Бесы

Berlin, den 30. Juli 1915 Mein lieber, guter Freund, Ich wünsche Ihnen gutes Wohlergehen, Herr Zimmermann. Ich danke Ihnen für Ihren letzten Brief. Offen gestanden war es sehr betrüblich zu erfahren, dass Ihre Gattin solche Beschwerden mit ihrer Schwangerschaft hat. Ich versichere Ihnen, in meiner Klinik wird man sich um sie kümmern und alles dafür tun, dass die Entbindung leicht vonstattengeht. Ihr Kind wird kräftig und gesund zur Welt kommen – bei solchen Genen hege ich nicht den geringsten Zweifel daran. Frau Zimmermann fühlt sich wohl, wir haben ihr die beste Station gegeben, die meine Klinik zu bieten hat, und sie steht ständig unter meiner persönlichen Aufsicht. Was das Thema betrifft, das wir das letzte Mal erörterten, kann ich mit Bestimmtheit sagen, dass Deutschland keine Konfrontation mit den USA suchen wird. Weder der Kanzler noch die Oberste Heeresleitung wünschen dies. Zumindest nicht offen. Offen zu konfligieren, das liebt und gewöhnt Deutschland zwar. Die politische Lage im Osten beschreibt unseren beiderseitigen Blick darauf ja recht deutlich. Niemand weiß, wozu dieser Krieg gut sein soll, doch die allgemeine Zustimmung zu den Handlungen der Obrigkeit spornt diese nur an, weiterzumachen. Aber mit den USA benötigt es eine delikate Vorgehensweise. Eine weitaus feinfühligere, als wir sie gewohnt sind, mein Freund. Die amerikanischen Wasserratten würden unser Land an den nordischen Küsten das Fürchten lehren, sollten wir uns mit ihnen anlegen. Man denke nur an die "Lusitania"! Derzeit jedenfalls erwarte ich vom Kanzler wohlüberlegte Entscheidungen. Meiner Meinung nach, ganz ohne Zweifel, hätten sie es verdient, mitsamt diesem ganzen verfluchten Kontinent versenkt zu werden. Ihr ewiger Drang, sich in Dinge einzumischen, die sie nichts angehen, zehrt nachts an mir, selbst im Bett mit meinem Jungen Josef! Aber genug davon, ich denke, die politische Lage im Osten ermüdet Sie ohnehin genug, um in Briefen weiter davon zu sprechen. Apropos Josef. Mein wunderbarer Junge wächst heran und zeigt großartige Begabungen in der Medizin, die mich mit nichts als Stolz erfüllen. Schon jetzt setzt er meisterhaft Nähte auf Hühnerhaut, und ich denke darüber nach, ihm vorzuschlagen, meinen "Scherz" mit den Weinbeeren zu wiederholen. Ich glaube nicht, dass seine feinen jüdischen Hände jene zehn Stiche, die ich mit juwelengenauer Präzision auf die Beeren setzte, exakt nachvollziehen können, aber der Junge soll es versuchen und üben. Ich weiß genau, dass ihm eine glänzende Zukunft in der Medizin bevorsteht. Eines Tages wird er mich ersetzen. Wenn ich sterbe oder Alzheimer mich ereilt, all meinem Bemühen zum Trotz. Doch falls mir etwas weit vor der von mir selbst gesetzten Frist unwiderruflich zustoßen sollte... Mein Freund, ich bitte dich, sorge für den Jungen. Gib mir dein Wort, dass du ihn unter deinen starken, festen Flügel nimmst und vor dieser harten, ungerechten Welt verbirgst. Er ist zu jung und zu zart, um zu leiden. Er hat keine einzige Narbe verdient, die auf seinem schönen Körper zurückbleibt. Er hätte von mir keinen einzigen Stich auf seiner zarten Haut bekommen dürfen. Hilf ihm. Ich bitte nicht, ihn auf deine Schultern zu setzen, nein. Lass nur niemanden ihn verderben. So, wie du es kannst, wie du es vermagst. Deine Methoden sind zwar anders als meine. Doch wir beide bewahren Menschen. Mag sein, dass du es tust, indem du andere durch fremde Hände töten lässt, und ich, indem ich sie von den Toten zurückhole. Mein Josja wird mein Werk übernehmen können und fortfahren, über die Gesundheit deiner ganzen großen Familie zu wachen: Deine Wunden zu nähen, deine Frau vor Frühgeburten zu bewahren, deren es, da bin ich sicher, noch viele geben wird, und eure Nachkommenschaft zu heilen. Er wird keine Last sein, dafür bürge ich mit meinem hellen Kopf. Ich flehe dich an, verzeih mir diese Bitte, aber ich vertraue niemandem so sehr wie dir. Und ich bitte dich, bitte, hab acht auf dich. Mein Freund, deine bezaubernde Frau braucht dich. Mein Herz zerreist, wenn ich sehe, wie sie weint, wenn sie deine Briefe wiederliest. Es ist Zeit, Abschied zu nehmen. Ich bin sicher, du hast Wichtigeres zu tun, als meine endlosen Gedanken zu lesen. Hab acht auf dich. Für immer dein Freund, Nils

***

      Желаю вам доброго здравия, Герр Циммерман. Благодарю вас за ваше последнее письмо. Признаться честно, было весьма прискорбно узнать, что ваша жена переживает такие трудности в связи с беременностью. Уверяю вас, в моей клинике за ней присмотрят и сделают всё, чтобы роды прошли легко. Ваш ребёнок родится крепким и здоровым, с такими генами это не вызывает у меня никаких сомнений. Фрау Циммерман чувствует себя комфортно, мы предоставили ей лучшую палату из имеющихся в моей клинике и она постоянно находится под моим личным контролем.       Касаясь темы, что мы обсуждали в прошлый раз, могу с уверенностью заявить, что Германия не вступит в конфронтацию с США. Ни канцлер, ни Верховная армия не хотят этого. По крайней мере открыто. Открыто конфликтовать Германия любит и привыкла. Как минимум политическая ситуация на востоке вполне ярко описывает наш с вами взгляд на это. Никто не знает, зачем эта война, но всеобщее одобрение действий власти лишь подстёгивает её продолжать. Но с США работа нужна деликатная. Куда более деликатная, чем мы с вами привыкли, мой друг. Американские водные крысы будут кошмарить нашу страну на северных берегах, если мы задумаем бороться с ними. Стоит вспомнить "Лузитанию"! Сейчас, по крайней мере, я жду от канцлера обдуманных решений. По моему мнению, несомненно, они заслужили быть потопленными вместе со всем этим сучьим континентом. Вечное их желание лезть не в своё дело доканывает меня по ночам, даже в постели с моим мальчиком Йозефом! Но не будем об этом, думаю, политическая ситуация на востоке и без того утомляет вас, чтобы продолжать говорить об этом в письмах.       Говоря, о Йозефе. Мой чудесный мальчик подрастает и проявляет великолепные способности в медицине и вызывает у меня ничто иное, как гордость. Он уже мастерски накладывает швы на куриной коже и я подумываю над тем, чтобы предложить ему попробовать повторить мою "шутку" с ягодами винограда. Не думаю, что его тонкие еврейские ручки смогут в точности исполнить те десять швов, что я накладывал на ягоды с ювелирной точностью, но пусть мальчик пробует и тренируется. Я точно знаю, что у блестящее будет в медицине. Когда-нибудь он заменит меня. Когда я умру или Альцгеймер настигнет меня, не смотря на все мои старания. Но еслисо мной случится что-то непоправимое куда раньше назначенного самим мной срока... Мой друг, я прошу тебя, позаботься о мальчике. Дай мне обещание, что ты возьмёшь его под своё сильное, крепкое крыло и спрячешь от этого жёсткого, несправедливого мира. Он слишком юн и хрупок для того, чтобы страдать. Он не заслужил ни одного шрама, что осталось на его красивом теле. Он не должен был получить от меня ни единого шва на своей тонкой коже. Помоги ему. Не прошу садить его на свои плечи, нет. Просто не дай никому загубить его. Как ты умеешь, как ты можешь. Твои методы пусть и разнятся с моими. Но мы оба храним людей. Пусть ты делаешь это, убивая других чужими руками, а я, вытаскивая их с того света. Мой Йозя сможет перенять моё дело и продолжить следить за здоровьем всей твоей большой семьи: штопать твои раны, спасать твою жену от преждевременных родов, коих, я уверен, будет ещё множество, и лечить ваше потомство. Он не станет обузой, ручаюсь за него своей светлой головой. Молю, прости за эту просьбу, но я не доверяю так никому, кроме как тебе.       И прошу, пю, береги себя. Мой друг, ты нужен своей очаровательной жене. Моё сердце надрывается, когда я вижу, что она плачет, перечитывая твои письма. Пора прощаться. Уверяю, у тебя есть дела поважнее, чем чтение моих бесконечных мыслей. Береги себя, Вечно твой друг, Нильс Берлин 30.07.1915

***

      Герр Циммерман сидел за столом в плохой имитации кабинета. Когда-то чья-то спальня стала для него и местом работы и пристанищем для отдыха. Плохое место для офицера его уровня, но полевых условиях стоило радоваться и такой роскоши, как крыша над головой и мягкой перине. Керосин сейчас был в жутком дефиците, офицер оберегал каждую каплю как последнее сокровище Атлантиды. Запретил все керосиновые лампы, а когда увидел, что его солдаты играли в карты при её свете, сжигая и без того ограниченные запасы на такую глупость, выстрелил в стеклянную колбу лампы, безжалостно орошая мужчин стеклом. Ведь каждую каплю приходилось добывать вручную, сливая керосин откуда придётся, иногда даже прямо во время боя.       Так что сейчас, Герр Циммерман сидел у коптящей свечи, в свете крохотного огонька вчитываясь в письмо красавицы жены. Почерк был дрожащим, но узнаваемым. Сложные немецкие предложения всё ещё давались ей тяжеловато, но это лишь умиляло мужчину. Ведь они итак поднимали друг друга, а старания его любимой музы, ради того, чтобы он не тратил время на перевод на свой родной немецкий и мог прочесть её частые письма в любой момент, вызвали лишь благодарность и благоговение.       Его любимая Лисса, его маленькая девочка, всё делала для того, чтобы каждый день он помнил о том, как сильно любит её. И всё-таки последняя строчка была написана на русском, химическим карандашом совсем криво и почти неразборчиво. Он перечитывал её трижды, проверяя, не ошибся ли он и правильно ли понял свою любимую. Но ошибок быть не могло. Не могло. Он всё правильно понял ещё с первого прочтения, просто не мог поверить в это.       Его руки пришли в движение, задрожали, что он попытался скрыть, запустив пятерню в светлые волосы. Циммерман вздохнул и опустил письмо, прикрыв лицо руками. Будто отойдя от шока, он вскочил со стула, перевернув его на спинку не то от порыва, не то от собственной неустойчивости и бросился из комнаты.       - Brekken, hol den Cognac, den Wein und den Schnaps raus und verteil ihn an die Männer! Ich habe einen Sohn bekommen!