Откуда ты знаешь? Лавандовые глаза встретились с бездонной чернотой, изучая их какое-то время, словно пытаясь понять стоит ли прыгнуть в темные воды и обнажить истину до последней тайны. Белокурый выпустил дым изо рта и откинулся назад, облокотившись на руки и взглянул на мотоцикл друга, над которым он маялся долгое время. — Она мне тоже нравилась. Наконец из уст вырвалось то, что Вакаса долго хранил и не до конца был уверен в этом. После последней встречи с Шииной Имау4ши долго не мог понять, что он думает и чувствует к ней. Хотя, правильнее сказать — не до конца хотел в этом признаться. Всё казалось ему злой шуткой, которую он пытался разгадать, пока не пришёл к простому и очевидному выводу. Изначально он мог сделать это раньше, но, по всей видимости, надеялся, что всё окажется иначе. В конце концов, как мог он — равнодушный и беззаботный в отношениях, испытывать хоть что-то к той, кто давно нравилась его близкому другу? Для него все девушки были на одно лицо, он почти не различал их внешности и воспринимал лишь как временное увлечение, способ на время отвлечься. Так было и с ней сначала. Но, к своему удивлению, чем больше он проводил с ней времени, тем отчётливее стал замечать черты её лица, цвет глаз, мимику и сразу распозновать голос с полуслова. Фиалковые глаза снова устремились на него. Черные глаза были широко раскрыты, и Вакаса ясно читал в них смесь недоумения, замешательства, удивления и, возможно, тревоги. — Долго думал, что это просто мимолетное влечение. Но по мере того сколько проводил с ней время, понял что это уже не просто временное. — Наконец начал он, сделав небольшую затяжку и выпустив дым изо рта. — Я бы хотел быть для неё чем-то важным. Хотел бы, чтобы она смотрела так же и на меня. Вакаса замолк на какое-то время, вспомнив слова Шиины в гостинной и взгляд Шиничиро, когда говорил о ней. — Но я не тот, кто ей нужен. Я слишком сломан. Живу по своим правилам, привык к беспорядкам, от которых люди бегут. Это моя часть и я не откажусь от неё, даже ради неё. Было ли это так, Имауши сам даже не был уверен. Но что он знал точно, это то, что он мог бы обидеть Рэн не заметив этого, а Сано не допустил бы этого. — А ты другой. Ты умеешь быть рядом и думаешь о ней, даже когда молчишь. Все мы видели как ты заботишься о ней по-настоящему. Не так, как я бы смог. Очередной вздох сорвался с губ блондина, всё ещё не веря, что говорит это. От осознания у него всплыла ленивая и привычная ему ухмылка, взглянув на своего друга. — С тобой ей будет лучше, вот и всё. В гараже снова повисла тишина. Над головой глухо гудела лампа, чья тусклая спираль изредка потрескивала. Шиничиро снова отвернулся к мотоциклу, пальцы перебирали болты, как будто что-то в них ещё можно было поправить. Где-то вдали завыла сирена, коротко, без смысла и снова стихла. Вакаса продолжал курить, лениво щурясь от закатного света исходящий от приоткрытых ворот. Слова повисли в воздухе, тяжелые, но странно внятные. «Мне тоже она нравится, но ты не волнуйся. Я уступаю». Вот так просто. Впрочем, всё это вполне соответствовало его натуре. Он не терпел вычурности, избегал напускной любезности и тем более не любил превращать мелочи в драму. Сано знал, что для Имауши достаточно просто изложить всё как есть без прикрас, без додумок. «Не засоряй голову тем, что не стоит и трёх секунд внимания», — так он обычно говорил. И Сано не мог с этим согласиться, ведь сам об этом часто говорил младшим. Шиничиро опустил взгляд, не зная куда их ещё деть, когда внутри всё еще что-то дрожало. То ли удивление, то ли вина, может даже облегчение, но сказать это вслух казалось предательством. Прошло ещё несколько минут. Тишина медленно становилась привычной, как запах масла и ржавчины в этом гараже. Сано наконец поднял глаза на механизм и продолжил своё дело. — У тебя, случайно, нет ещё одной сигареты? Вакаса лениво улыбнулся, не открывая глаза, а потом слегка повернул голову в его сторону. Дразняще и медленно выдохнул дым, в сторону его лица, будто наслаждаясь театральной паузой. — Это была последняя, — протянул он, чуть склоняя голову вбок, — но если хочешь, могу подержать у себя следующую. Шиничиро слабо хмыкнул. — Как щедро. — Я сама щедрость, — отозвался Имауши, вытянув одну ногу вперёд и поджав другую. Они снова замолчали, но теперь тишина уже не резала слух. — Кстати. — Вакаса вынул сигарету изо рта и наклонился чуть ближе к черноволосому, который тут же повернул к нему голову. — Если продолжишь бездействовать, я отниму у тебя её. На лице беловолосого расплылась широкая, знакомая для Сано ухмылка, а в глазах промелькнул вызывающий блеск. У Сано от таких слов самой заиграла усмешка, а брови чуть сдвинулись к переносице. — Меньшего я от тебя и не ждал, мерзавец.

***

И вот я снова здесь. Передо мной безмолвный лёд, протянутый, как приглашение, и в то же время, как вызов, не зная, как сделать даже первый. Когда-то, в детстве, отец взял меня за руку и повёл сюда с наивной верой, что сможет научить, но когда мои коньки впервые коснулись предательски скользкой глади, мир подо мной исчез. Я не успела ни ахнуть, ни вдохнуть и уже лежала, прижавшись животом к льду, чувствуя, как коленка пульсирует тонкой болью, пока папа и мама смеялись. Я поднялась, не столько с болью, сколько с обидой. И тогда же, прямо там, между плачем и упрямым шмыганьем носом, дала клятву, крепче которой не бывало в моём семилетнем сердце: больше ни ногой на этот проклятый лёд. Но вот я снова стою здесь, перед тем самым катком, как перед детским врагом, забытым, но не прощённым. А рядом мой нынешний враг. Иронично конечно, нечего сказать. — Ты сюда стоять пришла или кататься? Я перевожу взгляд с безмолвного льда на самодовольное лицо беловолосого. В нём всё тот же вызов, всё та же дерзость, будто он сам воплощённый лёд. Холодный, скользкий и притягательный. Чёртов лис. Я сделала первый шаг, а точнее, позволила ноге соскользнуть вперёд, как велит ритуал начала. Почти сразу же пол ушёл из-под меня. Рефлекторно я вцепилась в бортик и выдохнула громко с облегчением, что не опозорилась сразу. Тем временем Вакаса скользил по льду с ленивой грацией кошки, избалованной вниманием. Он лавировал между катающимися, небрежно, но точно, словно каток был его естественной средой обитания, а не улица с сомнительной репутацией. Глядя на него, я вдруг почувствовала, как во мне сдулось всё желание кататься. Терпеть не могу, когда у некоторых всё получается с первого раза. Просто потому что получается, без стараний, без возни, без того, чтобы хоть раз выглядеть по-дурацки. Обычно мне нет дела до чужих успехов. Но этот павлин так спокойно рассекал по льду, что у меня зубы свело от зависти. Я медленно распрямилась, отпустила перила и сделала попытку устоять. Было похоже на то, как телёнок впервые пробует ноги, неуклюже, широко расставив стопы, и с выражением глубокой сосредоточенности на лице. И как назло, в этот момент кто-то, не удосужившись смотреть по сторонам, врезался в меня. Не сильно, но достаточно, чтобы я потеряла центр тяжести и двинулась вперёд, как листок на ветру. Я покатилась вперёд, к центру катка с размахивающими руками в воздухе как антенны в поисках сигнала, и лицом, в котором тесно сплелись ужас, стыд и нелепость. Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Я чувствовала на себе сотни взглядов, которые оценивали меня, как какого-то цирковного животного, пытающееся встать на задние лапки. Такого стыда и унижения я ещё никогда не испытвала. Будь ты проклят ублюдок! Моя нога снова предательски поехала в сторону, и я уже приготовилась к встрече с холодом, со всеми вытекающими последствиями. Но прежде чем я успела рухнуть, меня перехватили. Резкий аромат знакомого одеколона, с оттенком запаха табака вспорол воздух, вонзаясь в память. Тёплые, почти призрачно-бледные ладони сомкнулись на моих запястьях. За спиной чужое дыхание и грудь, прижалась к моей спине, заставив меня напрячься до покраснения в ушах. Я не успела вздохнуть, а дыхание застряло в горле, а чужое обдувал мою макушку. Я резко подняла взгляд и конечно, снова встретилась с лавандовыми глазами. — По крайней мере несколько метров ты осилила, — спокойно сказал он, без сарказма и раздрающей ухмылки. Слишком. Слишком близко! Я не сказала этого вслух, но, наверное, не нужно было, потому что всё и так выдало меня: щёки вспыхнули, как будто кто-то зажёг спичку внутри, и глаза метались, не зная, куда деться. Он, конечно, всё это заметил. Имауши смотрел внимательно, не с насмешкой, а скорее с любопытством. Он отступил на полшага, как будто услышал мою мысль, но рук не отпустил. Его пальцы по-прежнему держали мои запястья. Медленно, почти осторожно, он сдвинул ладони вниз к моим, накрыв мои руки своими тёплыми, уверенными. Прежде чем я успела осознать происходящее, он уже потянул меня за собой и плавно поехал по льду, скользя спиной вперёд. Я не сопротивлялась и просто позволила ему тянуть меня за собой. Это было странное, почти абсурдное чувство, как человек, которого я не выносила, учил меня кататься на коньках, которые я тоже недолюбливала. Но с каждым мгновением, с каждым неуверенным скольжением по льду, что-то враждебное отступало. Осторожная поддержка его рук уже не вызывала раздражения, а холод коньков переставал казаться враждебным. Словно лёд подо мной не только таял от трения лезвий, но и стирал остроту моего раздражения к нему, к катку, ко всей этой нелепой ситуации. Он взглянул на меня с чуть приподнятой бровью, и уголки его губ едва заметно дрогнули. — Уже не так страшно, да? Я не ответила, потому что не знала, что страшнее, лёд или то, что моё мнение о нём начало меняться. Он продолжал тянуть меня за собой неспешно, пока его ладони надёжно обнимали мои. Я и не заметила, как начала ощущать, что под ногами исчезает тот самый страх, с которым стояла у бортика Сначала я только смеялась про себя, потому что это выглядело нелепо, а потом, я не знаю, когда именно, я действительно начала смеяться и удивлённо поймала себя на том, что мне нравится. В этом потоке, когда мы закружились медленным полукругом, я вдруг заметила, что он смотрит на меня. И тогда я увидела его небольшую, слабую и непривычную улыбку. Она не шла вразрез с его образом, но и не вписывалась в него. Без привычной ухмылки или показной бравады, это улыбка удивила меня больше, чем всё остальное. Я отвернулась, с трудом сдерживая улыбку и стараясь не покраснеть снова. Кажется, вместе со страхом перед льдом растаяла и неприязнь и страх перед ним…

***

К вечеру каток начал пустеть. Лёд уже был не таким чистым, так как на нём остались следы сотен чужих попыток, побед и падений одна из которых принадлежала Шиине. Рэн и Вакаса выходили вместе, не торопясь, будто не спешили возвращаться в реальность. Шаги по асфальту отдавались чуть слышным эхом, и в воздухе ещё держался тонкий след мороза, перемешанный с ароматом кофе из ларька поблизости. Шиина шла чуть впереди, сосредоточенно натягивая варежки, когда из её кармана тихо что-то выпало. Маленькое, в виде чёрного кролика из фетра с пуговицей вместо глаза и декоративными швами, выполненный в мрачном, готическом стиле. Имауши остановился, опустив взгляд вниз, и увидел брелок. Он уже видел его раньше и уже подбирал. Вакаса наклонился, поднял находку, немного повертел в пальцах и тихо усмехнулся. Брелок, упрямо выскальзывающий из её вещей, словно хотел жить своей жизнью, и каждый раз почему-то оказывался в его ладони. Было в этом что-то странно личное и ироничное. — Вот дуреха. — пробормотал он. Он вертел его в пальцах секунду-другую, взвешивая, не стоит ли окликнуть её и вернуть сразу. Но потом, почти незаметно, положил брелок в карман пальто, не объясняя самому себе, зачем. Пусть побудет у него. Пока что.