Полынь и пепел

      Северус продолжал продираться сквозь метель, упрямо наклонив голову против ветра. Температура опускалась с каждой минутой, а снег становился все тяжелее и тяжелее, пока полностью не покрыл землю. Он плотнее запахнулся в пальто, радуясь тому факту, что ему хватило ума надеть его пару часов назад, хотя холод стоял зверский. В голове была полная каша. Он злился это утро, на самого себя за то, что вообще согласился явиться в лечебницу Святого Мунго, на Грейнджер за то, что втянула его в эту ситуацию, и на всю послевоенную жизнь, которая превратила их в отголоски самих себя. От их дружбы и взаимнопонимания ничего не осталось. Все его чувства вышли из-под контроля, и он чувствовал, что вот-вот взорвется. Так что, вместо того чтобы издать разочарованный стон или крик, Северус прикусил язык и пошел дальше.       Как обычно, он винил себя в том, что случилось с когда-то умнейшей ведьмой и его… другом. Действительно ли Гермиона Грейнджер была его другом? Ему нравилось считать ее таковой.       Они пытались выжить за неимением лучшего будущего. Они оба знали, что будущего не произойдет, и, казалось, им было наплевать. Но они были полны решимости не дать Волдеморту победить, это было наверняка. Северус вспоминал те темные и мрачные времена, когда он полз к их убежищу на всех четырех, потому что был слишком слаб и изранен, чтобы идти ровно, и терял сознание прямо в коридоре. А всё для того, чтобы быть затащенным в гостиную, на диван страшно ругающейся и очень решительной ведьмой. Каким-то образом он всегда просыпался от ее взволнованного взгляда и теплого одеяла, накинутого на ноги. Она оставалась рядом с ним, помогая ему прийти в себя.       Она держала его за руку, ругая его за невероятное упрямство и отказ принять ее заботу.       — Я Целительница Ордена, — кричала она ему, колдуя над его многочисленными ранами. И он имел наглость ответить: — Нет никакого Ордена, мисс Грейнджер, смею вам напомнить, и если у вас вдруг случился приступ амнезии, я не в силах вам помочь.       Она всегда становилась очень серьезной при его словах. — Северус, просто заткнись и позволь мне тебя слегка подлатать.       Даже если он не хотел, он не мог не подчиниться. А иногда он даже чувствовал себя виноватым. Иногда ей тоже было больно, как и ему. Не то чтобы она заслуживала быть втянутой в ту передрягу, в которую они сами себя втянули. Но он также видел ту ее сторону, которую никто никогда не видел. Гермиона Грейнджер каким-то образом понимала его боль так же, как и он ее.       И, конечно же, во время войны он за очень короткое время перестал быть для нее профессором Снейпом и превратился в «просто Северуса». Разве это не было тем, кем он всегда хотел быть? Кем-нибудь другим. Тем, кого не волнует собственная гордость и уязвленное достоинство, кто готов пойти на компромисс ради других. Но он знал, что это невозможно. Не время и не место заводить знакомства. Впрочем, у Грейнджер тоже были некоторые идеи на этот счет.        — Мы никогда не будем друзьями, Северус, но из нас получатся отличные братья по оружию или соучастники в преступлении. Называй это как хочешь, — говорила она ему, нахально улыбаясь. И ему, ох, так хотелось хотя бы на несколько часов забыть о нависшей над ними тьме. Совсем немного, чтобы почувствовать себя свободным.       Если бы он только мог повернуть время вспять, он бы сказал Грейнджер именно то, что думает. Что он заботился о ней. И что он сожалел о том, что не осознал этого раньше и не сделал ничего, чтобы остановить неизбежный для нее финал. Он никогда этого не сделал. Теперь он пробирался сквозь метель и ненавидел каждую секунду своего дня.       Он снова дал волю мыслям. Он помнил ночи, те редкие моменты, когда ему удавалось сбежать от того фарса, который он снова разыгрывал с Темным Лордом, и прийти в убежище. Это были ночи, когда он узнал, хотя и довольно неожиданно, что Грейнджер тоже пострадала от этой войны; больше, чем он когда-либо хотел себе представить.       Однажды ночью, вернее, было уже предрассветное время, самое темное и мрачное из всех, его хрупкий сон был разорван пронзительным криком, эхом отдающимся сквозь тонкие стены комнаты Грейнджер. Ей явно снился кошмар.       Он бросился на звук и обнаружил, что она корчится в своей постели, кричит и сжимает в судорожно сжатых пальцах ткань простыней. Ей было тяжело дышать, и расширенные от страха глаза смотрели, ничего не видя. Она проснулась.       Северус сделал осторожный шаг к ее кровати. Он знал, что она заметила его присутствие, потому что повернулась лицом к стене. Выражение ее лица было пустым. Но он был уверен, что видел одинокую слезинку, стекающую по ее щеке. Он слегка поколебался и, наконец, сел на стул возле двери. Не так он себе это представлял. Он посмотрел на нее и понял, что она дрожит. И ей было стыдно. Стыдно за себя, по неизвестной Северусу причине. В кошмарах не было ничего неловкого. У него была почти научная степень по кошмарам. Во всяком случае, она точно не хотела сейчас говорить о том, что ее беспокоило.       Он подобрал одеяло, которое она скинула с кровати, и осторожно накинул его ей на плечи, наложив на него согревающие чары. Когда он потянулся, Гермиона схватила его за пальцы и сжала в своих дрожащих руках. Она посмотрела на него, ее глаза умоляли и просили утешения. Каплю понимания. От него. И когда он встретился с ней взглядом, все его сомнения испарились. Он глубоко вздохнул и наклонился вперед, пока не сел у изголовья ее кровати, осторожно притягивая ее ближе к себе.       Так они провели ночь; он сидел на ее кровати, положив левую руку ей на плечо, а она, обхватив его ладонь, наконец мирно спала. Без лишних слов и объяснений. Потому что они оба жаждали тепла и понимания.