Пугало на весеннем поле

— Харуно Сакура? М-м, кажется… Нет, не знаю такую. Он — любопытный ребенок. Спрашивает каждого знакомого, изучает списки учеников академии (дурацкие пожелтевшие свитки с дешевыми чернилами), вертит головой каждый раз, оказываясь на людной улице. — Харуно Сакура? Нет, никого такого не припомню. Ребенок с седыми волосами привычно потирает предплечье и улыбается, чтобы скрыть разочарование. Она же наверняка где-то есть, просто должна быть, да? А что, если в другой деревне? В другой стране? — Харуно Сакура? Точно нет, нет. Но мальчик не сдается. Он её ищет, сам не уверен, почему, зачем. Что он ей скажет? — «Я знаю, что мы шиноби. Что нам нельзя иметь родственную душу, потому что наша родственная душа — вся деревня. Просто, наверное, я так хочу узнать, какая ты. Харуно Сакура», — он смотрит в потолок, прежде чем уснуть, и бездумно вертит рукой в воздухе. Наблюдает за тем, как белый свет из окна ложится на кожу, контрастирует с черными иероглифами. Весеннее поле, вишневое дерево. Весеннее поле, вишневое дерево. Может, они где-то на юге? — «Наверное, она красивая. Точно красивая, холодная и теплая временами, как настоящая весна. Переменчивая и смешливая», — он думает об этом часто перед тем, как уснуть, и, наверное, поэтому все его сны окрашены в розовый цвет. Обито, конечно, как всегда, повезло. На его руке — маленькое, аккуратное, как сама девочка — «Нохара Рин». Каждый раз, когда мальчишка смотрит на эту надпись на своем предплечье, он усмехается и подмигивает подруге. А Рин смущенно обхватывает свое запястье другой рукой и дуется. — А ты всё ищешь свою Сакуру? — она смотрит на Какаши заинтересованно, пытается игнорировать Обито, который нахально ей подмигивает. — Может, чушь это все, про родные души. Хатаке даже не отвечает. Все равно Рин, кажется, не к нему обращалась. Она уже показывает Обито язык, и он задыхается от возмущения. — ..Харуно Сакура? Нет, у нас такая не учится. Есть шанс, что он так старается, потому что отчаянно хочет развеять чувство одиночества. Оно давно есть у Какаши, а может, это он есть у одиночества. Не так это и важно, когда пустые стены давят на голову, и хочется бесконечно открывать окна, одно за другим. — «Наверное, любовь похожа на воздух, — думает Какаши, отодвигая задвижку у оконной рамы в пятый раз за вечер. Холодно, но дышать нечем. — Поэтому без неё так душно». А на весеннем поле, надо надеяться, душно не бывает. — Харуно Сакура? Кажется, что-то знакомое. А, или то Кизаши… Тебе Кизаши, случаем, не нужен? Нет? Над ним уже посмеиваются продавщицы сладостей. Просто обычно девочки его возраста родную деревню готовы продать за такояки со сладкой бобовой начинкой… — «А она, наверное, не любит такое, как и я. Может, даже в этом мы похожи», — Какаши верит, верит, потому что ничего другого ему не остается. Минато, вот кто переживает, хоть и тоже подшучивает. Учитель, наверное, думает, что ему тоже было бы обидно, если бы он не мог найти свою жену. Её имя можно заметить на руке сенсея каждый раз, когда он, уставший, откидывает челку со лба. Хатаке отводит взгляд и завидует. — Время придет, Какаши-кун, — учитель улыбается, и в его голосе столько уверенности, что мальчик верит — придет. Правда, когда ты молод, дни так тянутся, а одиночество такое дикое, разъедающее (и ты почти ощущаешь, как психика покрывается травмами каждый день), что ждать невыносимо. — Она сама появится, буквально свалится тебе на голову. — А Хокаге-сама говорит, что неправда это всё, — вставляет Рин, раскладывая кунаи, чтобы их почистить. — Человек сам выбирает, кого ему любить. — Ну, раз Хокаге-сама говори-ит… — Обито закатывает глаза. Он прячет один из кунаев, когда Рин отворачивается. — «Если я стану таким же идиотом, как Учиха, когда встречу Харуно Сакуру, это будет стыдно», — отстраненно думает Какаши. Он поднимает глаза к небу и представляет, что его родная душа сейчас где-то под этими звездами. И, надо надеяться, у неё сейчас тоже звезды, а не солнце. А еще было бы неплохо понадеяться, что она не краснеет так, как краснеет Рин, когда ругается на Обито, сдерживая улыбку. А то правда, выберет полюбить кого-то еще, как говорит Хокаге-сама… — Нет, Какаши-кун, сегодня тоже не приходил никто, кого бы звали Харуно Сакура. И, может, вам уже пора заняться чем-то более полезным, хватит обивать все пороги в поисках… Он уже не слушает — выбегает из библиотеки. Может, Харуно Сакура просто не любит читать. — А может, она мертва. Это было бы просто логично. Мертвый отец, мертвый учитель, мертвая команда. И он тоже внутри мёртвый, пустой… Нет, оружие не может быть пустым внутри. А он — член АНБУ, так что, фактически, оружие. Повзрослевшему Какаши Хатаке подошло бы стать катаной — он длинный и худой, а серые волосы блестят на солнце, как лезвие. Он больше не ищет Харуно Сакуру. Она, возможно, умерла при рождении — лет через десять, когда будет готов, можно будет посмотреть в каких-нибудь архивах. А если и жива, непременно умрет вскоре после встречи с Какаши Хатаке, с мальчиком, окруженным смертью. — «Если смерть стоит за моим плечом, то, значит, смерть — это Итачи Учиха», — шутка бессмысленная, и Какаши даже не улыбается слабо, глядя на своего напарника. Они бегут по лесу после очередной удачной — нет, успешной — миссии. Хатаке, как обычно, воздуха не хватает, дыхание совсем сбилось, и приходится оттягивать воротник, чтобы стало хоть немного легче. И подавлять зевок. Если бесконечный недосып из-за кошмаров — чья-то запретная техника, то Какаши давно стал её жертвой. После того, как Итачи Учиха действительно оказывается самой смертью для всего своего клана, сны становятся ещё мрачнее и тягостнее. По утрам от них сухо во рту, как от похмелья, а розовые оттенки давно стали красными. — «Я не умею искать, — Какаши хотелось бы больше не вспоминать о весеннем поле и цветущей вишне, но чёртовы маленькие иероглифы постоянно вылезают, когда он снимает одежду. Хатаке в ванной пару раз дежурно проходится по коже на руке мыльными пальцами, но чужое имя, кажется, становится только ярче. — Не нашел Харуно Сакуру, а теперь не могу найти свою смерть». Каждую весну становится совсем невыносимо. От розовых лепестков глазам больно, и Какаши даже малодушно надеется, что у него аллергия на эту чертову, ненавистную сакуру. Правда, ни один ирьёнин не может этого подтвердить, и к списку того, что Хатаке Какаши ненавидит, добавляются врачи. Но цветение вишневых деревьев все же идет первым пунктом. Все розовое тоже в списке… — «И дети, чертовы дети, — он внес еще один пункт, как только узнал о своей новой работе. — Гай, Куренай, Асума. От живых друзей проблем оказалось больше, чем от мёртвых». После того, как первая команда детей отправляется обратно в академию, Какаши всерьез задумывается о том, чтобы перевести всех живых товарищей в ранг мертвых. Хорошо, что в памяти, больной, и от того ненадежной, остался тот экзамен Минато-сенсея — удобный способ спасать детей. Не от карьеры шиноби, конечно. А от учителя, который сам настолько запутался, что научить смог бы, разве что, собаку. Команде «умри». — «Умри, умри… Самому бы научиться». Когда совсем плохо, в худшие дни, Хатаке срывается. Лучше бы напивался или ломал мебель, но в скромной квартире нечего ломать, и он лежит на одинокой кровати в полупустой комнате и представляет, представляет во всех чертах и мелочах Харуно Сакуру. Что это должна быть за девушка, если ей под силу вытащить Какаши Хатаке, развести его тоску, как густую краску растворителем (может, она художница?), еще и выдержать его характер… И не уйти, когда он испугается и оттолкнет. — «Я все равно как черная вдова. Для всех, кто меня окружает, а не только для невест… — так он думает, но сегодня — очередной плохой день. И поэтому образ Харуно Сакуры, девушки, которая существует только под его кожей, проступает из дыма сонливости (кошмары так и не отступили, и недосып превратился в хронический). — Я все равно сделаю все, чтобы она не приближалась ко мне…» Конечно, конечно, но воображаемую Харуно Сакуру можно обнять со спины. Для неё это не опасно; она легко выдохнет и улыбнется, продолжая нарезать баклажаны. Это он принесет ей овощи для «знаменитого мисо-супа Сакуры-чан», про который знают все торговцы в округе. Секрет рецепта прост — Какаши всегда будет помогать на кухне. И все его пальцы будут в бинтах, потому что раз за разом Хатаке будет замирать, глядя на её нежные руки, в которых — нож… — «С кунаями она будет обращаться еще лучше. Я научу», — когда он засыпает с такими мыслями, может проспать всю ночь. Правда, дни после этого кажутся в несколько раз более бесцветными, чем обычно. Даже в зеркале черно-белая картинка: серые волосы, чёрная футболка, белая кожа. Расплата за глупые мечты. Слишком тяжелая «отдача» от этого орудия, чтобы не призвать весь свой самоконтроль, и Какаши учится забывать. И забываться в чем-нибудь другом. К моменту его назначения наставником для команды номер семь Хатаке Какаши не вспоминает о Харуно Сакуре даже в самые тёмные дни. — Харуно Сакура? Да, есть такая, да, она в списках. Кажется, в команде Какаши Хатаке.