Бесы

      Дима делает бесшумный шаг. Потом ещё один и ещё. Ему кажется, что его сердце стучит так громко, что стены дребезжат и вот-вот осыпятся. Он почему-то босой, но его это не смущает, как и накинутый на плечи халат вместо привычной рубашки. Он натягивает лакированные туфли, запахивает халат и затягивает его засаленным, похожим на хвост облезшей кошки, поясом. Каждый поворот ключа звучит как пушечный выстрел, от которых Сеченов приседает и пригибается к полу, боясь, что вот-вот из комнаты выйдет его ночной кошмар, проснувшийся от звуков. Робко прикрыв за собой двери, мужчина боязливо сделал шаг, боясь, что стук каблуков по камню будет хорошо слышен. Потом ещё один и ещё, но чем дальше от отдалялся от злополучной двери, тем быстрее и увереннее становились его шаги. Вскоре он перешёл на бег и из подъезда уже выбегал, придерживая грудки халата, чтобы он не раскрылся.       Сеченов не чувствовал, как босую ногу натирают туфли, не чувствовал, как непривыкшее к спорту тело ныло, не чувствовал, как ветер свистел в ушах. Он не знал куда бежит, не видел табличек с улицами, даже дорога из Берлина, которую он так пытался запомнить, вылетела из его головы. Пустые улицы пусть и пугали его, но были на руку, ведь никто не видел его.       Мужчина сворачивал наугад, стремясь уйти как можно дальше. Даже когда он по ощущениям оказался достаточно далеко, сбавлять скорость было невыносимо страшно. Ему постоянно казалось, что за ним гонятся, что заставляло его путать следы и идти через переулки. Он отчаянно пытался вспомнить, куда нужно идти, чтобы найти выезд из города, но память его подводила, поэтому он решил идти напролом, ведь Берлин должен был рано или поздно закончится.       Он сбавил темп, у него уже не было столько сил, чтобы бежать, да и отсутствие сна не играло ему на руку. Именно поэтому он тащился по тёмным тротуарам, спотыкаясь об битые кирпичи, которые отлетели от взрывов, но убрать их никто так и не удосужился. Однако его покой нарушил выстрел, прозвучавший откуда-то сзади. Дима, как забитое животное, пригнулся, боясь даже обратить взгляд к стрелявшему. В его голове пронеслись мысли, что его жизнь кончена и сейчас зверь забьёт его прямо здесь, развея его потроха по улице. Но цокот сапог показался ему чересчур звонким, так звенели каблучки у дамочки или сапоги у совсем юного солдата. Его зверь ходил по-другому, в каждый шаг вкладывая собственную важность, как бы показывая, у кого здесь яйца больше и крепче.       Дима боязливо поднял взгляд и увидел караульного, охраняющего порядок комендантского часа. Но менее страшно от этого не стало. Солдат крепко сжимал Маузер, чья воронённая сталь совсем была невидна в темноте улиц. Медленно, словно птица, перебирая ногами, Дима спрятался за высокий мусорный бак, а затем собрал все оставшиеся силы в кулак и побежал быстрее прежнего, спасая себя от очередной солдатни.       Он слышал как шагов стало больше, сначала к их марафону присоединился ещё один гестаповец, а потом Диме и вовсе показалось, что их бежит целая толпа, не забывая стрелять в него. Горло заныло от частого дыхания, по щекам потекли слёзы от переутомления и понимания, что он больше не может бежать. У Димы заканчивались силы, он не мог дышать, а толпа сзади продолжала этот бег всё так же бодро, не собираясь отставать от него. Но вот впереди замаячила ещё одна фигура. До ломоты в костях знакомая фигура. Дима хотел кричать, но никак не мог набрать воздуха в лёгкие, чтобы выдавить из себя хоть звук. Он хотел было остановится или свернуть, но как назло дома стояли слишком плотно, не образуя ни единого прохода. Сзади была толпа стреляющих солдат, а спереди один единственный офицер, который направлял маузер прямо на него.       У Сеченова не было на размышления ни секунды, но одна здравая мысль пролетела в голове: лучше уж один зверь, чем целый зоопарк. Поэтому Он рванул вперёд, прямо на Михаэля. Посадка оказалась удивительно мягкой: Дмитрия прижали к крепкому телу и спрятали под плащ как продрогшего котёнка. Он не знал, сколько раз прогремел маузер. Всё, на что он был способен, это прижаться к выглаженной серой форме и замереть, отсчитывая удары собственного сердца. Он насчитал около ста, когда снова увидел свет. Непривычно яркое солнце заливало незнакомую комнату. От этого света не спасали даже плотные бархатные шторы цвета еловых веток. Лучики всё равно находили лазейки, пробегали по паркету, отражались в большом зеркале, а потом возвращались обратно в виде солнечных зайчиков.       Дима повозился в чужой постели. Мягкий накрахмаленный хлопок приятно прижимался к телу, раздетому почти догола. Рядом никого не было, в доме стояла тишина. Казалось, что он никогда в своей жизни так хорошо не спал. После жёсткой узкой кровати эта двухспальная была сродни королевскому ложу. Перевернувшись на бок, очевидно не желая прерывать эту сладкую негу, мужчина обнаружил, что вторая половина была совершенно нетронута. На ней не было ни складок, ни каких-либо иных следов сладкого сна. Бес не спал с ним? Неужели эта туша ютилась в его крохотной койке? От представления этой картины он усмехнулся. Настроение поднялось, но так же быстро и упало обратно в бездонную яму, из которой он не выбирался уже несколько недель.       Он увидел свои руки. Точнее то, что что виднелось из-под бинтов. Кисти рук полностью от лучевой кости до кончиков изящных пальцев были красными, волдыри, местами лопнувшие, сочились плазмой. Всё это напоминало гниющее мясо, которое находится в таком состоянии, что сходит с кости и сочиться не только жидкостями разного рода, но и умертвляющим запахом, на который слетается падаль.       Диму затошнило. От паники, от животного страха, от вида рук, которыми он зарабатывал всю жизнь. Что теперь с ним сделают? Что же с ним будет? Может, за это его прилюдно четвертуют? Или будут смазывать свежие разрывы кожи солью, втирая её до тех пор, пока края не выгнуться в противоположные стороны? А затем посадят за чертежи, на которые будет стекать не только плазма, но его слёзы от сильнейшей боли. Он уже представил, как любимые инструменты впиваются в чувствительную плоть, прорывают новые волдыри и как каждый штрих карандашом становится буквально вымученным, вытянутым из силы воли и страха за собственную покорёженную шкуру.       Он спрятал руки под одеяло, будто это решает проблему, и снова уставился в потолок, вспоминая события вчерашнего бренного дня. Дима дал отпор. Дима наконец смог отстоять себя, пусть и жестоко поплатился за это.       Стоило ли оно того? О, да. Стоило. Дмитрий бы даже улыбнулся своей маленькой победе, да вот только она было ложкой мёда в бочонке дёгтя. Чертежи сгорели, соответственно его план по спасению себя из плена провалился с треском. Ему больше нечего было предложить за своё спасение из плена.       Он аккуратно встал с постели, не опираясь на руки. На них было страшно даже смотреть. Осмотрелся. Комнату немца он видел впервые. В глаза сразу же бросилось трюмо. На столике были аккуратно выложены тюбики, баночки, какие-то склянки, кисти. За неимением жены или дочери Дмитрий плохо понимал, для чего предназначен каждый, но он точно определил пудру и белила. Зачем это всё было немцу? Этот вопрос остался без ответа, как и фотографии на стенах. Незнакомые мужчина и женщина, держащие на руках маленького мальчика. Счастливые. Они совсем не вписывались в атмосферу квартиры. Или немец со своим насилием сюда не вписывался.       Он увидел большой шкаф из тёмного дерева с приоткрытыми дверцами. Подплыл ближе и тыльной стороной ладони отодвинул дверцу. Множество костюмов разных цветов и покроев висели ровным строем. Белые, серые, черные. На верхней полке виднелись фуражки в цвет с эмблемами черепов. За другой дверцей спрятались рубашки и сорочки. Отдельно лежала простая, гражданская одежда и скрученные ремни. От одного вида на языке появился отвратительный вкус кожи и в голове всплыли свежие воспоминания. Дима брезгливо запахнул дверцы обратно. Он не стал лезть в тумбочки, боясь увидеть там то, что боялся. Не его ума дело, что там прятал офицер.       С трудом справившись с ручкой двери, Дима в одних брюках выбрался из чужой комнаты. В квартире было свежо и прохладно. Он наконец выдохнул и понял, что всё это время ощущал удушающий запах духов зверя. Наконец он мог вдохнуть полной грудью. Ноги сами понесли его к уже потухшему и остывшему камину. Он опустился на колени и забрался ладонями в пепел. Хранящие его знания угли отозвались глухим стуком друг о друга. Он заметил белые просветы в чёрной саже и выловил около трёх крохотных клочков бумаги. Когда-то они были большими, совершенными чертежами. Дима сжал их ноющими пальцами настолько сильно, насколько смог и прижал к оголённой груди. Последнее, что у него осталось в этой квартире. Последнее, что могло его спасти теперь само требовало спасения.

***

      Женщина в одном только шёлковом халате разлеглась на большой груде коробок, словно на мягкой софе, выкуривая уже вторую сигарету за раз. Её взгляд обводил любимую хозяйскую спальню. Сколько же здесь происходило, вспомнить всё просто не предоставлялось возможным. Но самые яркие воспоминания были о муже. Именно здесь, в тогда новёхоньком здании, она отдала себя всю без остатка единственному любимому мужчине. Кровать с тонкими витиеватыми узорами до сих пор помнила те слова любви, тот смех и грудные вздохи. Но воспоминания те были прикрыты тонким слоем пыли от того, насколько долго к ним не возвращались. Не от ненадобности, а от боли, что до сих пор сидела в кровоточащем сердце. В ту ночь, когда в её квартиру занесли гроб, в ней что-то умерло. Она думала, что сойдёт с ума и если бы не сын, что оттащил её безвольное тело от трупа мужа, то так бы и произошло.       С тех самых пор у неё остался лишь только салон, но и его у неё отбирали. Вещи она собирала с надрывом, отвлекаясь на непроизвольно текущие слёзы. Сегодня был последний вечер в этих стенах и от того ей было особенно тяжело.       Она слезла с коробок и скинула халат, чтобы надеть на себя любимое старенькое платье. Оно было предназначено для особых случаев. Она нарядилась так, словно это был последний день её жизни, последний выход в свет. Женщина глянула в зеркало. Будь он здесь, то погладил бы её по дрожащим от нервов плечам, лишив всех переживаний. Но в комнате кроме него был только верный пёс, что спал прямо на голом матрасе за неимением другой лежанки из-за переезда.       — Дитер, ты бы мог съесть человечину?       Волкодав поднял голову и тихонько взвыл, как бы отвечая на вопрос хозяйки. Сев на постели, пёс глянул на свою красивую хозяйку.       — Хорошо, в случае чего принесу тебе пару жирных вырезок.       Она закрыла тюбик красной помады, смотря на себя в зеркало с большим восторгом. Показалось, что она сбросила с себя пару десятков лет, воспоминания о тяжёлой потере, разрыв с единственным ребёнком и вот из зеркала на неё снова смотрит молодая, сильная девушка, способная на многое.       Повернувшись к своему верному другу, женщина наклонилась к его морде и поцеловала между глаз, оставив на тёмной шерстит след от помады. Пёс довольно мотнул хвостом, радуясь вниманию хозяйки, а она ласково гладила его за ушами.       — Гитлер возненавидит мои красные губы. — Пообещала она и вышла из комнаты, а волкодав поплёлся следом.       Закуски уже были готовы, стаканы стройной пирамидой стояли у стены и оставалось только разлить по ним шампанское. Между столов бегали официанты, сервируя их к приёму гостей, танцовщицы репетировали свои номера на небольшой сцене, музыканты настраивали инструменты. Это была любимая часть дня Циммерман. Когда все её работники собирались вместе, ещё бодрые и готовые к тяжёлой работе, шутили, дурачились как малые дети.       Женщина прошла между рядов столов, поправляя приборы и любовно оглядела идеальную сервировку, которую сама придумывала каждый сезон. Она почему-то была уверена, что в новом салоне это будет выглядеть по-другому.       Элизабет почти ушла на кухню, чтобы проверить готовность главных блюд, но её остановила крепкая рука в хлопковой перчатки, что сжала хрупкое предплечье.       — Frau Zimmermann, Sie sehen wundervoll aus.       Она обернулась и вскинула голову к мужчине, что значительно возвышался над ней. Он смотрел на неё с ожиданием и каким-то раздражением, которое она тут же уловила и решила пошалить, чтобы ещё сильнее его распалить.       — Oh, Michael! Schön, dich zu sehen.       Циммерман привстала на носочки и поцеловала офицера в щёку, оставив след от помады на его щетине, от чего он едва не слился с оттенком косметики, но вслух ничего не сказал. Она взяла его за руку и повела прочь из зала, игнорируя то, что им вслед внимательно смотрело множество пар глаз.       Вчера вечером она позвонила ему в сильном алкогольном опьянении и рассказала про встречу с Витте, потребовав, чтобы он явился к ней незамедлительно.       Снова вернувшись в спальню, она наконец заговорила по-русски.       — Ну, не морщись, итак не красавец. — Низко рассмеялась она, когда офицер попытался оттереть со своего лица помаду, глядя в зеркало.       Она села в глубокое кресло, покрытое белой тканью и закинула ногу на ногу, глядя на своего долгожданного гостя.       — Я думала ты приедешь вечером… — Начала женщина, но её перебили.       — Ко мне вчера заглядывал Витте. Меня начинают подозревать в подделке свидетельства.       С лица сползла улыбка и она серьёзно посмотрела на него, ожидая подробностей. В создании его липовой личности вместе со всеми удостоверениями и документами она принимала прямое участие, поэтому если его раскроют, то он может потянуть её за собой.       — И какие меры он предпринял?       — Отправил меня в больницу. Сегодня был у врача, но он не увидел то, что хотел.       Женщина нахмурилась, пытаясь вникнуть в слова Штокхаузена, но у неё никак не сходились мысли. Причём здесь врач и как они хотели выявить истинную расу офицера? А потом она глянула на его прискорбное лицо и сказала, по её мнению, настоящую глупость.       — У врача? Как врач мог определить твою национальность?       И не получив ответа, а только суровый взгляд побитой собаки в её голове сложился пазл и она искренне, звонко расхохоталась, запрокинув голову назад. Её искренне веселил данный факт и она даже представила как Миша стоит со спущенными штанами, а врач с серьёзным лицом пытается определить, обрезанный у него член или нет. На глаза выступили слёзы, а серьёзность офицера в этот момент лишь подливала масла в огонь. Ей было искренне весело. Наконец успокоившись, она стёрла дорожки слёз и вернулась к их разговору.       — Что значит не увидел то, что хотел?       Она всё не хотела отпускать эту тему, не смотря на то, что у офицера уже гуляли желваки по челюсти. А у него не было выбора не ответить этой женщине.       — Мне не делали обрезание в детстве…              Но продолжать и вдаваться в подробности ему не понадобилось, потому что Циммерман снова громко расхохоталась.       — Хорошо, я поняла, можешь не продолжать! — Выдохнула женщина.       Дитер, всё это время сидящий подле хозяйки, подскочил, удовлетворённый настроением Элизабет и стал тереться о её ноги словно кот.       — Значит, они ничего не узнали? Это хорошо, но то, что на тебя обратили внимание, очень плохо.       Она вздохнула. Казалось бы, Витте был мелкой вшой и если бы был жив её муж, то его уже давно сжили бы не только со своей должности, но и со свету. Но без него они мало что могли сделать. Михаэль, служа в СС не мог дотянуться до этого нахала даже через немногочисленных друзей, а она и вовсе теряла своё влияние с каждым годом после смерти любимого.       — Я могу попробовать договорится с одним человеком, чтобы он успокоил Витте, но для этого надо будет потерпеть пару недель его внимание.       — Знаешь, а я думаю, что нам нужно позвать его на первый вечер в новом салоне. Думаю, оценив мои таланты, он растает и перестанет нам докучать.       Услышав такое предложение, Михаэлю подумалось, что женщина сошла с ума как минимум, но в слух этого конечно не произнёс. Однако она сама поспешила объяснить.       — Знаешь, я была там сегодня утром. Ну, в новом салоне. Но назвать его так у меня язык не повернётся. Ужасно крохотное здание, девочкам никак не хватит комнат, а увольнять их я не имею никакого права. Про зал и говорить нечего, такое количество гостей принять я уже не смогу никогда. Если говорить откровенно, я бы хотела сжечь это здание. Облить бензином и сжечь дотла. Потому что это не обмен зданий, это издевательство, это усмешка над тем, что я делаю. А делаю я искусство!       Михаэль внимательно слушал надрывную речь женщины и с каждым её словом всё больше задумывался. Могло показаться, что он её уже не слушает, но на деле он представлял, как бы выглядел её план в действии.       — Но если ты его сожжёшь, то твоим девочкам некуда будет пойти, официантам, поварам и музыкантам придётся искать новую работу, но такой уровень заработка они уже не найдут. Да и соседние здания легко смогут загореться и ты оставишь пару десятков людей без домов. Нет, тут нужно работать тихо и аккуратно.       Мужчина достал маузер и потёр его рукавом кителя, намекая на продолжение своих слов.       — Там ужасная звукоизоляция. Ты просто не сможешь тихо устранить всех, не подняв шум. Меня поймают раньше, чем я дойду до Витте.       Мужчина пожал плечами и обратно спрятал маузер.       — Тогда отрави их. Ты же контролируешь кухню, алкоголь.       Женщина глубоко задумалась над этим предложением, а затем подняла внимательный взгляд на Михаэля и улыбнулась.       — Ты ведь достанешь мне яд?       Офицер встал с мягкого матраса и выпрямился, медленно приближаясь к Циммерман, глядя прямо ей в глаза. На его губах заиграла мерзкая ухмылочка.       — Конечно достану. Но не боишься ли ты, что тебя расстреляют за это?       Женщина прикусила губу, задумавшись над вопросом, а затем самоуверенно качнула головой.       — Салон работает до самого утра, поэтому никто не удивится тому, что никто из офицеров не вышел из здания раньше рассвета. А до этого времени я успею покинуть страну.       Михаэль замер всего в шаге от кресла, в котором она сидела, но этого было достаточно, чтобы сутенёрша подалась вперёд и схватила его за бляшку ремня, притягивая ближе к себе. Разведя колени, она позволила ему пристроиться между ног и подняла к нему голову.       — Встань на колени. — Коротко скомандовала она и мужчина незамедлительно исполнил приказ.       Она опустился перед ней и стянул с себя китель, бросив его на пол. Её ладонь с ухоженными ноготками игриво провела по его грубому уродливому лицу и спустилась к шее, сняв крепко затянутый галстук. Намотав его на кулак, женщина задумала одну пакость, гадко улыбаясь мужчине, который уже подозревал, что дело запахло жареным. Циммерман потянула Михаэля за волосы к себе, заставив наклониться и закрыла его глаза галстуком, туго завязав его сзади.       Дитер, явно не понимая игр людей тихонько взвыл и попытался привлечь внимание хозяйки, но Элизабет перехватила его за ошейник, стянув его вместе с поводком.       — Иди, поспи, пока взрослые заняты.       Волкодав остался недоволен, что его отослали подальше, ещё и забрали любимый ошейник, но послушался, разместившись на кровати. Теперь освободившееся украшение можно было затянуть на шее Штокхаузена, чтобы окончательно унизить его в собственных глазах и заставить беспрекословно подчиниться.       — Руки убери за спину и не смей ими пользоваться, пока я не разрешу. Понял?       Вместо ответа Бес спрятал руки и неопределённо мотнул головой, чувствуя неудобства из-за нового украшения. Как пёс. Верный пёс у ног хозяйки.       Поток фантазий прервался неловким покашливанием. Штокхаузен вкинул голову и уперся глазами в холодный взгляд сутенерши. Он совсем сошел с ума: представлять себя с женщиной это было ниже всех его принципов.       — Тебе может девочку позвать, если ты не готов работать?       Михаэль опустил взгляд на свою ширинку и моментально прикрыл её полами кителя, отвернувшись от женщины.       — Прости, задумался. На чём… мы остановились?       Элизабет достала из перетянутого корсета зажигалку, и офицер, не задумываясь, протянул её пачку сигарет. Она закурила, затянулась едким дымом и только потом снова заговорила.       — Ты сможешь скрыть такую большую пропажу яда?       Мужчина не задумываясь кивнул, принимая сигареты обратно и пряча их в карман.       — Знаю, с кем можно об этом договориться, не беспокойся об этом.       — Хоть что-то ты можешь сделать как мужчина. — На лице женщины появилась отвратительная ухмылка. — Не всё из тебя вытрахали.       Штокхаузен закусил щёку посильнее, чтобы не сказать лишнего и вперил взгляд в ковролин. Раньше она такой совсем не была. Когда он был юн, эта женщина смотрела на него с материнской теплотой. Они с мужем часто посещали дом Нильса не только для того, чтобы он осмотрел их малыша, но и просто приходили в гости. Его… любимый дружил с её мужем ещё с тех времён, когда сам Михаэль ещё не родился, а Элизабет была Лизой, брошенной сироткой, которая выбрала не лучший способ для того, чтобы прокормить себя.       После смерти мужа ей пришлось обрасти колючками и отрастить яйца которые были покрепче, чем у многих мужчин. Прятаться больше было не за кем. Даже сын, который мог защитить её, ушёл вслед за отцом. Поэтому сейчас она совсем не была похожа на себя прошлую: слишком много курила, позволяла себе едкие шуточки, грызлась с окружающими.       — Я не смогу приехать вечером. Дел много. Надеюсь, ты поймёшь и простишь.       Офицер встал и одёрнул китель. Женщина ничего ему не ответила. Лишь проводила его долгим, задумчивым взглядом до самой двери. И только Дитер не понял, почему мужчина так странно смотрел на его ошейник.       — Конечно много, травмы сами себя не залижут. — Задумчиво пробубнила Циммерман, выдыхая дым.