Балтийская заря

Летим сквозь времена, которые согнули Страну в бараний рог, и пили из него. Все пили из него, и мы с тобой хлебнули За совесть и за страх, за всех за тех, кого Слизнула языком шершавая Блокада, За тех, кто не успел проститься, уходя. (Сплин/А. Башлачев — Петербургская Свадьба) Силы соберу в кулак И, закрыв глаза, уйду во мрак. (Беспокойник — Снова)

1941–1942 г.г. Прозрачная белая ночь бесшумно опустилась на город. Выйдя за пышную ограду Смольного, Саша решил, что пойдет домой пешком. Путь был неблизкий, но он знал, что не уснёт. Здания были по-летнему светлы, и тускло поблескивал шпиль Адмиралтейства. Нева, роскошно раскинувшись, степенно катила свои воды вдоль чугунных узорных оград. Как всегда в это время года, всё вокруг имело такой просторный, безмятежный вид, что он даже остановился посреди улицы, не в силах совместить в голове празднично-летний образ своего города и то, что было объявлено сегодня, дав начало совершенно незнакомой, страшной жизни. Может, неправда это? Но неумолимо чернели огромные, во всю ширину витрины, буквы в окнах ТАСС, и ничего нельзя было изменить. Ещё накануне, до 22 июня 1941 года, они обсуждали какие-то планы, спорили о каких-то незначительных, неважных теперь мелочах. Он обижался на Машу, а сегодня несколько раз пытался до неё дозвониться и не смог — все линии были перегружены. Эта вчерашняя, обыкновенная жизнь теперь ушла бесконечно далеко, а новой жизнью была война, и трудно было поверить, что, может, и к его городу… Нет, оборвал себя Саша. Не допустят — всей страной огромной встанут, насмерть будут стоять. Не ходить врагу по этим широким, родным улицам. С болью подумав о тех, кто уже, обливаясь кровью и потом, сдерживает удар фашистских войск, он мысленно попросил за них, как умел. Пусть удержатся, устоят они. Лица редких горожан, которые встречались ему по пути, были сосредоточенно-суровы.

***

Трубка с грохотом на стол полетела, едва не задевая чашку с кофе. Саша, естественно, отказался. Маша понимала, несмотря на злость, что тот не может по-другому поступить, совесть не позволит, недостойно это воплощения города — не разделять судьбу его с жителями своими. Упёртое петровское создание. Маша весь этот долгий сентябрьский день распоряжалась, приказы подписывала, директивы обсуждала. И ни одна живая душа не заметила, что в сердце её творится. Но ночью, дома одна оказавшись — молилась. Вопреки своим новым убеждениям, про линию правительственную впервые забывая. Ей посмеяться бы над тем, как легко, стоило беде разразиться, возвратилась она к прежним привычкам. Ещё, чего доброго, предложит Москву облететь с иконой. Да вот только не до смеха совершенно. Лишь сердце птицей трепыхалось, выстукивая дорогое имя. Пожалуйста, пусть жив останется. Пусть все они, все, будут живы. Победят, отстоят землю свою. Спаси и сохрани, Господи! И Сашу, в блокаде оказавшегося, и братьев, и всех остальных. За себя просить даже не пыталась — ей и вовек своих грехов не отмолить. Но за город свой, перед бурей сурово застывший, молила горячо. Понимая, что нет у нее времени и возможности отвлекаться на что-либо, переживать и бояться. У неё свой бой впереди.

***

Томик стихов Баратынского догорал в ненасытной пасти буржуйки, бросая золотые отблески на совершенно голые, облезлые стены. Обои пришлось содрать ещё в декабре, когда было совсем худо — тогда они варили клейстер из обойного клея и ели его. Они ели почти всё, что было под рукой. Саша, сгорбившись, грел руки у печки. У его ног лежала стопка ещё не сожженных книг, которые он использовал в качестве растопки. Сначала жечь книги казалось нестерпимым кощунством, настоящим варварством. Потом стало всё равно. Во всём промерзшем, словно застывшем доме стояла тишина, нарушаемая лишь размеренным стуком метронома. Кто-то несмело поскребся в дверь его комнаты. Саша поднял голову и увидел соседку — Леночку, девочку лет девяти. Её мать, Вера Тимофеевна, была доброй женщиной из интеллигентной семьи, очень образованной, хорошо разбиравшейся в литературе и искусстве. Раньше, в былые времена, Саша, даже заходил к ней на чай и помогал её дочери с уроками — отец Лены погиб во время Финской войны, и мать растила её одна. Вера Тимофеевна слегла неделю назад и с тех пор совершенно отказывалась от еды. Так случалось — у людей в какой-то момент просто не оставалось сил есть, и тогда наступал конец. Вчера она умерла. — Дядя Саша, — робко проговорила Лена. — Я всё подготовила, но у меня не хватит сил довезти. Поможете? Прошу вас. Он и сам не знал, достанет ли у него сил дойти до кладбища, но вспомнил те многочисленные вечера, когда они спорили о писателях и литературных течениях, скромную улыбку матери Лены, когда она раскладывала на стол шоколадные конфеты, её сдержанное гостеприимство. Она была, в какой-то степени, его хорошей знакомой. А он ничем не смог ей помочь. Он должен ей хотя бы это. Когда они с трудом спустились вниз, на заметенную снегом улицу, по которой, завывая, гулял промозглый февральский ветер, Саша опять почувствовал предательскую слабость в коленях и понадеялся, что не упадет по дороге. Лена точно не сможет тащить ещё и его. Он взялся за лямку и вдруг совершенно некстати вспомнил пышные императорские похороны Николая I. Был на удивление чудный мартовский день, так не подходивший трагичной торжественности момента. Как потрясло тогда это событие весь двор! В одночасье эта величавая, властная фигура, воплощавшая собой все представления о самодержце, ушла, сраженная болезнью. Казалось, что он будет править вечно — но вот его уже провожали в последний путь под громовые залпы пушек. Как тяжело переживала своё горе безутешная императрица, для которой муж был главной опорой и счастьем. Как тянулась бесконечная толпа людей к крепости, чтобы проститься с государем. Да и сам Саша, помнится, не смог тогда сдержать слез. Теперь слез не было вовсе, только заходилось тупой болью сердце. Не было ни пышных речей, ни траурных процессий — лишь обыкновенные санки да запеленатый в белую простыню труп. Лишь до неузнаваемости похудевшая девочка, которая осталась сиротой. Как странно, подумал он, ведь в те счастливые времена Империи, живя во дворце, он почти не сталкивался, почти не интересовался жизнью простых горожан — их быт и потребности, да и тем более их чувства казались ему приземлёнными, далекими от него и его мира. Это был его народ, но Саша его не понимал. И только после того, как он всё потерял, он смог увидеть и понять его душу. Его гордость, способность созидать. Его любовь к Родине. Теперь он хорошо знал, что все люди, великие и самые обыкновенные, одинаковы — равны перед горем и смертью, беззащитны перед надвигающейся бурей, способны и на великое самопожертвование, и на страшное преступление. Знал не из книг, не из героических поэм — видел сам, наяву, своими глазами. Попадались и такие, кто, не выдерживая эту муку, сходил с ума, совершал немыслимое, полностью теряя человеческий облик. Но были и те, кто делился последним, спасая детей и родных. Его жители, его бедные, родные ленинградцы, сейчас умирали от голода и всё-таки не сдавались. И теперь он был одним из них, разделял с ними это бремя — не наблюдая свысока, а по-настоящему. Сейчас он бы всё отдал, если бы знал, что от этого им — всем им, каждому в этом осаждённом городе — станет хоть чуточку легче. Сердце от усилий, с которыми он, упорно переставляя ноги, тащил санки, быстро билось в груди, задавая темп его мыслям. Он шел, стараясь не смотреть по сторонам, но картины блокады разворачивались перед его глазами. Тук-тук. Вот упала женщина — шла с ведром воды, но вдруг остановилась и тихо осела в сугроб. Люди здесь вообще умирали беззвучно — без плача, без жалоб и стонов. Может быть, в ином мире им не было страшно, не было голодно и мучительно больно. Может, они наконец находили покой после этого нескончаемого ледяного ада. Саша впервые на несколько секунд малодушно возненавидел своё бессмертие. Тук-тук. Вот они с Леной осторожно обошли гору битого кирпича — в дом на другой стороне улицы попал снаряд, и теперь его остов зловеще чернел на фоне низкого снежного неба. Хорошо, что на небе тучи, подумал он. Налеты чаще всего совершались в ясную, солнечную погоду. Тук-тук. Лена, устало остановившись, вытерла лицо, постояла секунду и продолжила двигаться дальше. В этом платке, из-под которого выглядывал только острый нос, она походила на маленькую старушку. — Отдохнем, Леночка? — На всякий случай спросил у неё Саша, уже зная, какой будет ответ. Отдыхать на морозе было почти смертельно — если потом не хватит сил встать, то так и замерзнешь. — Нет, дядя Саша, мы уже почти пришли, — заявила она, ускоряя шаг. Тревога застала их уже на обратном пути. Саша только успел забежать с Леной под арку и прижаться к стене, прикрыв девочку собой. Их обдало каменной крошкой, но, по счастью, не задело. Хотя душа от бесконечного голода и холода словно омертвела, застыла, и чувства давно притупились, но противный липкий страх от пролетающего снаряда никуда не делся. К этому просто невозможно было привыкнуть. Иногда казалось, что только этот страх и позволял понять, что они ещё живы. — Раз, два, три, четыре… — Побелевшие губы Лены шевелились, отсчитывая секунды. Саша облегченно выдохнул: — Пронесло. Пойдем потихоньку. Стена, вдоль которой они брели, таща за собой теперь пустые санки, казалась бесконечной. Взгляд Саши зацепился за приклеенные здесь и там листы бумаги — на них крупными буквами были выведены стихи Джамбула Джабаева. Кто-то, пытаясь поддержать оголодавших, измученных людей, расклеил по всему городу листовки с переведенным на русский язык стихотворением. Слова, такие простые слова поддержки, веры в силу их духа помогали находить мужество, звучали словно заклинание: Пусть подмогой будут, друзья, Песни вам на рассвете мои. Ленинградцы, дети мои! Ленинградцы, гордость моя! Саша, повторяя про себя эти строки, подумал, что, когда всё закончится, они обязательно назовут в честь поэта улицу.

***

— Александр Петрович, могу вас уверить, для данного мероприятия у нас недостаточно ресурсов… — неуклюже закончил заместитель руководителя исполкома и замялся, совсем стушевавшись. — Как вы смеете! — прошипел Саша, и его глаза сверкнули сталью. Все присутствующие поёжились, вдруг очень четко осознав, что перед ними бывшая столица государства. — Думаете, можно вот так на самотек все пустить? Чтобы ко всему у нас ещё и эпидемия началась? По-вашему, у нас люди бесконечные? — Так я о том и говорю, что мало их… А объем работ таков, что не справляются, — робко вставил тот. Они уже ведь организовали воскресники, и что же? Пока не удалось добиться хоть сколько-нибудь значимого результата. Обессиленным людям было не под силу убрать всю грязь и нечистоты, в которых погряз город за зиму. — Вопрос не в том, справляются или нет. Это необходимо. Организуйте работу! Всё трудоспособное население мобилизовать на очистку города. Бойцов МПВО также привлечь. Пусть исполкомы определят участки работ, распорядятся провести в каждом районе агитацию. Нужно разъяснить каждому, как важна чистота города. Плакаты, стихи, музыкальные коллективы — всё, что вы можете придумать! Далее, — добавил он, вспомнив недавние донесения, — нам недавно удалось подавить очаги распространения сыпного тифа. В течение года нужно развернуть производство вакцины и массово привить население. Секретарь, до этого испуганно косившаяся на Сашу, сейчас быстро-быстро записывала его слова в блокнот. Остальные сосредоточенно хмурились, похоже, в уме уже представляя, как непросто будет исполнить приказ. — Всё ясно? Выполнять! Все присутствующие закивали и быстро покинули кабинет. Саша обессиленно рухнул на стул. Напряжение, охватившее его до этого, исчезло, вытянув остаток имеющихся сил. Перед глазами заплясали черные точки. Он зажмурился, упрямо борясь с подкатившей дурнотой, и постарался выровнять дыхание. Взглянул в окно, где виднелась скованная льдом Нева. На крыши домов, сверкающие под мартовским солнцем. Пусть многое они не могли изменить, не могли вернуть мертвых. Да и все попытки прорвать кольцо пока были безуспешны. Но если было хоть что-то, что от них зависело, могло уменьшить потери, то он сделает всё, чтобы это осуществить. Лично возьмет в руки метлу, кирку, на завод пойдет, будет бороться, сколько сил хватит. Враг его город не возьмет — ни силой, ни измором. Не падет он, освободив чёрной орде захватчиков дорогу на Москву. Если и было хоть что-то, чему Маша успела его научить, так это держаться до конца.