Бесы

Тёмная ночь – Марк Бернес

      На улице темно и сыро. Лёд, падающий с крыш, напоминал осколки стекла, выбитого из Рейхстага взрывом. В темноте гудели мотор, и толпа людей, бегущих по своим делам.       Сегодня, на удивление, в Рейхстаге было много немаловажных гостей: русский инженер в сопровождении бригадефюрера, высококлассный химик, сутенёрша.       Женщина лет пятидесяти приехала на дорогом Майбахе, нагло паркуясь у самой лестницы, игнорируя прохожих. Длинный подол её изумрудного платья едва ли не волочился по грязному снегу, но её, кажется, волновало не это. Сегодня она была не в настроении для того, чтобы следить за своим внешним видом, ведь раздражение от прискорбных новостей всё равно бы не скрылось за макияжем. Следом за ней следовал верный пёс, похожий на волкодава. Его тёмная шерсть была заботливо вычесана вручную и пахла чистотой, на шее блестел ошейник, похожий на дорогое ювелирное украшение, а весь его опрятный вид говорил о том, что он любим своей хозяйкой.       Тёмные волосы с рыжим проблеском были собраны в пучок, открывая её круглое лицо с аристократически тонкими губами и зелёными глазами. Её длинные ресницы едва ли не доставали до широких, не подчинённых моде, бровей, придавая ей какую-то мягкость. Вся она была из себя строгая, собранная, но эмоциональные махи руками выдавали её капризность и явное разочарование.       Закурив крепкий табак в попытке расслабиться, женщина шагнула внутрь тёплого холла, ощущая как на неё обернулось несколько десятков человек. Её имя, как сказка, передавалось из уст в уста, а салон, принадлежащий ей, стал нарицательным и был признаком большого достатка у постоянных клиентов.       Только вот если обычно она с удовольствием получала внимание к своей персоне, зная, что мужчины готовы целовать подол её платья за проделанную работу, а женщины мечтали выцарапать глаза, то сегодня на заинтересованные улыбки ей оставалось лишь утомлённо закатить глаза. Сегодня был не званый ужин, не тематический вечер и не праздник, чтобы она развязно расхаживала по залу с бокалом просекко и улыбалась всем, кто желал завести с ней разговор. Сегодня у неё и её салона были серьёзные проблемы, которые ей предстояло решать самой. Ведя за собой пса, словно верную охрану, она то и дело поглядывала в его тёмные глаза, чтобы удостовериться, что не одна, что у неё есть поддержка.       На ходу докурив сигарету в пару затяжек, она обошла всех мешающихся размашистым шагом, всем видом показывая, что она не настроена на фамильярность, и, наконец, добралась до нужного кабинета, в котором по обыкновению должны были сидеть и пересчитывать выдуманный бюджет, чтобы спрятать огромный обман своих начальников, пропитанные пылью чиновники в очках.       Однако, этот кабинет, видимо, был исключением. Во главе чистого рабочего стола сидел молодой красивый ариец. Его светлые волосы были залаченны и открывали вид на лицо с правильными чертами лица, острыми скулами и тонкими губами. Весь он из себя напоминал непробиваемую скалу с хищным взглядом. При виде сутенёрши он оживился, дёрнул уголками губ, но женщина то знала, что не было там и намёка на улыбку.       Прикрыв за собой дверь, она прошла внутрь кабинета, оскалившись от противного запаха одеколона. Может, ей просто не понравился аромат, а может, дело было в том, что от всех мужчин и намёков на них её воротило. Любой их жест внимания в её сторону принимался в штыки. Она была злопамятна и имела рычаги давления абсолютно на всех своих клиентов, с удовольствием пользуясь ими. Обозлённая на весь мир сутенёрша упивалась своей силой, а особенно силой над мужчинами, которые испортили ей молодость.       — Frau Zimmerman, ich freue mich, Sie zu sehen! — Мужчина попытался встать, чтобы поприветствовать гостью, но его жёстко осадили одним лишь взмахом руки.       Вильгельм Витте — влиятельный офицер СС, который послушно исполнял каждый приказ сверху, будто служивый пёс. Собак Циммерман любила, даже очень, но на эту шавку у неё явно была аллергия, а всё потому, что он лез в её дела, пытаясь приложить к прекрасному грубую мужскую руку.       Каблуки её туфель цокали по белоснежному мрамору, коим был выложен пол здания, а огонь и желание спустить своего охранника с поводка росли с каждым шагом. Сдерживая ненависть к собеседнику, женщина уселась в кресло как раз напротив офицера, а собака присела у её ног, готовая в любую секунду броситься с места и защищать хозяйку. Большой, массивный стол, который было бы тяжело преодолеть просто наклонившись, разделял их как забор. Спрятался словно щен. Как трус, у которого не было шансов против такой агрессивно настроенной женщины, у которой пытались отобрать самое дорогое.       — Was für ein Segen, — Циммерман сделала недолгую паузу, — dass dies nicht auf Gegenseitigkeit beruht, — и жёстко осадила его любезность, закинув ногу на ногу, показывая, что не расположена к разговору.       С виду она была расслабленна, а на деле каждая мышца содрогалась при виде мерзостного лица. Она едва ли могла усидеть на месте, потому что от такой ненависти её тело периодически стягивала судорога. Чувствуя недовольство хозяйки, пёс то и дело пытался ластиться, потираясь о ноги и требуя внимания к себе, однако, каждый раз был жёстко осажен холодом.       — Es ist bedauerlich, Sie in schlechter Laune zu sehen. Dennoch freue ich mich, dass Sie Ihr Wort halten. Ich respektiere solche Leute.       Вместо глаз фрау Вильгельм смог наблюдать лишь белки, которые показались от того, что она показала всё своё отношение к его наигранной милости. Словно чувствуя, что дело дрянь, волкодав тихонько, протяжно завыл, не справляясь с напряжённым настроением людей.       — Sei leise Hund. — Грубо выдала Циммерман, но слова эти были предназначены не любимому питомцу, а офицеру.       Недовольный таким отношением к себе, Витте нахмурился, приосанился, пытаясь показаться чуть важнее блохи, чем вызвал только усмешку у женщины, которую она успешно проглотила. Не заслужил он видеть удовольствие на её прекрасных губах.       Женщина знала, что её побаивались не только обычные солдаты, но и даже офицеры. Она находилась под опекой самого Гитлера, который заказывал у неё женщин в свой дом, а потому её саму стоило бояться. Циммерман привыкла, что окружающие заглядывали ей в рот, желая получить выгоду, и виляли хвостиками, когда она обращала на них своё внимание, так что такая наглость – приказ перенести её салон в другое здание – возмутила до потери пульса.       Вчера поздним вечером ей в постель принесли извещение о том, что она должна явиться в Рейхстаг для оформления документов, с уточнением о том, что её салон нарушает нормы морали Третьего Рейха.       И вот она сидит перед щенком фюрера, который пылал от доверенной ему власти, забавляя старушку своим поведением. Пускай она сделает вид, что впечатлена, но внутри будет иметь непоколебимость своего мнения и уверенность в том, что она находиться под надёжным крылом. Конечно, иногда она чувствовала себя девочкой, спрятавшейся за ногой папы, однако в суровых реалиях патриархата это было лучшим исходом для брошенной всеми вдовы.       — Wie unhöflich, meine Dame.       Мужчина облизнул свои тонкие губы, уже не глядя на неё. Разговор не задался в том ключе, в котором он себе представлял, что портило все дальнейшие планы. Размышляя над тем, как сгладить гнев старой дамы из высшего общества, Вильгельм потянулся рукой под стол, выуживая от туда прозрачную бутылку с какой-то тёмной, почти карамельной жидкостью и два стакана.       — Möchten Sie etwas mit mir trinken, Frau Zimmerman?       Витте скрутил железную крышку с алкоголя под соблазнительный хруст. Жидкость течёт по самому краю бокалов, оставляя за собой алкогольный шлейф, который хотелось слизнуть самым кончиком языка. Женщина заносчиво повела бровью, подняв штоф на уровень глаз. Её изящная рука тряхнула бокал, и в нос тут же ударил терпкий, глубокий запах. Настрой перевернуть в себя высокоградусную жидкость с трудом подавляют. Она не позволит себе потерять полный контроль над ситуацией, только не сейчас.       Брезгливо отставив коньяк, который мог нарушить все её планы, Циммерман пыталась уговорить себя в том, что ей нельзя запивать горе алкоголем, насколько бы сильно не хотелось. И стакан был заляпан, и в алкоголь, наверное, что-то подмешали, и вообще коньяк она пьёт только определённого сорта.       — Tut mir leid, ich mache Kinder nicht betrunken.       Сутенёрша позволила себе искренне расхохотаться, обнажая зубы. Вроде бы спокойный со стороны офицер на самом деле закипал от того, как женщина легко позволяла себе унижать его, придавливая каблуком к полу, и ждал, когда сможет выхватить из рукавов тузы и бросить их в лицо своей оппонентки.       Однако, копируя поведения фрау Циммерман, Вильгельм отставил налитый алкоголь и как-бы невзначай поправил свой китель, который тут же отозвался звоном знаков отличия.       — Lassen Sie mich dann zum Grund kommen, warum wir hier sind?       Женщина помрачнела, отпуская уголки сухих губ, снова собрала всю свою волю в кулак и наклонилась ближе к столу, будто внимательно слушала своего собеседника и действительно была заинтересована в нём. Однако, вся её наигранная расположенность к беседе тут же распалась на молекулы, будто её и не было, обнажая стервозную натуру. Властно махнув кистью, будто госпожа рабу, сутенёрша снова облокотилась на спинку стула, создавая ощущение полного расслабления, задрав голову к сероватому, как снег на улице, потолку.        Зашуршала бумага, плотный картон. Под шум активного поиска необходимых бумаг Циммерман разглядывала кабинет. Правильной формой, ровными стенами и дорогой отделкой комната намекала на то, что они находились не просто в каком-то государственном учреждении, а в Рейхстаге – источнике нацизма. Здесь выступал Гитлер со своими приближёнными, здесь сидели сливки администрации, всё ещё оставшиеся в Берлине, здесь женщины рожали новые жизни. По настоящему великое место, спору нет. Однако, в этом великом здании почему-то всё ещё плодились вши, подобные Витте. Вся его сущность портила это прекрасное помещение. Аляпистый ковёр, совершенно не вписывающийся в строгий интерьер со светлыми тонами, грубый стол, который должен был подчёркивать статусность хозяина, а в итоге был занозой, за которую цеплялся взгляд на входе. Хозяина этого кабинета почти не было видно из-за бумаг, в которых он рылся в поисках нужных.       Вильгельм был вошью, не более. Кусал, пил кровь, но не глотал, а тащил вшам побольше. Все они жутко портили жизнь пожилой даме, но до отравы её рука никак не дотягивалась. Она была вечно занята то документами, то деньгами, то сигаретой. Ей было не до этого, пока насекомые не собрались в огромный рой, с которым жить стало невозможно.       Это и привело её сюда: угроза остаться без всего, ради чего она работала всю жизнь. Едва встав с постели, Циммерман метнулась сюда, чтобы выяснить, кто посмел поднять на неё лапу. Такое она просто так не оставит, не простит. Конечно ей приходилось держать лицо, хотя на деле хотелось расплакаться. Слишком уж дорог ей был салон и то помещение, что она занимала как полноправная хозяйка.       Наконец, Витте достаёт откуда-то старенькую папку и открывает её, разглядывая содержащиеся в ней бумаги, копии документов, фотографии.       — Also, Elisabeth Zimmermann, Sie wurden 1882 in einem Dorf in der Nähe von München geboren. Deine Eltern waren Vertreter der High Society und haben dich großzügig erzogen. Du wurdest zu Hause ausgebildet, hast aber nie gearbeitet. Sie heirateten 1912 und brachten drei Jahre später einen Sohn zur Welt. Ich denke, Walter?       Мужчина почти не заглядывал в бумаги, будто знал её биографию наизусть. То и дело пытаясь ловить взгляд женщины, Вильгельм считывал реакцию на его слова, однако её лицо ничуть не изменилось ни при словах о покойном муже, ни при упоминании сбежавшего от неё ребёнка.       Всё, что отразилось на её лице – это злая улыбка. Она вновь наклонилась к собеседнику, заглядывая в его глаза с нескрываемой насмешкой и какой-то снисходительностью, и сверкнула глазами так, будто смотрела на свой сегодняшний ужин.       — Zu Hause wirst du dir nach meinem Bericht einen runterholen, Junge. Komm zum Punkt.       Витте поджал губы, опешив от такой прямолинейности, но тут же опустил картонную папку на место, подчиняясь воле собеседницы. Он прокашлялся, подбирая слова, и снова порылся в документах, доставая какое-то официальное заявление на гербовой бумаге, с печатью Гитлера.       — Frau Zimmerman, Sie wissen, warum ich Sie hierher gerufen habe. Ich muss Sie darüber informieren, dass Sie Ihren Salon in ein anderes Gebäude abseits der Hauptstraße verlegen müssen.       Вот оно что. Мальчишка всё же раскололся и выдал всё то, что из него хотели получить. Написать на бумаге и сунуть под нос – это одно, а вот сказать вслух, когда хозяйка, у которой отнимали детище, сидела прямо напротив – это другое. Внутри закипела ярость.       Не какой-то ресторан или похабный кабак, а её чёртов салон! Её заведение стало едва ли не олицетворением достатка, высшего общества и успеха, а его хотят убрать с главной улицы, которую он гордо украшал, являясь куда более приличным, чем местная церковь. Элизабет бы смирилась с такой участью своего детища, если бы сделала что-то не то, если бы очернила свою репутацию или не следовала установленным правилам, но ведь всё было выполнено в точности с установленными порядками, было не к чему придраться. Да даже сотрудничество с руководством страны не помогло ей.       — Wie kannst du es wagen?! Ich bin eine einsame Witwe und du nimmst mir die letzte Existenzchance?       Женщина рывком поднялась с кресла, нависая над столом. Её губы были поджаты, глаза горели огнём, а руки сжимали край стола так, что морщинистые руки побелели. Создавалось ощущение, что она вот-вот вытащит из своей дамской сумочки холодное оружие и оставит Вильгельму парочку ножевых в подарок. Чувствуя настрой своей хозяйки, пёс подал голос, подхватывая ругань и недовольство, однако его вынудили замолчать одним только взглядом.       — Ich verstehe Ihre Empörung, wirklich. Aber das ist ein Befehl des Führers. Hitler will die deutsche Gesellschaft zu moralischen Grundsätzen entwickeln. Ihr Salon ist gut, aber er ermutigt Männer, Ihre Prostituierten zu ficken, anstatt deren Frauen. Deutschland braucht Kinder, eine neue Gesellschaft. Also musst du dich verstecken.       Сутенёрша медленно опустилась в кресло, держась за голову. Прикрыв глаза, она тяжело вздохнула. Ей нужно было подышать свежим воздухом и покурить, чтобы успокоиться. И плевать, что это был оксюморон. Сдерживая последние клочки разума, она выпрямилась и глубоко вздохнула. Нет, пускай ей невыносимо плохо, но на публику за годы своей работы она научилась работать замечательно. Оперевшись на внутренний стержень, женщина вернула себе прежние холод и рассудительность.       Приказ самого Гитлера, на которого она так надеялась и отчаянно полагалась, нарушать было нельзя. Элизабет снова почувствовала себя беспомощной блошкой, чьё мнение не учитывается. Против такого человека она пойти не сможет, а если попытается, то хлебнёт самых малоприятных последствий. Оставался только один путь — смириться.       — Was soll ich machen? — С большим трудом выдавила из себя сутенёрша.       Больше никакого пренебрежения в её голосе не было, только отстранённость и желание поскорее закончить с этим.       На стол перед ней положили приказ и протянули перо. Витте приободрился, снова почувствовав в своих ручонках власть и контроль.       — Unterschreib das. In diesem Papier heißt es, dass Sie keine Ansprüche haben, selbst wenn welche bestehen.       Циммерман сухо засмеялась, но скорее от желания скрыть своё горе, чем от чужой шутки. Претензий у неё был целый вагон, но ни одну из них против воли государства она высказать была не в силах. Ей не хотелось приобрести негативный окрас в глазах Гитлера, потому что это могло сыграть с ней ужасную шутку. Единственным выходом было проглотить то дерьмо, что положили ей в рот и замолчать, довольствуясь тем, что ей позволили работать дальше, пусть и в менее комфортных условиях.       Подняв ручку, Элизабет нервно чиркнула в углу этой блядской бумажки подпись и оттолкнула её от себя как нечто тошнотворное. Только что она подписала себе билет на дно социальной лестницы, от чего тошнота забилась в желудке.       — Das ist alles?       Офицер подобрал документ и удовлетворённо оглядел проделанную работу. Как муха, приземлившаяся на кучку экскрементов, он потёр руки, и легко качнул кистью, выказывая своё пренебрежение и равнодушие к тому телу, которым уже успел воспользоваться. Было даже забавно наблюдать за тем, как они поменялись местами, и теперь женщина с невероятной скоростью падала в своих силах, в своём влиянии на окружение.       — Ja, Frau Zimmerman. Du kannst gehen.       Сутенёрша встала с места и, коротко кивнув псу, развернулась от противного офицера. Уже было желая удалиться и спрятаться от той грязи и мерзости, в которой ей пришлось прибывать, она услышала, как её окликнули. Не пряча недовольство со своего лица, Циммерман удостоила Витте взглядом через плечо и натянула губы, показывая нетерпение и нежелание продолжать этот малоприятный для неё диалог.       — Möchten Sie mit mir zu Abend essen, um diese unangenehme Nachricht aufzuhellen? Vielleicht finden Sie in mir sogar einen Sponsor? Ich schwöre, ich bin beim Sex äußerst sanft zu älteren Frauen.       Женщина скривилась как от горькой таблетки, не скрывая своего недовольства, отвращения и высокомерия. Вновь развернувшись к столу, который хотела бы перевернуть, Элизабет скользнула по нему взглядом и наткнулась на бокал коньяка, к которому так и не прикоснулась. Подхватив штоф, она лёгким, изящным движением руки выплеснула содержимое на лицо мужчины, оросив его бледную кожу дорогим алкоголем, запачкав белый китель и намочив зализанные волосы.       Вся её оскорблённая душа тут же заликовала при виде ошарашенного Вильгельма, хватающего воздух ртом не то для того, чтобы что-то сказать, не то просто переводя дух. Её эта картина весьма повеселила, сделала легче, будто она отомстила не только языкастому офицеру, но и всей их противной шайке гиен.       Гордо выпрямившись и по обыкновению задрав нос, Циммерман снова отвернулась и на этот раз беспрепятственно покинула отвратительный кабинет с отвратительным хозяином.       — Lass uns gehen, Dieter. — Позвала она, получив от пса согласный лай в ответ.       Захлопнув дверь, женщина порылась в своей сумочке и выудила оттуда портсигар, прикуривая прямо в здании.              — Уёбок. — Только и прошептала она, выпуская облако дыма.       По строгому цокоту её каблуков можно было считать недовольство, но никто и представить не мог, насколько она была зла на судьбу за то, что та совершила с ней такое. По прежнему игнорируя окружающих, она выпорхнула из здания, бросила окурок на грязный снег и сделала несколько глубоких вдохов в попытке успокоиться.       Взгляд вдруг обратился вдаль, к припаркованным машинам, где уже стоял и её Майбах. У чёрного Мерседеса скользнуло две мужские фигуры: один незнакомец, уже скрывшийся в салоне, и высокий кудрявый офицер, что при виде неё уважительно качнул рукой и на секунду задержался взглядом, но вскоре и сам скрылся в машине, покидая парковку Рейхстага.       Пробираясь через снег к своему авто, женщина не обращала внимание на верного спутника, который семенил рядом с ней, выказывая покорность, на шлейф платья, скользящего по грязной сырости, на холод. Стоило только усадить Дитера на соседнее сидение и самой забраться в салон, как по лицу градом побежали слезы. Не сдерживаясь, она отпускала колючий комок в горле, завывая не хуже своего пса. Плечи вздрагивали в такт всхлипам, всё тело сворачивалось в один комок. Циммерман хотелось спрятаться от всего мира и оплакать свою потерю.       — Да за что же ты меня покинул? — Пробилось сквозь слезы, когда влага, стекающая по её рукам, коснулась обручального кольца.       Для неё это было не просто здание, не просто салон, не просто источник заработка. Для неё это был подарок от покойного мужа – символ её тяжёлого прошлого, это было самое дорогое, что она имела. Только вот теперь она собственноручно подписала отказ от всего этого. Подписала и не шелохнулась, потому что имеет голову на плечах и осознание того, что её больше некому защитить.       Покинутая, она легла на сидение и прижала колени к груди. Всхлипы стали тише, но не остановились. Дитер прижался к её голове мордой, отдавая своё собачье сердце любимой хозяйке, и тихонько заскулил.       — Куда едем, Елизавета Сергеевна? — Послышалось с водительского сидения.       Водитель спокойно ждал приказа, с сожалением смотря на плачущую хозяйку. На его рукаве была нашивка «OST», одежда и лицо были чистыми, только руки с чёрными пятнами, выдающими то, что он много работал и копался в том же авто, что и водил.       Остарбайтеру изрядно повезло: женщина подобрала его, обеспечила удобствами, взамен прося лишь возить её по Берлину.       — В салон. — Коротко всхлипнула сутенёрша и снова зарыдала, понимая, что скоро дорога к её детищу кардинально изменится.       Она знала, что отомстит за то, что у неё отобрали подарок её любимого мужа, но для этого ей нужно было время и большие средства. Машина тронулась с места, оставляя злосчастный Рейхстаг позади, только печаль и обида останется в её сердце до самого конца.

***

      Катя учила немецкий в школе, причём была довольно успешна в этом. Она всегда была горда этим достижением. Только сейчас, слушая знакомую речь из уст носителей, она едва ли сдерживала порывы лишить себя слуха. Мерзкие комментарии в её сторону летели ежеминутно. Солдаты Третьего Рейха позволяли себе похабные комментарии, распускали руки, предлагали лечь с их солдатами в одну постель, чтобы получить больше еды. Нечаева сдерживала свою злость, потому что была безвольной. У неё не было выбора и она не могла никуда деться от этого.       Они сидели в плену у немцев уже не первую неделю, и если сначала не теряли надежд, то теперь люди от отчаяния лезли на рожон, уже не боясь смерти, которая итак близилась.       Например, недавно младший лейтенант Петров застрелился из украденного у немца пистолета. При нём нашли любовную записку, обращённую к их полевому врачу, Ларисе Филатовой, в которой он просил прощения за то, что оставил её, как самый настоящий трус. Лариса долго плакала, обнимая его труп за голову, прижимая его холодные руки к своим губам, кричала навзрыд, даже пыталась броситься на немцев в драку, только её быстро остановили, напоили спиртом и уложили спать. С тех пор она не вела ни с кем разговоров и не поднимала глаз. Все знали и понимали, что скоро и она наложит на себя руки, поэтому поочерёдно стерегли её у медицинской палатки днём и у постели ночью. Они не могли себе позволить потерять единственного врача, с которым могли поговорить на русском, которому могли доверить свои жизни. Филатова знала, что на ней ответственность не только за её жизнь, но и за жизни всего батальона, поэтому из последних сил держала себя в руках.       Нечаева тоже сидела и у её палатки, и у её скомканной постели не первой свежести. Если днём она зачастую не издавала ни звука, то ночью из её груди вырывались всхлипы, стоны, неразборчивая речь. Сострадание и жалость — вот что чувствовала Екатерина, когда держала её голову на коленях и прислушивалась к сопению в тиши. Она прекрасно понимала её горе, ведь сама пережила тоже самое. Гладя по бледным девичьим щекам, Нечаева гадала, о чём же ей снятся беспокойные сны, заставляющие так надрывисто кричать, и в унисон с ней пускала из глаз горячие слёзы.

***

      — Витя! — Взвизгнула девушка, когда любимый подхватил ей на руки и закружил.       Радостный смех слился с единым шумом природы, звуча очень симфонично и уместно. Пара кружилась на узкой тропинке среди высокой травы и полевых цветов. Лето выдалось очень жарким, знойным, почти удушающим, а в пыльном городе гулять по улицам в такую погоду было сродни пытке. Только за городом жара превращалась в божью благодать. От чистого озерца дул прохладный ветер, поднимающий подол платья и портящий утреннюю укладку. Ивы, опустившие длинные ветви к земле, создавали огромные зелёные коридоры, через которые плыли два силуэта.       Молодому инженеру с трудом удалось уломать свою любимую поехать отдохнуть на природе, ведь работы у той было невпроворот. Только сейчас Лариса понимала, почему Виктор хотел именно сюда. Красота поражала взор, а уединённость от остального мира играла на руку. Здесь они как малые дети могли ребячиться, откровенно целуясь и держась за руки.       Тропинка вывела их к озерцу, по глади которого бегала рябь от каждого дуновения ветра. Вдалеке плыли изящные лебеди, выгибая свою длинную шею. Пара уселась на берегу среди высокой травы, постелив лёгкую куртку Петрова.       Солнце грело их лица, позади шумели деревья, а взгляд был устремлён в никуда. Им было хорошо вдвоём и никто им был не нужен. Они строили карьеру, собирались пожениться и завести детей, только война разрушила все их планы.       Они обещали друг другу сыграть свадьбу после окончания войны, вот только война заканчиваться не хотела, а теперь и Вити не было. У Ларисы больше не было повода задерживаться в этом мире. Без него она осиротела и теперь искала удачный момент, чтобы закончить свои страдания.

***

       Катя ни в чём их не винила, ведь у неё тоже сдавали нервы. Она больше не могла и не хотела держать на себе этот груз. Многих солдат расстреляли прямо перед сослуживцами, выбирая по признаку схожести с еврейской расой.       Эта война унесла слишком много жизней и останавливаться не собиралась. Катя каждую ночь плакала, вспоминая о сыне и муже. Безутешная, она мечтала лишь о том, чтобы напоследок поплакать у могилы своего дитя, а затем закончить жизнь тяжёлым грехом. Единственная надежда была лишь на то, что Серёжа был жив и помнил о своей жене. Для счастья Нечаевой хватит и того факта, что немцы не убили его. Отсюда она вряд ли уже выберется, так что мечтать о большем было бы сущей глупостью. Скоро их должны были отвезти в концлагерь, в котором они закончат свои жизни.       Решающим моментом были переговоры в Кремле, которые были предрешены ещё до их начала. СССР перестанет существовать, а его граждане спустятся до уровня скота, который можно было перепродавать, убивать и эксплуатировать. Всё ограничивал один только разговор, о котором будто специально молчали, чтобы не бить по больному месту.       Вся рота скромно поужинала, сидя на холодной земле, и отправилась спать. Только Катя осталась сидеть у огня. Среди лепестков пламени ей чудились силуэты, мелькали знакомые лица, её личные воспоминания. Последние дни её голова была занята недавним разговором с Дмитрием Сергеевичем. Для неё он умер ещё там, в Москве. Она никак не могла смириться с тем, что он принял свою судьбу такой, какая она есть, не став бороться. Для неё это было самым мерзким предательством, грязью, в которой она боялась запачкаться. Нечаева прекрасно понимала, какие будут последствия того, что он станет помогать немцам. Для неё это было чистейшим ужасом, вызывавшим тошноту. Скоро она и её солдаты сдохнут от оружия, созданного руками её свёкра, а она сидит под прицелами немцев и ждёт своей участи. Но ведь лучше умереть, чем приносить пользу врагу, верно?       Весеннее небо начало темнеть, а костёр гаснуть. Становилось невыносимо зябко, но майор Нечаева продолжала упёрто сидеть на месте. Ей не хотелось возвращаться в пропахшую грязью палатку и снова засыпать с тяжёлыми мыслями в голове. Вдалеке стояли патрульные, то и дело оборачивающиеся на неё, однако она не обращала на них внимания. Лучше сейчас она помучает себя, зато потом ляжет в постель и сразу же уснёт, не погружаясь в самокопание.       В соседней палатке сидели немцы. Каждый вечер они собирались вместе, выпивали привезённый им алкоголь и умудрялись шуметь до поздней ночи, мешая спать. Вместе с ними сидели их немецкие проститутки, которых привезли почти сразу после того, как красную армию обезвредили. Нечаева чуть не поседела, узнав, что помимо врачей с армией Вермахта ездил вагончик с дамами для их полевых утех. От одних только красноречивых звуков из палатки немцев её выворачивало наизнанку. Непередаваемое отвращение гноилось в ней всё больше с каждый проведённым в лагере днём. Неимоверно хотелось сбежать из этой грязи и антисанитарии, не видеть всё это. Ей снова хотелось оказаться дома, с любимым мужем и ребёнком. Хотелось снова чувствовать уважение к Сеченову за то, что он сделал для её Серёжи, для неё, для их ребёнка. Только это было невозможно. Их ребёнок разлагался под землёй, как возможно и сам Нечаев, а она должна была со дня на день догнать их на том свете.       Слёзы едва ли не полились из её глаз снова, только она стойко сдержала их, с трудом проглотив колючий комок. Ей было невыносимо плохо и наивная душа внутри желала того, чтобы и все вокруг принимали эту же скорбь, вот только за спиной зазвучала немецкая музыка, слышался звон бокалов, звонкий смех. Они строили счастье на чужом горе, не стесняясь показывать этого, а Катя захлёбывалась в своей злости.       Сзади послышался топот армейских сапог и пока Нечаева не успела и головы повернуть, её подхватили за локоть и рывком подняли с земли. Судорожно вздохнув от испуга, Катерина рывком повернулась, попытавшись вырваться, только сильная мужская рука не позволила ей этого сделать. Майор подняла взгляд, встречаясь с насмешливым взглядом немца, который без особого труда удерживал её на месте. Катя не знала их погон, поэтому не смогла определить, кто перед ней стоит, но судя по наблюдениям, ему подчинялись почти все в лагере, а значит и человеком он был в армии не последним.       — Was haben wir hier? Warum schläft die liebe Frau nicht, nachdem das Licht aus ist?       Катя напряжённо отдёрнула руку и едва не упала в костёр от того, как легко её отпустили. Мужчина нависал над ней всем своим ростом, не спуская улыбки. Кажется, его веселила её беспомощность.       — Was betrifft Sie das? — Екатерина чуть не задохнулась от возмущения, но вовремя поджала губы.       Ей нельзя показывать свой характер, ведь она находиться в зависимом, уязвимом положении, только вот с её вспыльчивым темпераментом это было довольно тяжело.       — Wie hartnäckig wir sind! Willst du bei uns entspannen, Schönheit? Meine Soldaten lieben es, starke Frauen zu dominieren.       Нечаева с непониманием отпрянула. Зачем это он её зовёт? Проститутки кончились? Хотят её осквернить? Страх расползся изнутри, давя её душонку, желая показаться наружу, но его упорно сдерживали, ведь стоило ей показать то, что она боится, как все, кому не лень, воспользуются этим.       — Ich gehe nirgendwo mit dir hin. Ich soll nicht mit einem Nazi am selben Tisch sitzen.       Голос её был бойким. взгляд упрямым. Огненно-рыжие волосы, что успели потемнеть от засаленности, блеснули в свете костра, будто самое настоящее пламя, пожирающее хозяйку изнутри.       Только вот солдат был не под впечатлением от русской фрау. Для него предложение было всего лишь формальностью и на самом деле о её мнении он не беспокоился.       — Lehne ein höfliches Angebot nicht ab, du Narr. Meine Soldaten wollen dich beim Abendessen sehen, was bedeutet, dass du mit mir kommst.       Его крупная, грязная ладонь снова схватила Катю за руку, вызывая только отвращение. Немец потянул её к палатке, в которой сидела армия Вермахта.       Сразу при входе в их убежище в нос ударил отвратительный запах перегара, сигарет и пота, от которого голова закружилась, а желудок опасно сжался, оповещая свою хозяйку, что её вот-вот вывернет. За единственным высоким столом сидела целая дюжина немцев разнообразных отрядов и званий, которые при виде Нечаевой оживились, захлопали, засвистели, будто увидели то, что будет развлекать их ближайшую ночь.       Женщина торопливо оглядела помещение. Сзади стояли бочки с пивом, на которые мужчины сбрасывали свои плащи и фуражки. К столу были придвинуты и стулья, и лавки, чтобы все желающие могли усесться. Пол был грязным, затоптанным, зато от такого количества людей внутри было теплее, чем на улице. Катя не видела ни ширм, ни малейших ограждений, а потому сделала вывод о том, что проституток, приходящих к ним посреди застолья, трахали прямо здесь, среди пива, еды и табака, под посторонними взглядами сослуживцев.       Нечаева хотела бы скрыться от этой отвратительной компании, брезгуя находиться с ними в одном помещении, только вход ей загораживал тот, кто привёл её сюда, подталкивая к столу и не желая упускать такую милейшую добычу.       — Ich habe meinen Teil der Argumentation erledigt!       Так вот оно что… Катя была приведена сюда на спор, будто какая-то вещь, с которой нет надобности считаться. Впрочем, она не была удивлена не капли, но от этого желание уйти не уменьшилось. Её всё подталкивали вперёд и подталкивали, пока она не оказалась у самого стола, где ей уже освободили место, подначивая присесть к ним. Ей бы вывернуться, убежать, но мужчины как саранча окружили её, нависая, обжигая лицо перегаром и давая понять, что выбора у неё не много и лучше сейчас подчиниться, чем получить неприятные последствия. Стул был старым, зажирëнным, с какими-то пятнами. Честно признаться, ей было бы приятнее сидеть на земле у какой-нибудь помойки, чем здесь, среди грязных солдат Вермахта. Однако, пересилив себя, майор подалась вперёд и села на самый край, стараясь не прикасаться ни к чему лишний раз.       Мужчина, стоящий за её спиной, присоединился к своим товарищам, подхватывая их ободрённые возгласы. Перед Нечаевой поставили стакан пива, который не вызывал особого доверия. Катерина готова была потерпеть их компанию, мерзкий запах, но пить с ними бы не стала ни в коем случае. Она слишком верна себе, чтобы опускаться до такого. А если они хотят опоить её и воспользоваться? А если хотят выставить её предательницей перед сослуживцами?       Нечаева притихла, украдкой наблюдая за всеобщим весельем. Прямо пир во время чумы: и овощи, и мясо, и алкоголь. Немцы не боялись показаться невежественными, сытно питаясь, пока красная армия давилась последними крошками. Они вполне были довольны своим положением, даже и не думая делиться припасами. Их пленные всё равно скоро сдохнут, а с пустыми желудками или нет — уже не важно. Катя была исключением. Нет, вряд ли они хотели накормить и напоить её из моральных порывов, скорее помахать перед её лицом куском аппетитной еды, вызвав потоки слюны, а затем вытолкнуть её обратно в суровую реальность, где нет ни пива, ни сытного ужина.       По правде говоря, желудок от вида ломящегося от еды стола завыл пуще прежнего. Нечаева с трудом сдерживала себя от того, чтобы не наброситься на предложенное, чувствуя сильный голод и вместе с тем вину. Нет, не могла она тут набивать желудок немецкими подачками, пока её солдаты голодали, делясь друг с другом последним хлебом. Только думала она о том, чтобы протянуть руку к немецкой еде, как перед лицом возникали образ голодных глаз товарищей, от чего в горле забивался колючий ком и слёзы накатывали. Она не может, не позволит… Только выйти из этой палатки без выгоды она не могла. Не тот у неё характер, чтобы как Сеченов смиряться: либо умрёт, поплатившись за свою смелость, либо вытащит столько пользы, сколько удастся. Раз сама наесться не может вдоволь, то хотя бы с голодающими солдатами поделится. Постепенно в рукавах её несоразмерно большого кителя, который она утягивала поясом, спряталась четверть буханки хлеба, да сало, которое немцы как-то по-особенному называли. Сидела, почти не шевелясь, как на пороховой бочке, только радость грела от того, что накормит свою армию, выжмет пользу из немецких подачек.       Немцы кутили по полной, выпив приличное количество алкоголя, уже и позабыв про Катерину, хотя иногда те, кто сидел поближе, пытались запустить руки под её юбку, однако быстро поучали отпор и ворчание главнокомандующего о «чистоте крови». Нечаева старалась не поднимать взгляд, засев между ними как партизан, но внимательно следила за тем, что говорили противники. Как назло из их ртов не вылетало ничего интересного или полезного, только похабные комментарии в сторону гостьи, анекдоты, да обсуждение приятной ночи с одной из проституток. Надо бы уже заканчивать это, да убегать обратно в палатку, пока её не хватились и не нашли за одним столом с врагами страны, только бы рассчитать момент и выскользнуть, покрепче сжимая рукава со всем забранным.       Только от этих мыслей её отвлекли. На пороге появились две женщины. Одна была постарше, построже, с большими родинками на пожилом лице, а вторая совсем молодая, в открытой одежде, от чего явно испытывала неудобство на холодном весеннем воздухе. Молодую девочку толкнули внутрь палатки и она скромно прошла к столу. Солдаты явно оживились при виде её голых ног, засвистели, приглашая к столу. От общего поведения у Нечаевой сложилось впечатление того, что к столу подали главное блюдо, которого желал каждый мужчина здесь. Не покидая своего места, она наблюдала за тем, что будет происходить дальше, хотя, внутри понимала, что бежать нужно без оглядки, пока так же к рукам не прибрали.       А девушка была совсем юная, может лет восемнадцати, не больше. Лицо светлое, чистое, напуганное. Кажется, она совсем не желала того, что планировали с ней сделать грубые солдаты, смотрящие на неё как на мясо. Главнокомандующий посадил её к себе на колени, довольно покачивая, подобно трофею. Его грязные, мозолистые руки опустились на её белёсые бёдра, с наигранным трепетом прикасаясь. Она, кажется, и была бы рада избавиться от лишнего внимания, да сбежать, прикрывая свою наготу, только её профессия обязывала её быть смиренной и послушной, иначе рисковала остаться без жалования и, соответственно, без еды.       Кате бы бежать, теряя кирзовые сапоги, да прятаться, чтобы не замараться об эту грязь ещё сильнее, только взгляд наткнулся на чужой пистолет, лежащий на столе среди еды. Вот он, шанс! Вот решение её проблем. Его бы схватить, пока никто не видел, да улизнуть, осталось только подгадать момент, когда никто смотреть не будет. Их оружие отобрали ещё при взятии в плен, а с пустыми руками даже вне лагеря делать было нечего. Лес рядом совсем дикий, полный хищников, от которых убежать будет не так просто. Но вот будь у Кати эти несколько патронов и окно между сменой караула, она бы выскользнула, сбежала. Если не умрёт, то хотя бы приведёт партизан, а если не получиться, то станет мужа искать. Ничего ей сейчас не было так важно, как Маузер. Поблекла важность еды, да и сцена терзания немецкой девчонки перестала быть душераздирающей.       На ногах проститутки оставались красные следы от того, насколько сильно ещё шлёпал и щипал немецкий офицер, щёки горели от смущения, а страх в глазах стал проявляться в виде слёз. Мужчина, удерживающий девчонку, внимательно оглядел своих солдат, будто думая, кто первым опробует их новую общественную вещь.       — Gehst du zu unserem Eisernen Adler, Schönheit?       Проститутку подняли на худые ноги и шлёпнули по ягодице, подначивая скорее упасть в объятья другого офицера, который с радостью принял такой презент. Он усадил девицу на свои колени, без стеснений раздвинув её ноги и принялся мять молодую грудь. Катя старалась не смотреть в их сторону, сдержать брезгливость, лишь бы получить желаемое.       Кажется, молодая проститутка только сейчас заметила русскую гостью и зацепилась за неё удивлённым взглядом. Даже когда её губы с яркой помадой захватили поцелуем, она взгляда не отвела, будто искала помощи, сострадания. Она ждала и надеялась, что женщина остановит эту отвратительную мужскую безнаказанность, только Нечаева ничем не могла ей помочь. Майор и сама находилась здесь в особо шатком положении и желания нарушать планы ради проститутки, которую и так рано или поздно трахнут, совсем не имелось. Только совесть не позволяла перестать думать об этом, а женщина всё смотрела и смотрела, с трудом сдерживая слёзы, пока офицер припал к её шее зубами. Пускай она была немкой, но она ведь не виновата в войне. Она не радуется и не берёт от неё выгоду. Она такая же жертва этой войны, как и Катя.       Катя хотела скрыться от этого взгляда, полного боли и отчаяния, хотела убежать и спрятаться под стол как маленькая девочка, чтобы дождаться маму с работы. Только мама не прийдёт и не защитит её. Настала Катина очередь прятать за своей сильной женской спиной тех, кто слабее, а не поджимать хвост. Будь она на месте этой проститутки, она хотела бы получить помощь? Определённо. Но что Катя может сделать сейчас? Как их убедить отпустить ту, на кого они имеют полное право? А если заплатить? Только вот платить было нечем. Было бы забавно, если бы она предложила забранный хлеб и сало обратно. Перебирая варианты, Катя вспомнила про украшения, которые хранила ещё с довоенных времён. Муж крайне сильно её любил и часто баловал подарками, которые Нечаева сохранила как милые сердцу, не собираясь продавать или обменивать. Обручальное колечко, уже потускневшее от времени, подвеска с детской фотографией их сына, серёжки на годовщину. Было ещё много чего, но всё пришлось оставить Сеченову, потому что на фронт это всё она бы не утащила. За обручальное кольцо она сама этого офицера трахнет. Кулон с фотографией ребёнка, что носила у сердца, точно не отдаст, ведь другой фотографии Димочки у неё с собой не было. А вот серьги пусть и были самыми дорогими, но душевные ниточки не так сильно привязались к ним и могли ей хорошо послужить.       Но сначала она должна была подумать о своей выгоде, поэтому силой заставила себя отвернуться от жалобного взгляда. Её руки осторожно скользнули по столу, как ни в чём не бывало. Пистолет был не так уж и близко, поэтому пока её руки скользили по столешнице, она натыкалась подушечками пальцев на остатки еды, покрытые слюной немцев, сморчки, разлитое пиво. Девушку едва ли не вырвало от всего разнообразия человеческих продуктов жизнедеятельности на которые ей пришлось натолкнуться, пока она не почувствовала холодный метал маузера. Ловко умыкнув пистолет под стол, женщина внимательно оглядела всех присутствующих и, убедившись, что все взгляды замерли на девушке, к которой едва ли не залезли под бельё, спрятала оружие под китель, у груди. Её ликованию не было предела. Улыбка едва ли не сорвалась с губ, но Нечаева стойко выдержала лицо, лишь бы не привлечь к себе лишнего внимания. Только теперь, когда она получила всё, чего желала, её голова занялась решением проблем юной проститутки, которую уже намеревались насадить на член как самый настоящий кусок мяса.       Опережая нетерпеливого офицера, Нечаева встала со своего места и, обогнув стол с высокопоставленными немцами, подошла к самому старшему, самому влиятельному, наклонившись к нему, чтобы другие не прислушивались к их разговору.       — Lass die Prostituierte gehen. Es hat keinen Sinn, das Leben so junger Mädchen zu ruinieren. — Напористо потребовала она, словно в её запасах было несколько дополнительных жизней.       Немец, сначала даже не обративший внимания на женщину, поднял глаза и только когда осознал смысл произнесённых слов, задористо рассмеялся. Кажется, он выжимал из себя этот смех как в последний раз, стараясь привлечь всеобщее внимание и показать Кате то, насколько её просьба была глупой.       — Warum sollte ich sie gehen lassen? Willst du ihren Platz einnehmen?       Конечно, он мог бы отпустить её, запросто, но ведь это была её работа, ради которой она сюда приехала. Однако, характер у Нечаевой был явно не тот, чтобы сдаваться так быстро.       — Lass sie gehen, sage ich. Ich werde weinen.       Она торопливо сжала мочки ушей и нащупав замочек, сняла серьги, что в мрачном свете лампы сверкнули, привлекая внимание. Смех немца затих и он с интересом протянул ладонь, принимая предложенное. Действительно дорогая вещь, которая даже для офицера имела какой-то вес. Он оглядел драгоценность, покрутив её в руках, и спрятал в глубоком кармане своего кителя, делая вид, что ничего не было.       — Frank, lass das Mädchen gehen! Thomas, bitte sie, jemanden mit mehr Erfahrung mitzubringen. — отдал распоряжение мужчина и махнул рукой в сторону Кати, намекая, что разговор закончен.       Тот, кого назвали Франком, недовольно поморщился, уже готовый подрочить о молодое мясо, но приказа не ослушался, отпуская девушку, которая тут же упорхнула прочь из палатки. Следом выбежала Катя, придерживая рукава и стараясь не оглядываться на мужчин.       Оказавшись на улице, она наконец вздохнула без страха и посторонних взглядов. За спиной послышались насмешки и колкости, только к ним Нечаева уже не прислушивалась. Сердце гулко билось о рёбра, мочки ушей без украшения неприятно полегчали, а кожу груди холодило чужое оружие. Если сейчас не попадётся и выберется до рассвета, то можно будет праздновать этот день как второй день рождения и строить планы по поиску мужа, желательно живого, но Катя уже и телу будет рада.       Небо сильно потемнело за то время, пока она была под крышей палатки. Огонь в костре затух и теперь только одинокая струйка дыма поднималась вверх, теряясь между облаков. В её отряде всё ещё горел свет, несмотря на отбой, что настораживало и порождало тревогу. Холодный ветер бил по щекам и остужал её пыл, будто старался расслабить и подбодрить, только это не помогало. Девчонка, которая так отчаянно рвалась наружу, почти добежала до своего укрытия, но, увидев Нечаеву, развернулась и бросилась к ней. Замёрзшая, худая, потасканная, она смотрела на майора с расстояния, пока Катя не раскрыла руки, словно матушка, желающая успокоить своё дитя. Наконец в её крепкую грудь утыкается чужое лицо, перемазанное помадой, а тонкие руки обхватывают её поперёк спины. Нечаева гладила девушку по голове, слыша тонкие всхлипы и совсем не чувствовала зазрения совести. Она не монстр, чтобы желать невинным боли и страданий за содеянное согражданами.       — Danke. — Только и произносит девушка перед тем, как разорвать объятия и скрыться из поля зрения в вагоне.       Поборов себя, Нечаева шагает к своему месту ночлега, игнорируя внимательный взгляд караула, будто его и вовсе здесь не было. Только стоило ей схватиться за занавесу палатки, как её опережают и сильная рука одёргивает ткань, едва не оторвав её. Перед лицом замерла каменная фигура мужчины, от взгляда которого веяло злобой, а по растрёпанным волосам и расстёгнутой рубахе можно было понять, что его сон только что потревожили.       — И что ты там делала, Нечаева? К немцам от нас решила сбежать?       От слов весь воздух вышибло из лёгких, а глаза сами собой наполнились слезами. Невысказанные объяснения, обида, злость — всё скопилось в груди и поднялось к горлу комком слёз. Она из кожи вон лезет, еду для них таскает, шкурой рискует, лишь бы выбить для них шанс на спасение, а на неё с порога вешают обвинения.       Мужчина лет сорока нависал над ней как коршун, желая увидеть в глазах женщины раскаяние, а затем внимательно выслушать объяснение и прилюдно высмеять. Командир их отряда Кузнецов был требовательным, всегда собранным и стоял на своём до последнего, защищая своих солдат. Только вот предателей он терпеть не мог, пускай всегда разбирался в правдивости своих домыслов и бросаться обвинениями не спешил.       — Да нет же! — С обидой восклицает Нечаева, сжимая длинные рукава. — Пустите внутрь и я всё объясню.       Александр ещё немного потоптался на пороге, с недоверием поглядывая на Нечаеву, но отошёл, пропуская майора внутрь. Весь отряд уставился на неё с какой-то обидой, будто она была главной предательницей, перебежавшей на чужую сторону прямо у них под носом.       — Объяснись. — Потребовал командир, прикрыв за собой вход и встал прямо за её спиной, огородив её от возможности побега.       — Да, была у немцев, не скрываю. Но не по своей воле. Меня силой туда затащили, я не хотела идти.       — И зачем это офицерам ты понадобилась? Хочешь сказать, из доброты душевной решили накормить и отпустить? — Подал голос кто-то из самых язвительных, желающих очернить Катю и сбить её с толку.       — На спор меня загнали, потешались, как над обезьянкой. Может и использовать хотели, только я ускользнуть успела. Да я ведь даже крошки в рот не взяла!       Нечаева торопливо вытрясла из рукавов украденный хлеб и сало, демонстрируя еду обвиняющим.       — Всё для вас взяла, чтобы честно было, чтобы поровну. — От щемящей преданности своим боевым товарищам руки подрагивали, а душа наполнялась горечью от демонстративно отрешённых глаз.       Лариса, всё это время смотрящая в никуда, вдруг оживилась, поднялась. Она с какой-то несвойственной человеку жестокостью смотрела в Катины глаза, будто хотела их выцарапать, только остановилась за несколько шагов, игнорируя и посторонние взгляды, направленные на них и Кузнецова, что насторожился от такого жеста.       — Да задавись ты их едой. Они моего Витю убили, а ты предлагаешь мне хлеб с их стола жрать? Никому твои подачки не нужны, Нечаева. Можешь возвращаться к своим хозяевам и дальше хвостиком махать, пока они тебе помои бросать будут.       Зелёные глаза Екатерины приобрели какой-то тёмный, почти болотный оттенок, наполняясь слезами. Та, которую она до последнего закрывала грудью, та, ради которой не спала ночами, сейчас переворачивала на неё грязь, изливая своё личное горе в приговор. Нечаева собралась с силами, сглотнув слёзы и снова подняла голову, строго глянув на Филатову.       — Да никто твоего Виктора не убивал. Он сам с собой покончил, как самый настоящий трус. Если тебе так противно есть еду, которую я достала, тогда можешь сидеть голодной. А своим солдатам я умереть с голоду не дам. Пусть сама буду унижаться, но в обиду не дам. Не для того я здесь, чтобы сидеть и ждать, чтобы всё само образовалась. А ты просто трусиха.       Все взгляды, смотрящие на Катю как на предательницу, вдруг смягчились и виновато забегали по углам лагеря, лишь бы не столкнуться с уверенностью этой женщины лицом к лицу.       Кузнецов, стоящий сзади махнул Филатовой, намекая, что ей следовало бы успокоиться и вернутся на место, и подозвал дежурного, поручив ему разделить еду между всеми поровну. Его руки опустились на плечи Нечаевой, опаляя их своим теплом. Подтолкнув женщину в сторону, он намекнул, что им нужно поговорить тет-а-тет и они вдвоём покинули палатку, оставляя солдат с тяжкой виной на душе.       Им удалось скрыться от караула за углом палатки, сев прямо на промёрзшую землю. Александр запахнул расстёгнутую рубашку и шмыгнул носом от холода, не зная, как начать диалог.       — Выражаю тебе, майор Нечаева, благодарность.       Катя мрачно кивнула, приложила руку к голове и прохрипела «служу Советскому Союзу», борясь с собой, чтобы голос не дрогнул от подступающих слёз. Несомненно она понимала то, что можно подумать, если засечь своего солдата за вражеским столом, только от этого обида не утихала. Она понимала подозрения других, но не понимала неприязни Филатовой. Конечно, она была убита горем, только Катя и сама осталась одна, плавая в неизвестности, но ведь не бросалась на других с ненавистью.       Кузнецов закинул её ладонь на плечо и притянул ближе, проявляя исключительно отеческую заботу. Не сопротивляясь, Нечаева положила на его плечо голову и тонко всхлипнула, тут же чувствуя успокаивающие покачивания.       — Не реви, солдат, ты на войне. — Строго попытался утихомирить Александр её, только не произвёл никакого эффекта.       Тогда его руки прижались к женскому лицу, стирая с щёк прозрачные струи. Сердце от этого прокалывало болью. Совсем одна, в плену, ещё и под гнётом сослуживцев.       — Ну, ну, не плачь, доченька. Не дам тебя в обиду, не бойся. Найдём твоего Серёжу, даже не сомневайся.       Катя зарылась в его шею носом и всхлипнула, чувствуя как её по-родительски нежно гладят по голове, стянув с неё пилотку. Казалось, что она уже целую вечность не получала сострадания и объятий. Конечно, ей не нужна была жалость и слабость она показывать не собиралась, но быть дамой в железных доспехах, которую не волновало ничего, кроме благополучия страны, она больше не могла. Она настрадалась и теперь нуждалась в этих объятьях больше всех остальных.       Наконец слёзы закончились, позволяя дышать полной грудью. Катя отстранилась, смазывая влагу с лица и громко вздыхая. Снова она приходила в себя, снова возвращала на своё лицо маску сильной и устойчивой ко всему происходящему.       Они ещё совсем недолго сидели на земле молча, и каждый переживал свою боль, которую они не могли разделить ни с кем, сколько бы не говорили о ней. Им не оставалось ничего, кроме как бороться, не сдаваясь.       Явно замёрзший Александр поднялся первый, помогая встать и Екатерине. Он зябко поёжился и уже хотел уйти в палатку, но остановился, будто что-то вспомнил. Его крепкая рука легла на женское плечо и сжала с каким-то отчаянием, немой мольбой.       — Не забывай, что мы все хотим свободы.       Не дожидаясь ответа, мужчина ушёл, оставив Нечаеву с дюжиной немых вопросов, которых задать она не решилась. Неужто пистолет увидел? Или сам обо всём догадался? Так или иначе, теперь совесть не позволит ей самолично наслаждаться свободой и потянет спасать остальных, даже если это будет означать смерть.

***

      На высоком холме стоит дом, обдуваемый всеми ветрами света, а в этом доме царит исключительное счастье и настоящая любовь. На улице сушится постиранное бельё от которого пахнет чистотой.       Серёжа отодвигает ткань за тканью, видя очертания женского силуэта за рядами белья. Наконец последняя простынь поддаётся и перед глазами предстаёт прекрасная женщина. Её рыжие волосы распущены и свободно вьются по спине, радуя взор. Кончики локонов щекочут худые плечи, покрытые родинками, каждую из которых хотелось поцеловать. Белёсое платье развивается на ветру, который игриво поднимает его подол, оголяя длинные ноги.       — Катенька? — Ласково окликнул он жену и она тут же развернулась.       Её глаза ласково оглядывают силуэт любимого. На лице сияет манящая улыбка. Она морщит носик с уймой веснушек от лезущих в лицо волос, но не сводит с мужа взгляд.       Стоит только ей протянуть свои ласковые, любимые руки, как Нечаев без раздумий ныряет в её объятья, по которым так скучал. Тёплые ладони сжимают рубашку на его груди, давая понять, что его никуда не отпустят, а милое лицо прячется в изгибе шеи. Сердце гулко билось от присутствия любимой рядом. Серёжа обнимал её с трепетом, нежностью, будто она была хрупким цветком, от нектара которого он был зависим.       Любимая обнимала его, висла на шее, что-то невнятно шептала. Им было жутко тоскливо друг без друга и долгожданная встреча лечила все раны.       Сергей нехотя отрывается от жара огненных волос, оборачиваясь по сторонам. Там, у дома, стоит Дмитрий Сергеевич, держа на руках сына Серёжи. Мальчишка обнимает дедушку, ласково улыбаясь родителям, и машет тонкой ручкой, привлекая внимание. Его очаровательное лицо прижимается к плечу инженера, он что-то лепечет ему, пока Дмитрий ему улыбается и ласково гладит по голове, то и дело подзывая сына и невестку к себе, чтобы увести в дом.       Нечаев берёт супругу за руку и ведёт за собой, слыша её звонкий голос, ощущая тепло ладони. Папа ему улыбается до лучиков у глаз. Серёже жутко хочется обнять его, снова ощутить его ослабший силуэт под руками, почувствовать родительские руки на своих плечах.       Трава шуршит, путается под ногами, жена радостно улыбается ему, впереди маячат силуэты родных. Нечаев не успевает дойти до Сеченова, когда картинка темнеет и вместо светлого неба с дымчатыми облаками и родных лиц он видит сырые кирпичные стены. Лавка, на которой он лежал давно прогнила и была холодной от сырости, которую впитала в себя. От голых стен веяло холодом, а голое тело ничем не прикрывалось.       Не было рядом с Сергеем ни жены, ни ребёнка, ни отца. Он находился в плесневелой немецкой камере совершенно один, за исключением немногочисленной охраны и других заключённых.       Пальцы, лишённые ногтей, кровоточили, оставляя на голом теле разводы крови. Нечаев едва ли двигал руками, чувствуя немыслимую боль, пробивающую до самых костей, поднимающуюся до локтей и выводящую на стоны. Мужчина, прошедший немало испытаний за годы своей службы, пусть и был стойким, но всё ещё оставался человеком. От одного взгляда на руки тянуло блевать. Серёжу буквально выворачивало наизнанку и вся эта рвотная масса лилась по его груди, ведь из-за сильной слабости он не мог даже перевернуться и всё, что ему оставалось, это лишь приподнимать голову, чтобы не захлебнуться. Его пальцы покраснели до самых костяшек и пульсировали жгучей болью. Плоть, что должна была быть под пластинкой ногтя, была не только безжалостно выдрана, но и проткнута в нескольких местах иглами, которые превратили мясо в фарш от того, как активно Рихтер вставлял их. Тоненькие струи крови скользили по сбитым костяшкам, между трещинками, спускались к запястьям, и как невообразимо огромные реки сливались в одну каплю, ускользающую к локтям.       Голова кружилась от голода и потери крови. Картинка то и дело плыла, когда у Сергея хватало сил открыть веки между странными снами и ведениями. Безобидные образы складывались в тяжёлые воспоминания, давящие на самообладание тяжелейшим грузом. Он уже смирился со своей скорой смертью, с муками, которые испытывал, со своими ошибками. Но вот расставание с женой ему пережить было невмоготу.       Каждый раз, когда он открывал глаза после дурманящего голову видения, все его мысли заполоняли тревоги о том, как дела у его Катюши. Справляется ли она одна с сыном? Помогает ли ей Сеченов? Каждый раз он успокаивал себя тем, что его родная Катя сильная и справится со всем, даже с его смертью.       По настоящему стоило беспокоиться о сынишке. Как он вырастет без надлежащего примера? Как будет без отцовской любви? Серёжа как никто другой знал ту боль, что испытывал каждый сирота и совсем не желал своему ребёнку такого горя. Наверное, больше всего на свете он хотел поговорить с ним в последний раз, попрощаться, дать наставления, чтобы он вырос хорошим человеком.        Беспокоил его разум и папа. Перед его отъездом он долгое время жаловался на то, что здоровье из-за возраста стало портиться, что ему всё тяжелее подолгу сидеть за чертежами, что мигрени и слабость всё чаще настигали его по ночам. Сергей очень надеялся, что Сеченов не запустил себя и обратился к врачам в перерывах между бесконечными проектами государственной важности. Этот человек усыновил его, защитил от всего мира своей сильной спиной, дал образование и будущее. Этого человека он с гордостью звал папой и сейчас, наверное, держался только потому, что его воспитали как стойкого духом человека.       Сергей гордился собой и знал, что если смертник дойдёт до его семьи, то его назовут героем, а не трусом. Он поступал честно и по совести, как его учил папа, защищал родину, жертвуя собой, чтобы любимая жена и ребёнок жили в безопасности, не боясь, что немцы доберутся до них. Он прожил короткую жизнь, но прожил её по совести и теперь отдавал душу за то, чтобы такие же семьи, как его, имели шанс на спасение.       Он прикрыл глаза, снова чувствуя накатившую на всё тело давящую слабину и шёпотом, едва шевеля губами, попросил прощения у всех, кого мог обидеть, мысленно поцеловал жену и сынишку, обнял отца и обмяк. Он просил скорой смерти и представлял, что его семья останется счастливой.