В омуте твоих очей

Я постучалась в деревянную дверь с небольшой табличкой “Офис”. Два коротких удара костяшками пальцев, почти бесшумно. В кабинете дяди, пахнущем кофе, бумагой и слабым табаком, донёсся знакомый приглушённый голос. — Входи. Я толкнула дверь, и она мягко скрипнула, пропуская меня внутрь. Дядя Джиро сидел за столом, прислонившись спиной к креслу, с неизменной чашкой тёплого ячменного чая в руке. На полках за его спиной стояли банки с кофейными зёрнами, аккуратно выстроенные по размеру, а в углу тикали старые настенные часы. — Моя смена закончилась, — тихо сказала я. — Пришла попрощаться. Он отложил чашку, ободряюще улыбнулся и слегка кивнул. — Останься ненадолго. Всё-таки последний день, попрощайся с ребятами. Я опустила глаза и слабо улыбнулась в ответ, чувствуя, как в груди поднимается тёплая волна чего-то неуловимого, то ли грусти, то ли облегчения. — Спасибо, но не хочу задерживать никого. Все устали, вдобавок уже поздно. Он рассмеялся мягко, но спорить не стал. Он знал, что, если я что-то решила, переубедить меня почти невозможно. Я же просто не хотела, чтобы кто-то чувствовал себя обязанным улыбаться. — Скромница наша. Ну тогда… — он встал, подошёл ближе и протянул мне руку. — Спасибо тебе. За твою работу и терпение, несмотря на вредных клиентов. Я пожала его руку, коротко кивнув. Внутри что-то защемило. Возможно, от слов, возможно от прощания. — И вам спасибо за всё. Когда я вышла из офиса и пересекла пустой зал кафе, где уже убрали почти все столики, за окнами начинал сгущаться сумрак. Выходя на улицу, воздух оказался на удивление тёплым для декабря. Токио медленно перелистывал вечерние страницы — неоновые вывески, гул поездов вдалеке, и очередной мокрый асфальт. Даже немного грустно. В свои последние дни я всё ещё надеялась, что снег, наконец, пойдёт, но, похоже, мои ожидания были беспечно брошены в тёмную бездну, точно такую же, как и в эту открытую канализационную шахту, которую благополучно забыли закрыть прямо у меня под ногами. Пальцы нашли в кармане билет, немного смятый, с уже тёплыми краями. Самолёт в полдень. Завтрашняя ночь будет последней, в этом городе, где всё было знакомо, но никогда не ощущалось по-настоящему родным. Хоть я и повернула за угол, ведущий к станции, но в последний момент замедлила шаг. Обычно садилась на поезд — быстро, удобно, шумно. Но сегодня решила пройтись пешком. Возможно, потому что хотелось медленнее прощаться с этим городом. Или просто не хотелось спускаться под землю, туда, где не видно неба, не слышно птиц и где ты становишься частью однообразного потока лиц, каждый из которых смотрит не на тебя, а сквозь. До дома было минут сорок, но меня это не смущало. Я свернула с главной улицы и пошла знакомым путём, через старые кварталы, где дорожки узкие, как строчки в старой тетради, а окна тускло светятся за бумажными занавесками. Мысли одна за другой начали цепляться друг за друга, как чёрно-белая плёнка. Британия. Всё ещё звучало как чужое слово. Неуютное. Нежеланное. Я хорошо знала, зачем уезжаю, и всё равно сердце тяжело тянуло к земле, по которой я шла. Останавливаться было нельзя. Но и спешить тоже не хотелось. Я уже подходила к узкой улочке, где шум города немного стихал, как вдруг взгляд упал на группу фигур, стоявших у автомата с напитками. Четверо. Нет пятеро. Они курили, шутили, один пнул жестянку. Я не сразу поняла, почему сердце сжалось. Но потом один из них обернулся. — Эй! — крикнул он, и в голосе была та самая дерзкая наглость, которую я уже однажды слышала. — Это же та самая девка! Оцепенение пронеслось по телу, как электричество. Внутри всё замерло. Секунда. Потом вторая. Нет. Не сейчас. Не снова. Злость подкралась тихо, с холодной ясностью. Всё шло слишком хорошо, и, конечно, всё должно было пойти по одному месту. Я резко развернулась. Ноги сами понесли меня прочь. По асфальту, по бетонным трещинам, по памяти — неважно куда, лишь бы не видеть их. — Стоять, сука! — кто-то заорал. Я не обернулась. Тело двигалось само, ровно, быстро, точно. Улицы мелькали перед глазами, знакомые, но вдруг ставшие ловушками. Неон плыл по стеклу, машины сигналили где-то вдали, а я считала повороты, выискивая пути к спасению. Я не собиралась вновь попадать в этот ад. Я неслась по улицам, петляя между машинами и витринами, будто старалась стереть себя с карты города. Кроссовки глухо шлёпали по асфальту, дыхание сбилось, но страх подгонял меня быстрее, чем любой голос разума. Когда впереди показался мост через канал, где вода отражала фонари как крошечные солнца, я почти обрадовалась. Но стоило мне вбежать на середину, как сердце сорвалось вниз. Передо мной, чуть поодаль от перил, стояли двое — те же лица, та же мерзкая ухмылка. Один прислонился к перилам, другой уже выпрямлялся, как будто знал, что я приду именно сюда. — Ну куда ж ты, красавица, — раздалось издевательски. Я резко развернулась, почти на автомате, но сзади уже спешили остальные. Они перекрыли путь назад. Ловушка захлопнулась. Снова. Я же сама в неё зашла. Улица позади пустая, звонкая, как консервная банка. Паника подкатывала к горлу, горячей волной застилая мысли. Всё происходило слишком быстро. Я медленно отступила к перилам. Руки тряслись. Всё во мне кричало, что нужно собраться, придумать, что-то, но разум как будто запаздывал. Я чувствовала, как грохочет кровь в ушах. И вдруг снизу, со стороны канала донёсся голос: — Рэн! Прыгай! Я вздрогнула, обернулась через плечо и заглянула вниз. Под мостом, в узкой пешеходной зоне у самой воды, стоял кто-то. Я прищурилась сквозь свет фонарей. Шиничиро. У меня всё смешалось. Страх, злость, потрясение. Как он тут оказался? Почему он вообще здесь? — Прыгай! — повторил он, уже громче, с надрывом. Я уставилась на него, поражённая до дрожи в пальцах. Он? Именно он? После всего? — Ты с ума сошёл?! — выкрикнула я, чувствуя, как голос срывается. — Я же разобьюсь! Сано шагнул ближе, руки напряжённо вытянуты вверх. — Доверься мне и прыгай! — выкрикнул он резко, почти в приказном тоне. Я застыла, глядя в его лицо. В этих глазах, распахнутых в темноту, горело всё сразу: страх, злоба, отчаяние. И чёрт возьми решимость. — Довериться? — прошептала я, почти злясь на себя. Это слово отдавало болью. Я не была из тех, кто легко отпускает себя в чужие руки в такиха ситуациях. Особенно после всего. Особенно после него. После того, что я ему сказала. Как я выкинула его из своей жизни, как будто он был чем-то временным. Переходным. А теперь он внизу. Подо мной. Вытягивает руки. Сзади раздались шаги — быстрые, тяжёлые. Они уже были рядом. Время выходило. Я обернулась, затем снова взглянула вниз. На Шиничиро. На его бездонные очи. На возможность не быть снова загнанной. Я вскинула ногу на перила. Сердце било в виски. Грудь сжалась. Пальцы дрожали на холодном металле. — Чёртов Сано... — прошептала я, почти со злостью. Не к нему. К себе. И прыгнула. Воздух вырвался из лёгких. Всё растянулось в одно мгновение — свет фонарей, влажный запах воды, дрожь в ногах. А потом сильные руки. Он поймал меня. С глухим стуком я приземлилась на него, сбив его с ног. Мы упали на землю, запутавшись в куртках, дыхании и шоке. Но я была жива. Моё тело всё ещё дрожало, всё ещё не отходя от адреналина, который бурлил во мне, будто в венах вместо крови теперь тек огонь. Пальцы сами собой вжались в его куртку, впиваясь в ткань, будто это была единственная точка реальности в том, что только что произошло. Дыхание сбивалось, резкое, прерывистое, но в то же время с каждым вдохом в грудь входило чуть больше спокойствия. Его руки крепко держали меня. Не с отчаянной силой, а с тем редким, бережным усилием, с каким держат что-то хрупкое, что нельзя потерять. Словно боялся, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду. В подобных моментах разум обычно гудел бы роем мыслей — беспокойных, несвязных, навязчивых. Но почему-то сейчас в ней не было ни одной, она была пуста как никогда. Осталось только одно желание — остаться в этих тёплых и надёжных объятиях, в которых беззвучно звучало: «Всё в порядке. Всё уже позади». Так же, как когда-то говорила мне тётя, когда я плакала по ночам. Хотелось просто слушать, как стучит его сердце — всё ещё торопливо, будто не успело поверить, что страх уже ушёл. Где-то сверху послышался раздражённый голос: — Чёрт. Опять эти Чёрные Драконы! — Пошли, к чёрту. — Шаги. Мат. И тишина. Я не пошевелилась. Ни он, ни я ничего не сказали. Мы просто лежали так, прижавшись друг к другу, как будто старались не спугнуть эту редкую, ускользающую тишину, под шепотом воды, под бесконечной симфонией цикад. Я чуть сильнее сжала его куртку. Он не возражал. Только тихо выдохнул, склонив голову чуть ближе к моей. И в этот момент я вдруг поняла, насколько мне его не хватало. Я чуть приподнялась на руках, чувствуя, как ладони скользнули по шероховатому бетону, и взглянула вниз в его глаза. Обсидиановые. Прекрасные чёрные глаза, в которых отражался полумесяц. Взгляд был тёплым и немного удивлённым. Он лежал подо мной, не отводя взгляда. Руки всё ещё крепко держали меня за талию. Улыбка тронула мои губы, не только губами, но и глазами. Тепло вспыхнуло внутри, будто пламя костра в снегу от осознания что он всё ещё рядом. И слова сами вырвались, срываясь почти шёпотом с моих губ: — Я доверяю тебе. Он замер. Чёрные глаза расширились, как две бусины, отражающие свет луны. И тут на его лоб опустилась крошечная снежинка. Я моргнула. Ещё одна — на мою руку. Третья — на его ресницы. Я задрала голову вверх, отстраняясь едва заметно, всё ещё ощущая его тепло под собой. Сано тоже приподнялся на локтях и последовал моему взгляду. В небе, высоко над мостом, над шумным городом, над всеми страхами и недосказанностями — медленно шёл снег. Первый снег. И он был прекрасен. Луна светилась тускло, молочно, освещая парящие снежинки. Снег кружился, падал на нас, на мост, на реку. На город, который, казалось, впервые за долгое время выдохнул. С тех пор как я отдалилась от Шиничиро, дождь лил не переставая. Мрачный, серый, цепкий. Казалось, он подчёркивал расстояние между нами, пропитанное обидами, болью, молчанием. Но теперь вместо него на землю опускался снег. Чистый. Нежный. Такой, который покрывает старые следы и дарит шанс начать всё с белого листа. Он всё ещё смотрел на небо, а я на него. Я видела, как снежинки касаются его щёк, его чёлки, как он чуть морщит нос, будто сам удивлён. Но вскоре он усмехнулся и посмотрел на меня. — Кажется, твои слова заставили даже небо удивиться. Я молча смотрела на него, прежде чем тоже усмехнуться и устало наклониться к нему, уткнувшись лбом в его плечо. Прикрыв глаза, я пыталась убедить себя, что всё это не сон. Что я наконец-то сказала то, что давно носила в себе, и смогла отпустить всё. Всё — только благодаря ему. Я даже не находила слов, чтобы выразить, насколько была ему благодарна за то, что он всё ещё рядом. Только слезами, которые невольно и предательски подступили к глазам. Я долго молчала, чувствуя, как его дыхание касается моего уха. А потом почувствовала, как он снова обнял меня, притянул ближе и уткнулся лицом в моё плечо. Мир затаил дыхание. А я больше не хотела бежать.

***

Он нёс меня на спине, а я уткнулась лбом в его плечо, стараясь не морщиться от боли. Подвернутая лодыжка ныла тупой, тянущей болью, но я даже не сразу заметила это после прыжка. Только когда я попыталась подняться, и невольно вскрикнула, всё стало ясно. Сначала я отказалась, конечно. Уперлась, как всегда, с той своей непрошибаемой логикой: "Это просто растяжение. Дойду сама." Но стоило мне сделать шаг, как острая боль в лодыжке заставила меня снова сморщиться, и он, не спрашивая, присел передо мной, подставив спину. Теперь я держалась за его плечи, пока он шагал в сторону моего дома, оставляя на свежем снегу чёткие следы. Снег всё ещё медленно падал, укрывая нас мягким, хрустящим покровом. Он ложился на его волосы, оседал на моих ресницах, но мы почти не замечали этого. Только звук его шагов по тротуару, лёгкое похрустывание снега и дыхание — моё и его. Тишина была уютной. Но не для меня. Что-то внутри сжималось всё сильнее. Боль в ноге уже притупилась, но другая боль — старая, ржавая, затхлая, как гвоздь, вбитый глубоко внутрь, начала шевелиться. Я открыла глаза, и повернула голову уткнувшись теперь щекой в его плечо. А потом уже чуть тише сказала: — Его звали Широ Сакаи. Шиничиро не ответил, не обернулся. Только шагнул чуть медленнее. — Это было почти три года назад. — Я вздохнула. — Мы повстречались около полугода. Он был заботливым, милым и немного глуповатым гопником, который дарил мне жвачку и рисовал моё имя на стене за школой. Вспоминая те времена, когда я была ещё наивной, желая верить в каждого, я сухо усмехнулась. — Тогда мне казалось, что я для него, что-то особенное. Сано продолжал идти. Снег всё так же кружился. — В один день он сказал, что подготовил для меня сюрприз. Я волновалась, как дура. Даже урок прогуляла первый раз в жизни, чтобы скорее попасть к нему. Тот день был знойным, и казалось что даже асфальт плавиться, но это всё равно не остановило меня ждать у ворот его школы. Я замолчала на секунду, глотая подступивший ком. — Мы гуляли до самого вечера, пока я не упомянула о сюрпризе. Тогда он привёл меня в заброшенное здание. Я ничего не заподозрила, просто шла за ним, как щенок. Внутри были другие парни. Гопники. Сначала я не сразу поняла, что происходит. А когда поняла, было поздно. Шиничиро остановился, совсем на мгновение. Я почувствовала, как его лопатки чуть напряглись под моими ладонями. — Как оказалось они ждали меня. Он договорился с ними, что наиграется со мной, а потом без малейших усилии доставить меня им. Затем он просто развернулся и ушёл оставив меня с ними. — Мои пальцы вцепились в его куртку, но голос остался спокойным. Не потому что не больно, просто боль стала слишком старой, чтобы кричать. — Посредством меня, они хотели стряхнуть деньги с моего отца, который на тот момент был председателем. — Так я стала их наложницей на два дня, которые мне отчетливо запомнились. Молчание вновь накрыло нас, как снежное покрывало. Только теперь оно не было лёгким. Оно стало тяжёлым, пропитанным гневом, горечью, болью. Я почувствовала, как его пальцы сжались сильнее на моих ляжках. Почти до боли, но мне не хотелось говорить “осторожнее”. Я наконец посмотрела на его лицо сбоку. Его челюсть была сжата, вена на скуле вздулась. Глаза не смотрели ни на что конкретное, только вперёд, в темноту. Он не произнёс ни слова. Я просто уткнулась лбом обратно в его плечо. Мне не нужно было, чтобы он говорил. Я просто хотела, чтобы он наконец узнал то, что я скрывала и о чём не могла рассказать никому, кроме самых близких мне людей.