Балтийская заря

Мне в атаках не надобно слова «вперёд»,

Под каким бы нам

ни бывать огнем —

У меня в зрачках

черный

ладожский

лед,

Ленинградские дети

лежат

на нем.

(А. Межиров — Ладожский лёд)

Небо Балтики давит свинцом,

Город держит за горло блокада,

Медный всадник и ангел с крестом

Батальонам подвозят снаряды.

(Кипелов — Непокоренный)

1942–1944 г.г. Маша, закончив совещание, устало оглядела немногочисленные города, которые смогли приехать. Казань да несколько сибиряков. Уралов, в углу сидящий, поинтересовался: — Раз мы всё обсудили, думаю, можем идти? До встречи, Мария Юрьевна. — Да. Все свободны. Если необходимо будет увидеть лично — сообщу. Остальные вопросы сможем обсудить по телефону. Он кивнул и встал. Послышался грохот задвигаемых стульев и нестройный хор прощающихся голосов. Маша нагнулась, спрятала папку в ящик стола и, выпрямившись, обнаружила только Казань, стоящую перед ней. Маша с самого начала войны не видела подругу и, если не считать регулярных отчетов и кратких телефонных разговоров, совсем не находила времени узнать, как она. Впрочем, если судить по промышленным показателям и удаленности от фронта, дела у неё шли относительно неплохо. Особенно, если сравнивать с теми, чьи места сейчас пустовали. — Ну здравствуй, — тепло улыбнулась она, обнимая её. Камалия сжала Машины плечи и присела рядом, предлагая Маше сделать то же. Они многое успели обсудить, и Маша, наконец видя перед собой близкого, понимающего человека, смогла немного выплеснуть накопившееся, которое и обсудить-то было не с кем: для окружающих она сильная и уверенная в победе Мария Московская, никак иначе. Лишь одного они не успели коснуться, и Маша, помня скупые строки от обычно словоохотливой Казани в последних отчетах, попыталась перевести тему: — Ты писала о… Об эвакуированных недавно. Скажи, это оттуда, верно? Из Ленинграда? Глаза Камалии вспыхнули яростью, и она вдруг напомнила Маше ту прежнюю, гордую Казань, которая так не хотела покоряться её воле. Подруга сжала кулаки, пытаясь справиться с охватившими её чувствами. — Я многое повидала за своё существование. Но эти дети, ленинградские дети, которых доставляли ко мне эшелонами… Они так и стоят перед глазами. И, точно зная, о чем Маша думает, стиснула её ладонь своими аккуратными пальцами: — Я писала ему. Не раз писала. Но безуспешно. Ты ведь знаешь, он тоже дорог мне, как друг, как брат. Не перестаю думать о нём. Думать о Саше было больно и страшно. С самого начала блокады, после короткого звонка, когда Саша категорически отказался уезжать из города, она не получила от него ни одной весточки. А по-настоящему они не общались с той дурацкой ссоры, где они высказали друг другу всё, что думают о руководящих способностях друг друга. Помириться до войны они так и не успели, а потом было уже поздно. Маша тоже пыталась дозвониться, пыталась написать. Связи не было. Письма, кажется, не доходили вовсе. Какими незначительными и мелкими казались теперь все те упреки, которые она ему бросала в лицо! Он её сильно разозлил тогда, перед войной — сказал, что Маша настолько ослеплена своей мечтой о коммунистическом светлом будущем, что она ничего кроме этого не видит. Что её утопические фантазии доводят её до безумия, заставляя во всех видеть врагов. Помнится, она очень едко ответила ему, что лучше уж так, чем вести нерешительную и слабую политику, которая привела к краху империи. Они частенько в последние десятилетия спорили об этом, но в этот раз слишком увлеклись и сами не заметили, как перешли черту. Зачем, почему мы так легко причиняем боль тем, кого любим? А Маша очень, несмотря ни на что, любила Сашу — со всей его ворчливостью, с казавшимся ей иногда занудным недовольством, с таким дурацким упрямством и пылкой гордостью. Может быть, благодаря этому упрямству он ещё стоял сейчас. Понимающий взгляд Камалии сделался совершенно невыносим, и Маша отвернула лицо. Никто не должен видеть её слабость. А она будет верить и надеяться, вопреки любым неутешительным, страшным новостям. Он жив. Он не умрет, его город выстоит, и они вновь встретятся. Даже если все вражеские силы будут брошены, чтобы этому помешать.

***

Саша поправил воротничок подрагивающей рукой и подошел к микрофону. Они столько репетировали, столько сил вложили в организацию этого концерта. Всё должно пройти безупречно. «Внимание! Говорит Ленинград!» Его звонкий от волнения голос раздался в громкоговорителях, и он передал слово диктору, торопясь как можно скорее уйти на сцену, где настраивали инструменты участники оркестра, готовясь к выступлению. Музыка летела над городом, над окопами — своими и чужими, над их отчаянно сражающейся, многострадальной страной, и он, водя смычком по струнам, прикрыл глаза, растворяясь в торжественных, величественных звуках Седьмой Симфонии. Его скрипка пела, возвеличивая лучшее, что могли придумать люди, то, что никто и никакие испытания не отнимут. Не заберут ни голод, ни страх, ни даже смерть. Мелодия была олицетворением всего того, за что они боролись — за Родину, за близких и родных. За гордое право быть Человеком. Жить, творить, создавать. Любить. Может быть, эта музыка вдохновит кого-то. Поможет бороться дальше. Он надеялся, что Маша тоже сейчас её слышит.

***

Температура в длинном, без перегородок, цеху, казалось, была ещё ниже, чем на улице — пронизывающий сквозняк гулял по помещению, со свистом врывался в разбитые огромные окна. Нестерпимо пахло маслом, металлической стружкой и спиртом, который использовался для промывки изделий и которого вечно не хватало. Саша, прищурившись, собирал деталь, иногда снимая очки и глядя по сторонам, чтобы дать глазам отдых. Похоже, зрение, в полной мере не восстановившееся после Революции, совсем упало от дистрофии и кропотливой, требующей внимательности работы. Несмотря на то, что им удалось протянуть кабель по дну Ладожского озера и обеспечить электричеством часть города, из-за постоянных обстрелов свет часто пропадал, и нередко приходилось работать при свечах и делать всё вручную. Ремонтировать технику, выпускать артиллерийские снаряды, изготавливать орудия. Вдруг кто-то громко окликнул его: — Невский! Товарищ Невский! Александр Петрович! Он оглянулся. К нему торопливо направлялся рабочий. Саша хорошо его знал — Андрей, токарь высшего разряда. Его все знали — веселый, никогда не унывающий, умеющий к месту пошутить, он легко располагал к себе людей. — Вот, Александр Петрович, — Андрей, запыхавшись, довольно помахал перед его лицом какой-то бумагой. — Согласовали! Бронь сняли! На фронт ухожу! Саша попытался разобрать буквы, но Андрей, слишком возбужденный своим успехом, уже показывал листок всем окружающим. — Целых полтора года не разрешали, мол, квалификация твоя нам так необходима. Но я уже всех, кого надо, обучил, так что с чистой совестью… Там больше пользы принесу! Вот и будущего мастера нашел себе на замену. Быстро учится, зараза! «Будущий мастер» оказался тощим, невысоким подростком лет двенадцати-тринадцати, одетым в грязную куртку, которую можно было обернуть вокруг него ровно три раза. — И сколько же тебе лет? — с сомнением спросил Саша, оглядывая щуплую фигурку. — Шестнадцать, — уверенно заявил тот, независимо шмыгнув носом. Девушки позади захохотали: — Ага, как же! Да ты и до станка не дотянешься, мал ещё! — А вот и шестнадцать, — упрямо повторил тот, краснея. Андрея хлопали по плечу, в глаза заглядывали, желали живым возвратиться. Женщина, рядом стоявшая, внезапно надрывно выкрикнула: — Отомсти там, сынок! За нас всех отомсти! Смех резко прекратился. Андрей обвел всех потемневшим взглядом голубых глаз и вдруг выпалил: — Закончится всё скоро уже! Сколько же можно, в самом деле! И мы тоже… сделаем что надо, правда! Победим, вот увидите! — Ну ладно, ладно, будет тебе, — оборвал его Саша, — не стоит. Береги себя. Здесь давно уже не верили громким словам. — И вы, Александр Петрович. Берегите себя, будьте здоровы. Все вы! — Андрей махнул рукой на прощание и, развернувшись, пошел прочь, не оглядываясь. Саша проводил его взглядом — молодого, высокого, так уверенно сейчас шагающего навстречу своей судьбе. Сколько их было ещё и будет… Его мысли прервал протяжный звук воздушной тревоги. Завод уже давно приспособили для обороны — в стенах проделали амбразуры, укрепили. Дула пушек, ощетинившись, были готовы отразить атаку. Расчет быстро разворачивал орудие. Командир коротко взмахнул рукой: — К бою! Работа продолжалась.

***

Очередная блокадная зима укрыла город своим белым покрывалом. Снег равнодушно сверкал на солнце, погружая улицы в холодное безмолвие. Саша тяжело оперся о края раковины и с отвращением поглядел на заляпанное, мутное зеркало перед собой. Протереть бы, да нет сил. Собственно, нет и смысла — копоть от буржуйки все равно очень скоро всё покроет черным, хоть мой, хоть не мой. Воды не было уже… сколько? Два года? Он отвернулся и вышел из ванной. За двести сорок лет его существования происходило всякое, но всё испытанное им за такой немалый срок меркло по сравнению с этими страшными годами. Иногда ему казалось, что и среди рассказов старых, умудренных сединами тысячелетних городов не было подобного. Он привычным движением проверил, горят ли ещё дрова, погасил тлеющий в утробе печки огонь, надел потрепанный ватник. Подумал, снял, обвязал вокруг тела теплый шерстяной платок, надел ватник обратно. Намотал вокруг головы старый шарф. Больше ничего из теплых вещей не было, а холод стоял просто ужасный. Конечно, не такой, как в самую первую зиму, но всё равно нужно было приспосабливаться. Направился к двери, на секунду задержавшись у порога и ещё раз окинув взглядом квартиру — всё ли взял, ничего не забыл сделать? Память в последнее время подводила, поэтому удостовериться ещё раз было не лишним. Опять, как уже сотню раз до этого, спустился по заледеневшей лестнице парадной и медленно побрел на завод. Делать свою работу, ту, которую он ещё был способен выполнять. Это было простое правило выживания — только труд, выполнение своих обязанностей, только нахождение с людьми спасало от чёрного отчаяния, порой овладевавшего всеми. Позволяло держаться. Ведь если человек переставал бороться и ложился — он больше не вставал. А у него была ответственность перед своими людьми, перед его городом, и он не мог позволить себе сдаться. Просто не имел права. Не тогда, когда бойцы так храбро и самоотверженно сражались с врагом, пытаясь разомкнуть проклятое кольцо. Не когда женщины, дети и подростки, напрягая последние силы, делали снаряды, танки и орудия для фронта. Поэтому он отработал смену, зашел в свой кабинет в управлении — проверить корреспонденцию, и устало направился домой. Дом встретил его, как всегда, холодом от выбитых ещё много месяцев назад окон и промозглой сыростью. Он залепил фанерой всё, что мог, заклеил скотчем и забил тряпками, но от январского мороза это не слишком спасало. После того, как Лену эвакуировали по Дороге Жизни, он жил в квартире один, и к нему пока никого не подселили. Он скормил буржуйке большое полено, лежащее на полу «про запас», и как был, в верхней одежде и валенках, сел на продавленный матрас в углу. Над ним Саша из двух одеял уже давно соорудил некое подобие палатки, чтобы хоть немного укрыться от пронизывающего северного ветра. Задернув полог и засветив коптилку, он положил на колени серебряный поднос, используя его вместо стола. Настоящий стол и кровать пришлось разобрать и сжечь ещё в первую зиму. Отчет от Смольного, смета расходов, планы ремонта водопровода на ознакомление… Ленинград подписал всё, что требовалось, и отложил бумаги в самый сухой угол, завернув в клеенку. Остался только конверт, серый, с расплывшимися от сырости буквами. Письмо? Он развернул шершавую бумагу и не смог удержать сдавленного возгласа. Письма с Большой Земли почти не доходили, очень редко удавалось доставить что-то самолётом, но это было необычайной редкостью. Писем — настоящих, оттуда — он за всё время получил всего три: одно от Камалии и два от Маши. Это было третьим. «Саша, Я надеюсь, ты получишь это моё письмо — я пишу тебе постоянно, но, боюсь, мои письма почти не доходят. От тебя я не получала ни одного. Сейчас я направляю его с надежным человеком и верю, что оно будет доставлено. Со мной всё хорошо, я работаю, устаю, конечно, но кто сейчас не устает. Не могу написать подробнее, но мечтаю когда-нибудь рассказать тебе обо всём. Мне так жаль, что между нами произошла тогда та глупая ссора, и я наговорила тебе столько гадкого. Прости меня, пожалуйста. Мне всегда было непросто выразить свои чувства на бумаге — ты знаешь. И когда я пишу письма, они почему-то всегда выходят сухими и короткими. Но мне очень хочется передать тебе хоть каплю своей поддержки, пусть даже и таким способом. Ты такой сильный, Саша. У меня есть основания полагать, что мучения ваши скоро закончатся. Я верю в это всем сердцем, поверь и ты тоже. Прошу, дождись меня. Люблю тебя, М. Московская.» Саша провел пальцем по последним строкам. Это было ещё одной, его личной причиной держаться, стоять вопреки всем этим адским месяцам и годам. Осознание того, что где-то там, далеко, его ждут и любят. Несмотря на все разногласия и ссоры, особенно в этом веке. Прямо перед войной они очень сильно поссорились, и Саша думал, что Машины новые взгляды на вещи стали непреодолимой преградой между ними, но теперь, когда пришел час испытаний, все обиды казались такими незначительными. Он простил её уже тысячу раз, но не мог сказать. Он вытащил из пачки пожелтевших листов, которые лежали для растопки, один наиболее чистый и приготовился написать ответ. Если он поторопится и отнесет это письмо завтра в один отдел, отправляющий особо важные документы на Большую Землю на неделе, то у него есть шанс, что оно попадет в Москву. «Моя родная Маша, Для меня было таким счастьем получить от тебя это письмо. Здесь, в моей комнате, сейчас нет отопления, кроме буржуйки, и от этого довольно холодно, но весточка от тебя согревает и придает сил. Зная тебя, ты работаешь не покладая рук, поэтому прошу тебя, пожалуйста, не забывай иногда спать и отдыхать. Знаешь, я уже давно простил тебя. И ты меня прости. Я жив, и всё более-менее в порядке. Держимся. Паёк у нас стал в последнее время немного больше, да и мороз не такой страшный, как в позапрошлую зиму.» Он остановился. Как и в предыдущие разы, он не знал, как выразить всё испытанное в нескольких строках. И не хотел, чтобы она волновалась ещё больше, чем нужно. Когда она писала, что не устает, Саша был почти уверен, что это ложь. Он задумался, как честно выразить то, что чувствует, при этом не слишком взволновав её. Не мог же он начать описывать, как невыносимо это неизбывное ощущение голода, как постоянно кружится голова и ломит тело от артобстрелов. Как горько видеть разрушенными и пустынными когда-то оживленные улицы, как больно смотреть на прежде прекрасные и величественные здания, ставшие грудой камней. Как привыкаешь к постоянным смертям и боли, когда почти не остается сил, для того, чтобы хоть что-то чувствовать. Как спрашиваешь себя, как долго они ещё смогут терпеть эту муку, и в глубине души чувствуешь, что сил на сопротивление, на надежду осталось совсем чуть-чуть. Всего этого он не напишет, да и не нужно ей этого знать — у неё хватает о чём переживать. Саша ещё раз посмотрел на свои ладони, на бывшие когда-то изящными пальцы, покрытые многодневными мозолями от работы у станка, на длинный порез на бледной коже — недавно взрывной волной выбило стекла в цеху, и нескольких человек, включая его, задело. Поглядел на выступающие прямо сквозь кожу кости — на руках совсем не осталось жира. Он наконец придумал, как ответить. Близоруко прищурившись, он дописал слегка дрожащей рукой: «Я — как все.»