Ispită

      Боль.       Казалось бы, именно боль должна быть первой, что настигает при возвращении в сознание, но нет. Первое – пробуждение в неосязаемом бескрайнем пространстве. Странно восприниматься себя процессором, но по сравнению всё именно так: момент после включения и до начала прогружения процессов, определения собственной сущности, собственного бытия, кто конкретно ты есть здесь и сейчас, каковы твои предназначения.       А уже потом приходит боль. Сначала далёкая, глухая, а следом всё приближающаяся и окутывающая собой всего тебя полностью, без остатков. Но тело не смеет шевелиться, конечности не поддаются приказам, да и сердечная активность слишком… неактивна.       Открыть глаза оказывается проблематично – силы, как ярый предатель, таившийся в тени близкого друга, стремительно покидают тело. Взгляд скользит по всей возможной поверхности, пока веки вновь не смыкаются. Мозг с трудом определяет пространство – больничная палата. На ухо пищит прибор для отслеживания сердцебиения – Арсений не силëн в точных названиях по медицине. Он пытается перевернуться, но тело отзывается уже успевшей позабыться болью в каждом месте, где мышцы начинают сокращаться хоть на миллиметр. Зато понимает, что состояние у него чрезвычайное и, пожалуй, нужно просто поспать. Поспать, все всегда так говорят…              Егор и Эдуард навещают его каждый день либо поодиночке, либо вместе, если получается, и ни разу не пропускают визиты. Всё же они – единственные близкие люди у него в здешней округе. Пусть и просто сидят, делают свои дела, но зато рядом. Помощь с восстановлением с их стороны безграничная, но следует подчеркнуть, что имеется в виду восстановление церкви, нежели физическое – с этим неплохо справляются врачи, что бы ни предлагали друзья. Единственное, что белые халаты не могут сделать, так это вылечить ногу. Ту самую, которую до этого поглотило чёрное нечто.       Две недели с госпитализации и полторы недели после прихода в сознание с переездом из реанимации в палату, проходят очень долго. Да, он спал почти всë время в перерывах между процедурами, приëмами пищи, учениями ходить и встречами, но это всë равно не коротало время. После получения разрешения на хождение вне палаты, дела пошли чуточку лучше: Арсений мог выходить на улицу, проветривать мозги, анализировать и размышлять, а не уходить в мысли о...              — Отец Арсений, — подаëт голос Егор. Сегодня его навестили оба парня, но ещё и племянница Эдуарда. Последняя увлечена тростью Арсения, с особым трепетом скользя пальцами по изделию, получая, наверное, удовольствие от прикосновения к объëмной вырезанной змейке, у которой даже прорисованы все чешуйки, и не обращает внимания ни на что вокруг.       Священник, смотря пустым взглядом вперёд, уйдя в какую-то свою прострацию, поднимает взгляд на зов. Жизнь и осознанность, выраженные появлением фокуса в зрачке и ясности радужки, появляются уже в момент, когда их обладатель смотрит на Егора, который лишь после этого продолжает:       — Мы закончили с латанием церкви. Его мы так и не нашли… Думаю, Он ждëт именно Вас, — но в ответ ничего не получает, видя, как Арсения вновь уносит в забытие, хотя тот и сопротивляется – зрачок то расширяется, то, фокусируясь, сужается. — Вас выпишут через пару дней. Поедете с нами или хотите сами?       Арсений молчит. Даже не реагирует, когда девчоночка тянет его за ногу. «Антон… Он ведь тоже один… и так далеко от города», – проносится в голове, после утопая в куче всех других необъятных в словесную форму дум, составляющих белый шум.              Машина останавливается с отточенным мастерством у калитки. Таксист терпеливо ждёт. Всё, как и в первый раз, но с небольшими изменениями. С большими изменениями внутри и снаружи. Все изменились. Всё преобразилось. Как и он.       Первой из машины вытаскивается трость. Следом за ней ноги и тёмная макушка. Держась за корпус машины, опираясь на трость, Арсений выпрямляется в полный рост, не всматриваясь в церковь. Он не готов. Эмоции, которые были испытаны здесь почти месяц назад, сейчас нахлынывают только от одного факта присутствия. Забрав из салона свою сумку, расплачивается с таксистом и отходит хромая в сторону.       Он не поворачивается. Пытается сдерживаться, но не может. Нутро трусит, а из глаз текут слёзы. Необработанные эмоции накрывают с головой. Опираясь на трость, он чуть ли не в три погибели складывается, пытаясь сдержаться. Ноги ватные. Кажется, одно движение не так, и он упадёт. Ему больно, страшно. Он соскучился. И всего лишь малость грустен, что тот ни разу не навестил. Малость, от которой колет сердце.       Через пару минут, всё ещё не успокоившись, Арсений разворачивается к калитке лицом и поднимает взор. Медленно. Хочет увидеть, надеется.       Внимательно оглядывает церковь, которую всю перекрасили в белый, подлатали черепицу и дорожку к крыльцу, прибрали участок от лишней травы и веточек у кустарников. Всё выглядит опрятно. И пусто… Пусто без жильцов. Неужели всё же ушёл?..       Переступив порог святыни, сердце замирает от красоты внутри. Все стены исписаны житием святых. Даже потолок не остался без внимания. И всё это, пока его не было здесь… Или это всё же были нанятые люди?       — Ты смотрел за домом… — вырывается шёпотом, еле слышимо для жизни, но так громко для пустоты.       Арсений потихоньку проходит все комнаты. В свою, хоть та и приоткрыта, пока не осмеливается войти, а вот комната Оксаны оказывается заперта. Стук не даёт результата. Выдохнув и переступив порог, Арсений чуть ли не рухает на пол от увиденного. Благодаря тапочкам на ногах, стуча лишь тростью, он подкрадывается к кровати. Букет из веточек полыни аккуратно обëрнут крафтовой бумагой. Подняв его, Арсений замечает ранее спрятанный, мирно лежащий под ним листок бумаги.       «С возвращением», – гласит надпись.       Чуть погодя, с первого этажа начинают слышаться шаги, медленные и с разной громкостью, словно неуверенно. От этого и страшно, но и надежда душит. В дверь стучат. Арсений с замиранием сердца смотрит на пришедшего.       — Привет, — говорит.       — С возвращением в обитель демона, — отвечают с хрипотцой.       Хочется сорваться с места, рвануть и стиснуть в объятиях, чтобы понять, что оба настоящие, а не мерещатся друг другу, но… Нечто останавливает. Арсению приходится выдавливать из себя стандартные фразы:       — Как ты?       — Всё так же очарователен, — шутит Антон, но без присущей ранее игривости. — А ты?       — Нормально.       — Нормально... — дублирует демон глухо.       — Где Оксана с Алексеем?       — В лесу, где ведьма живëт. Он заключили союз.       — Понятно… Зай-дёшь? — звучит неестественно, с подскачившей интонацией на втором слоге.       — Пахнет полынью, не могу.       Арсений не понимает, то ли тот спокойствием действительно отвечает, то ли так испытывает, проверяет, что сделают.       — Тогда у тебя должен был уже отказать нос, а внутренности сжечься. Вокруг церкви полыни на сей момент хоть завались. Да и кто-то же принёс мне её в качестве презента. Неужто не ты мне в чувствах признался? — Арсений лукавит. Улыбается, не в силах удерживать уголки губ, которые после “зелёного света” поднимаются максимально вверх.       И Антон ведётся, принимает правила игры, расслабляется, заходит в комнату. Пропав в возникшей дымке, материализуется совсем близко, чуть ли не касаясь всем телом с другим.       — Ты был первым.       Отложив букет обратно на кровать, Арсений разворачивается к Антону полностью передом. От такой близости дыхание перехватывает. Внутри бушует буря эмоций, мягко покалывающая в центре груди, словно пытаясь вырваться. А между тем он стоит и просто смотрит в зелёный омут напротив. И видит себя в отражении. Это ни с чем не сравнится; обычно смотришь и видишь радужку у человека, зрачок его, порой и внутрь можешь заглянуть, если солнце светит ярко, а тут… Арсений смотрит и видит себя, как в зеркале.       — Тебе нужно разрешение?.. — шёпотом спрашивает он.       Антон берёт чужие руки в свои и склоняет голову, соприкасаясь лбами. Змеиным раздвоенным языком проводит по чужим губам, тут же приоткрывшимся. Сладкое возбуждение проходится с головы до ног, застилая голубой взор пеленой, отчего Арсений прикрывает глаза. Он привязался к этому демону, в котором нашлось всë, что не хватало ему: жизни, веселья, нарушений правил, “настоящности”. Соскучился.       — Я покажу тебе кое-что, — молвит демон, чуть отходя, отпуская лишь одну руку. Положив ладонь на грудь священника, прикрывает глаза и открывает уже светящиеся жёлтые.       Меж тем Арсения словно удар хватает, заставляя вдохнуть побольше воздуха. Он одновременно чувствует безграничные любовь, счастье, преданность и желание, которые вкупе составляют какое-то непонятное чувство, фантомно разрывающее всего. Когда же наваждение проходит, он цепляется руками за демона, не давая тем самым себе упасть из-за покосившихся ног.       — Что это было?..       — Ну… Понимаешь, демоны не испытывают же ничего такого… А я типо исключение. Ты должен был узнать до своего отъезда.       Последняя фраза сконфуживает Арсения сильнее признания. Настроение частично улетучивается.       — Куда кто уедет?       — Ты. Обратно к себе. От нечисти избавился. Я теперь не буду кого-то убивать, насекомых только. Буду присматривать за этим местом и немножко искушать людей ради их желаний. Добрых желаний, типа урожая хорошего или здоровья.       — Я остаюсь… — выдыхает Арсений и берёт лицо демона в ладони.       Воздух в комнате становится плотным и тяжелым от невысказанных слов, непрожитых чувств и почти физического напряжения, что с каждой минутой натягивается, как струна. Антон медленно поднимает руку, его пальцы, непривычно дрожащие, тянутся к щеке Арсения. Чувствует, не может не чувствовать, как колотится его сердце, сравнимое с лихорадкой, впервые переживаемой в тридцать с лишним лет. Всё же его настоящий первый поцелуй, после стольких лет, достанется существу, которое с первых секунд знакомства намеревалось его убить.       Арсений приоткрывает глаза. В зелёном омуте напротив нет демонической хищности, лишь нежность и трепет. Новизна ощущений, Арсений понимает, он тоже подобное испытывал, но, в отличие от него самого, Антон словно и не против, ему словно нравится.       Антон ждал. Ждал того, что, как они оба знали, должно было случиться, чтобы снять этот давящий вопрос: «Кто мы друг другу?».       Чуть помедлив, Арсений сам подаётся вперед. Сначала резко, из-за уставших от нахождения в напряжении суставов, а после плавно, с такой осторожностью, словно приближается к дикому зверю, который может испугаться и сбежать. Он прикрывает глаза, ощущая на своих губах неровное, горячее дыхание.       И вот оно.       Касание.       Оно не то, что было во снах. Не размытый, ускользающий образ. А реальность. Губы Антона оказались чуть сухими, тёплыми, чуть помятыми, как если бы их хозяин долго теребил их в нервном ожидании. Короткое, робкое прикосновение. В голове Арсения отсутствуют мыслей, только оглушающий, неистовый шум, заглушающий всё.       Антон отпрянывает всего на миллиметр, но этого хватает, чтобы ощутить острую, внезапную потерю. Он стонет тихо, почти неслышно, и это подстёгивает на разрешение, пропуск для продолжение. Демон, лишённый в прошлом чувств, теперь получает целый водопад. Прижимается обратно, и в этот раз это уже не вопрос, а утверждение.       Губы Антона становятся мягче, податливее. Арсений неловко повторяет движение, которое, видимо, запомнил из сна или увидел в чужих воспоминаниях. Притягивает того к себе за шею, запустив пальцы в мягкие, чуть длинные волосы на затылке.       Их поцелуй углубляется. Это уже похоже на первый вдох после долгого времени под водой для Арсения, и на первый глоток влаги для Антона. Арсений чувствует чуть сладковатый, горячий, совершенно пьянящий вкус, проникая в него аккуратно языком, стирая года одиночества то ли свои, то ли чужие. Он целует его, сравнимого с храмом, что искал всю свою жизнь, как ответ, который, как он думал, никогда не получит.       А Антон? Для него это похоже на взрыв всех красок, звуков и ощущений разом. Он впервые не просто узнаёт о нежности, он чувствует её. Это тепло, что сжигает изнутри, дрожь, что сотрясает его тело, и необъяснимое, острое чувство принадлежности. Он сжимает в руках рубашку Арсения на его плечах, словно боится, что, если отпустит, этот мир чувств исчезнет.       Их губы, языки, дыхание — все сплетается в единый, долгий, затягивающий вдох-выдох. Поцелуй, который не требует страсти; он требует признания.       В этот момент оба понимают: они не просто любовники, не просто друзья. Они точка отсчёта друг для друга, которым повезло встретиться и встормошить друг друга из тех оков и заблуждений, которые им навязали на руки, ноги, шею, парализуя и подчиняя. Арсений – человеческий якорь для демона, а Антон – живое, горячее доказательство того, что любовь в жизни его возможна.       Антон скользит руками на бока священника, сжимая их и притягивая ближе к себе. Хватает всего одной маленькой искры, чтобы через мгновение оказаться в постели. Разум Арсения проясняется опосля, когда что-то шуршащее падает на пол. Демон чувствует изменения, когда не получает взаимных прикосновений, и с фырканьем останавливается, вслушиваясь, как человеческое дыхание, в отличие от отсутствующего собственного, восстанавливается.       — У меня был к тебе вопрос вообще-то… — начинает Арсений, пытаясь понять, в какой момент его рубаху полностью расстегнули и скинули с плеч до лопаток. — Почему ты не выходил за пределы церкви? Не буйствовал в деревне, а только со мной пошёл туда. Да и силы твои только здесь в полной красе себя проявляют.       Антон, смотря мольбно, показывая всем своим выражением лица, что сейчас завоет, всё же медленно отстраняется, усаживаясь спиной к стене. Его внешний вид меняется, становясь демоническим. Арсений так же присаживается, рядом, одновременно пытаясь понять причину изменения. Сидеть с фигурой чуть выше двух метров в росте с вытянутым животным черепом, который виднеется в моментах за движущейся чёрной дымкой, что скрывает всë тело, немного… мягко говоря, непривычно. Но это его Антон, потому и бояться нечего.       — Я здесь похоронен, — хрипит утробно в голове Арсения. — В подвале. Поэтому моя сущность напала на тебя в первый раз именно там. Все привязаны к месту смерти, если только прах их не развеян. Единственная точка привязанности. Хрен его знает, зачем. Я пока думаю, что типо в теле осталась душа, поэтому, пока всë не исчезнет, сила только рядом с местом погребения. Физическая оболочка имеет память. Это как испачкать ткань травой – всë равно останется след. Но если какая-то слишком эмоциональная смерть, когда душа такая пуф и всë, на тыщу кусочков, то ты привязан к этому месту, независимо от тела. Демоны же, как и все нечистые, зависят от пепла. Когда он превратится в ничто, то они тоже развеются, в отличие от эфирных – ангельских – существ. Да и… зато город не изжил со свету вместе с деревней.       — Я могу брать тебя с собой, — вырывается у Арсения, прежде чем он правильно сформулирует мысль для понимания. — То есть, если ты позволишь, доверишься мне… Не думаю, что ты домашний зверëк… прости за сравнение.       Антон осмотрит на Арсения, такого хрупкого человека, который принял и дал быть собой, который искренне видит доброе в нëм, несмотря ни на что, и вновь принимает человеческий облик, уменьшаясь в размерах, теряя в массе и обретая форму. Подняв руку ладонью вверх, материализует вполне большой мешочек, который вскоре опускает на кровать, отчего та проминается ещё сильнее.       — Бери. Делай, чë хошь, — говорит по-человечески вслух, попутно направляя ладонь на мешок и, соединяя все пальцы подушечками, уменьшая его размер. — Даже если развеешь по ветру, я не буду против. Скажем так, свою смерть я уже очень давно жду… надеюсь, ты будешь в её лице.       — Ангел мой, — шепчет Арсений и обнимает демона за плечи, притягивая к себе и утыкаясь носом в его макушку. Запах полыни всë так же еле уловим, но, кажется, стал чуть более ярче. Эмоции, которые копились столько времени, в этот момент развеиваются, принося приятную сладость от счастья.       

•Спустя два месяца•

      Арсений срубает косой пожухлую октябрьскую траву на участке, когда на горизонте показывается машина Егора. Из церкви тут же выходит Антон, неся большую круглую плетëнную корзину без ручки для сбора “вершков-корешков”. Этих двоих они не видел около трёх неделей, с тех пор, как те уехали отдыхать на Запад.       — Не видеть бы ещё дольше, — говорит с улыбкой демон, когда двоица друзей перешагивает границу их со священником маленького мира, прикрывая за собой калитку.       Все жмут друг другу руки, кроме священника – у него те перепачканы в траве и земле, поэтому просто принимает краткие объятия.       — Отец Арсений, — начинает Егор, отводя его в сторону. Это демон знает уже всë, он-то чувствует и видит, а Арсений же лишь запоминает эту ухмылку и братское похлопывание по плечу. — Разрешите поговорить с Вами скорее как просто друзья, нежели священник и ищущий помощи.       — Я со всей учтивостью слушаю. Что беспокоит?       — Дело в том, что… тут дело такое… Позвольте просить Вашего благословения.       — По поводу чего?       — Женитьбы, — отвечает Егор и заливается краской, а ещё начинает крутить в пальцах браслет, снятый с запястья.       — Для Вас – с радостью. Приводите избранницу.       — Будет трудно признать, и я пойму Ваше отвращение, но… это он. А не она.       Арсений с минуту стоит в тишине. В прямом смысле тишине. И то ли это природа, то ли дело рук Антона, оглушившего всë вокруг или только его. Смотрит на кольцо на руке Егора, который его показывает, и понимает, что идентичное по форме или смыслу украшение прямо сейчас на другом мужчине, с которым тот приехал. Конечно, это объясняет и переворачивает в памяти многое, но… в груди как-то больно сжалось. И он не особо понимает почему.       Сердце пропускает следом ещё один удар. На плечах ощущается чужая хватка. Стоит крутануть головой, как мир вокруг оживает, врываясь своими звуками леса, чужим присутствием, дыханием и цветами. Арсений смотрит на стоящего рядом Антона, который проводит рукой по его щеке – ранее из правого глаза скатилась слеза, но совсем на немножко.       — Отец Арсений, — тихо зовëт Егор.       Моргнув, священник понимает, что Антон по-прежнему стоит рядом с Эдуардом, что рядом никого не было по-настоящему, что это только лишь демоническая забота, но прикосновение до сих пор ощущается призраком на щеке. Сглотнув, он начинает подбирать слова:       — Довольно смело прийти с такой просьбой ко мне. Понимая, что могли сделать это и в заграничной церкви. Но пришли в христианство… Бог есть любовь, так было, есть и будет, несмотря на то, что говорят все священники в наших церквях. Представься и представь мне своего избранника, — просит под конец Арсений, откладывая косу на землю и отрясая руки о штаны.       Они возвращаются на дорожку, где лучше стоять, нежели на колючей траве. Сгибает левую руку в локте и прижав предплечье к телу поперёк, правую же – поднимает и складывает пальцы, соединяя подушечку большого пальца с подушечками среднего и указательного.       Егор с уже почти смывшимися розовыми кончиками волос, что закручены в крутые завитки, стоит рядом с Эдуардом, подкаченным и раскрашенным разными татуировками мужчиной.       — Во имя Отца, Сына и Святаго Духа, ежели союз Ваш искренен и обдуман, ежели нет сомнений внутри вас… — он специально берёт небольшую паузу, но в ответ не перебивают, — …то благословляю вас, дети Бога, дети рода своего. Жить вам дружно и рука об руку, не знать горя и превозмогать всевозможные преграды вместе в мире и согласии. Во славу мира и процветания.       Закончив, он опускает руки. А опосля тушуется, когда понимает, что всë это время демон, что следом касается и оплетает руками за шею, стоял рядом. Странно, наверное, выглядело со стороны.       — Грешнó, отче. Грéшно, — говорит, словно в ответ, Антон.       — Любовь бывает разной, если это не зависимость, — ведëт плечом священник, а после, когда парни дарят друг другу спокойный и любовный поцелуй, отворачивается к демону, который в ответ тоже целует свою тайную пассию, но в щеку, и вдыхает с тëмной макушки аромат пропитанной теплом Солнца скошенной травы.              На дворе уже выпадает снег, когда в дверь церкви стучат. Арсений, сидящий в своëм кресле-качалке, глядит на икону Богоматери, откладывает книгу, а после берëт трость и поднимается. В последние дни нога болит всë сильнее, а потому приходится передвигаться только так.       Открыв дверь, Арсений видит перед собой почтальона. Конечно, в глуши всякое бывает, но век не древний, а потому, имея возможность узнать о корреспонденции через телефонное приложение, он удивляется, видя письмо, которое ему протягивают. Старинное письмо, словно пережившее не одно событие на своём веку…       — Распишитесь, — просит почтальон и указывает ручкой на место на своëм листке, прикреплëнном к планшетке. Арсений сверяет данные на письме с собственными и только после этого подписывает документ.       Вернувшись в кресло, он открывает письмо:              «Отец Арсений, нам Вас порекомендовали замечательные люди, поэтому обращаемся к Вам за помощью. Приезжайте по адресу, который увидите в графе отправителя, и всë узнаете.       Ждëм с нетерпением,       Екатерина».              Антон, материализовавшийся внезапно, приобнимает за плечи.       — Это кто так пишет в наше время да ещё письмом?       — Не знаю… Поедем?       — С тобой – куда угодно, — урчит мягко на ухо Антон и обходит кресло, впиваясь после в губы с нетерпением.       Арсений не против. Позволяет забрать себя и переместить в комнату. Позволяет целовать везде, где вздумается.       Метель за окном в этот вечер метëт нехило, скрывая от завесы мира два обнажëнных тела. Свою лепту вносит и чёрная дымка, с каждым мгновением сгущающаяся и распространяющаяся на всю комнату. Также, дымка глушит звуки. Стоило бы закрыть дверь…       Мгла сгущается в узком коридоре, где даже свет выглядывающей из-за облаков Луны кажется вязким и грязным. Пространство невесомо тянется вниз по старой дубовой лестнице, мимо перил. Тишина, глубокая и всепоглощающая, давит на стены, с которых сходят поблекшие фрески, изображающие библейские сюжеты: падение Адама, огненные колесницы и лики святых, чьи глаза теперь кажутся укоризненно пустыми. Внизу коридор резко сворачивает в проём, откуда хлещет абсолютная чернота, наполненная запахом старого ладана и воска. Проём мгновенно растворяется, и пространство открывается в огромное, гнетущее пустотой, сердце церкви – главный зал. Зал, где относительно недавно бушевала битва, теперь замер в зловещей мёртвой тишине, благодаря расположению здания и скрытности одного демона со второго этажа. Священный алтарь словно плывёт в этой черноте, озарённый последними слабыми лучами Луны, пока та не скрывается в покрывале тёмных и тяжёлых облаков. И посреди этого священного места чужеродным и нелепым пятном лежит одинокий мобильный телефон. И в тот момент, когда тишина достигает своего апогея, внезапно экран вспыхивает ослепительным резким светом, разрезая мрак, и раздаётся тонкий, пронзительный звонок. Он трещит неистово, без паузы, пытающийся достучаться до кого-либо, до чего-либо. Когда же мелодия прекращается, стоящая рядом свеча тут же гаснет и падает, скатываясь вместе с металлическим подсвечником на пол…