Ты нужна мне, а не Пакту...

      Отсутствие сна минувшей ночью стремительно давало о себе знать, вынуждая Товису сдерживать мерзкое ощущение тяжести в голове и слабость по всему телу. Каждый шаг давался с определённым трудом, а ориентироваться в таком состоянии становилось ещё сложнее, ибо звуки окружающего мира добирались до сознания приглушёнными — с каким-то полу внятным гудением. Запахи тоже путались и не узнавались, из-за чего Товиса уже дважды почти пострадала: сперва она не узнала характерного аромата бересты и налетела на одну из многочисленных берёз, а чуть позже не разобрала интенсивности запаха и схватилась за излишне перезревший росток инеевой крапивы, чей отдающий морозным ощущением укол достиг кожи даже сквозь перчатки.       Блуждая по нескольким полянам, на которые её и ещё двух отобранных для помощи послушниц привела Йофра, Товиса изо всех сил старалась сосредоточиться на работе и не думать о том осознании, что настигло её незадолго до ухода из монастыря. Разумеется, отделаться от этих мыслей полностью не удавалось. В темноте под глазной повязкой представлялись десятки похожих друг на друга образов, однако каждый из них отдавал ложью, признавая собственную неверность. Она будто видела себя перед зеркалом, из которого на неё поочерёдно смотрели какие-то отражения. Товиса пыталась вспомнить хоть что-нибудь: начиная с черт своего лица, и, заканчивая внешним видом лёгкого кожаного доспеха, подобного тому, что носили все разведчики Эбонхартского Пакта и она сама в их числе.       Тщетно. Жизнь в монастыре настолько быстро стала частью её самой, что прошлое отступило и потерялось где-то в пустоте мыслей. Не удавалось вспомнить даже мелочей. От подобных заключений где-то внутри разыгрывалась самая обыкновенная злость, но неправедное чувство удавалось успешно сдерживать. В конце концов, прежде Товиса не смела жалеть о доставшейся судьбе. Ей повезло, что в Рифте нашлось такое место как Утёс Кин, и что её потрудились отправить именно сюда, а не оставили где-нибудь, где она бы стала непрошеной гостьей или даже обузой для кого-либо. Выходки и порицания со стороны Матери Эдны здесь учитывать не стоило — кроме последней, никто в монастыре не был к ней излишне суров, не говоря уже о том, что эта суровость происходила исключительно из-за нетерпимости и необъятной гордости старой монахини, которым, несомненно, не давали бы проявляться, если б не принадлежащий ей титул настоятельницы.       Жалеть себя, когда тебе повезло больше, чем многим другим — непозволительная наглость, и Товиса давно уяснила и приняла это. Война всегда несла с собой быстро очерняющую сердца жестокость. Сколько подобных ей — слепцов — сейчас влачат своё существование в условиях городских улиц, выпрашивая милостыню, и, ютясь в самых грязных и забытых углах? Наверное, бесчисленное множество. Нынешняя война расколола Тамриэль с доселе невиданной силой, а значит и пострадавших от неё в разы больше, чем могло бы быть во времена иных записанных историей конфликтов. Причём, это касается всех народов, а не только входящих в Пакт.       Ощупав и сорвав очередной средних размеров крапивный куст, Товиса неожиданно вспомнила кое-кого, кто был знаком ей в прошлом. Ещё до войны, до смерти отца и до второго десятка лет её жизни — частым гостем их фермы был один караванщик из народа каджитов. Рава́ша, так его звали. Прибытие этого кошколюда ко двору всегда сулило радость и Товисе, и её отцу, ибо каджит был вежлив, являлся воплощением справедливости в плане цен и всегда щедро платил за то, что покупал у них. В те времена нельзя было даже помыслить о том, что грядущая война так сильно расколет и разобщит народы Тамриэля. Несомненно, не все каджиты соглашались с присвоенной их народу ролью быть частью Альдмерского Доминиона, и после конфликта Товиса сама не раз видела представителей их рода на территории Морровинда и Скайрима, однако Раваша с момента вступления в силу военного положения на ферме больше не появлялся. Случайность? Вернулся ли он в родные земли из-за боязни, что его постигнет злая судьба на чужбине или поддался пропаганде и теперь всецело поддерживал лишь одну воюющую сторону?       Размышляя, Товиса помяла в пальцах стебель только что сорванного растения. Образ вспомненного каджита явственно предстал в голове и теперь смотрел на неё хорошо запомнившейся усатой улыбкой. От этого становилось почти горько. Она помнила многих, а себя вспомнить не могла, сколь бы усилий не прикладывала. Почему так?       — Эй, у тебя корзина уже полная.       Голос одной из послушниц вырвал девушку из рассуждений. Определив, что та стоит где-то справа, Товиса повернулась к неожиданно заговорившей с ней. Судя по окружающей тишине, она стояла на месте и, наверное, сейчас смотрела прямо на неё.       Смотрела. От пришедшей на ум идеи Товиса почувствовала себя одновременно неуверенно и глупо, однако, быть может, если просто спросить… Почему бы и нет? Прозвучит это, по меньшей мере, странно, но попытаться-то ей никто не запрещает, пусть даже ценой будет ощущение собственного неудобства.       Вдохнув воздуха для храбрости, она решила начать издалека:       — Как тебя зовут?       Послушница ответила не сразу, должно быть, несколько не готовая к такому вопросу.       — Меня? Эгри́на. А что?       — Эгрина, — Товиса поняла, что едва ворочает языком, сгорая от неуверенности. — Послушай, я хотела… Я хотела спросить. Как я…? В общем, как я выгляжу?       Высказавшись, она ощутила себя полной дурой. Воистину, сказать было намного сложнее, чем просто подумать. Сгорая от стыда, Товиса опустила голову и, сама не зная зачем, принялась свободной рукой ворошить собранную в корзине крапиву.       — В смысле? — звук двух шагов дал понять, что назвавшаяся Эгриной послушница приблизилась к ней.       То ли она её неправильно поняла и потому засомневалась, то ли попросту глупая. Второй вариант казался куда более вероятным. Неужели всё настолько непонятно, что нужно разжёвывать? Что ж, похоже, придётся. Товиса подняла руку и недвусмысленно указала пальцем в область собственной переносицы, где проходила ткань повязки.       — А, вот к чему, — забормотала послушница. — Ну, как тебе сказать? — с её стороны послышался сдавленный смешок. — Эльф он и в Атморе эльфом останется. Волосы у тебя такие необычные — будто пепел. Неухоженные, кстати — расчесать бы как следует, можно даже в короткую косу заплести. А зачем спрашиваешь?       Товиса могла бы покачать головой, но не стала, не желая смущать недалёкую собеседницу, которая всё равно не справилась с адресованным ей вопросом. Про свои волосы она и без того знала — чтобы забыть их цвет надо было очень постараться.       — Ах, что же это я? — неожиданно вернула себе голос Эгрина, почти рассмеявшись. — Всё понятно, — послышались ещё несколько шагов, и Товиса ощутила на лице чужое дыхание. — Что, дорогая, сердце заиграло к кому-то, да? Кто этот счастливец?       Опешив от одного только упоминания подобного, Товиса подняла голову. Если б у неё не отняли глаза, то она, несомненно, сейчас была бы похожа на выпучившую зенки жабу. Ей хотелось сказать Эгрине, что она её неправильно поняла, но язык предательски не мог спустить с себя ни звука.       — Хочешь совет? — лёгкая девичья рука коснулась её плеча. — Пусть настоятельница не одобряет этого, но прихорашиваться никто никому не должен запрещать. Кстати, все эти аристократские штучки и порошки в коробочках тут вовсе не нужны. Можно обойтись чем-нибудь простым. Я вот, например, чтобы завалить одного спесивого дурака — губы красила смесью из сока снежных ягод и собственной крови. Он оценил, можешь поверить. А румян можно заменить, — Эгрина прервалась на полуслове, и пальцы её руки вдруг легли Товисе на щёку. — Хм, хотя — нет. С твоей-то серой кожей тут надо что-нибудь другое. Может, если добавить немного сажи для темноты…?       Поняв, что её терпение вот-вот перевалит за границу возможного, Товиса увернулась от касающейся её руки и почти бегом поспешила отдалиться от звучавших «советов». Боги, знала бы она, что Эгрина подумает такое, то не стала бы даже обращаться за помощью.       — Ты куда? — нагнал её оклик. — Просто так ему точно не понравится. Эй, постой!       Стараясь не слушать того, что послушница продолжала вопить ей вслед, Товиса затормозила, чтобы сориентироваться. Кажется, она двигалась на запад от того места, где они изначально остановились вместе с Йофрой. Значит, надо идти дальше прямо.       Сделав задуманный шаг, Товиса тут же запнулась обо что-то — наверное, корень — и поняла, что теряет равновесие. Отчаянная попытка взмахнуть руками ни к чему не привела, и девушка ничком рухнула на землю. Ударившись подбородком и локтями, она выронила корзину с добытой крапивой, оставив ту где-то позади. Не успев никак и ни обо что затормозить, тело заскользило вперёд, размазывая под собой липкую и вязкую грязь.       Неконтролируемое движение прекратилось через несколько секунд. Товиса сглотнула возникший во рту металлический привкус крови и, мысленно наплевав на всё и на всех, в отчаянии и злости всхлипнула. Попытка опереться на руку обернулась крахом — ладонь заскользила по грязи, вынудив девушку снова опуститься к земле, в этот раз клюнув подбородком в земляную жижу до самых губ. Ощущая как липкая мерзость попадает в рот, пропитывает рясу и просачивается дальше, касаясь кожи, Товиса сдалась, опустила лицо и расплакалась.       — Тови, девочка, ты в порядке?       Голос и спешно совершаемые шаги точно принадлежали Йофре. Её потормошили за плечо, но реагировать на это не хотелось. Чего хотелось на самом деле, так это остаться здесь — в грязи и унижении. Объяснения этому желанию, казалось, не должно существовать, но оно всё-таки существовало. Чего ещё она заслуживает, раз настолько глупа, что не может даже вспомнить собственной внешности?       Слышимо крякнув от приложенных усилий, Йофра приподняла её. На этот жест отвечать безразличием уже было нельзя, сколь бы ни хотелось. Пошевелив ногами, Товиса развернулась и села. Йофра опустилась рядом и сразу принялась вытирать ей лицо не то рукавом рясы, не то чем-то ещё. От пропитавшей одежду грязи всё тело забило холодком. Выплюнув попавшую в рот её добротную порцию, вздохнув, и, параллельно шмыгнув носом, чтобы хоть как-то унять рвущиеся наружу слёзы, девушка отползла подальше от проклятой, подготовленной ей природой ловушки.       — Бедная ты моя, — запричитала Йофра, нагоняя её, чтобы продолжить своё дело. — Ничего страшного, не расстраивайся. Мы, считай, почти закончили. Сейчас пойдём обратно, я тебя отмою. И одежда у меня есть. Всё будет хорошо.       Конечно же, Йофра не хотела ей вреда и злиться на неё за проявленную заботу было бы жестоко, вот только произнесённые слова ласки сейчас сыграли в обратную сторону, лишь усилив чувство беспомощности и разбитости. «Нельзя жалеть себя», — напомнил голосок в голове. — «Нельзя!»       Не послушав его, и, не сдержавшись, Товиса поникла головой и всё-таки дала волю слезам.       — Ну что ты, милая? — старуха погладила её по голове и развернула, позволив упереться себе в плечо. — Сильно ушиблась? Больно?       «И отвечать нельзя!» — мысленно закричала Товиса. Да, ей было больно, но далеко не физически.

***

      Прийти в себя удалось только в долгожданном одиночестве и только после нескольких продолжительных его минут. Притворившись что спит, Товиса проигнорировала слова Йофры о том, что надо отправляться на дневную молитву, и пожилая знахарка, к счастью, повелась на этот маленький обман, оставив свою скромную обитель на её временном попечении.       Вслушиваясь в отдалённое, звучащее неидеально-стройным хором пение собравшейся толпы, Товиса села на кровати и замерла, направив голову вниз, словно от этого ей удалось бы разглядеть земельный пол лачуги и собственные ноги. Чему не быть — тому не быть. Произошедшее недавно в лесу уже не так сильно тяготило, но отголосок печали остался. Главным проводником неприятных воспоминаний была запасная ряса Йофры, которой старуха обещано поделилась. Вдыхая въевшийся в ткань запах старческого тела, Товиса будто опять оказывалась в той жидкой грязевой луже, прижимаемая к груди знахарки, и, с переменным успехом, давящая позорно-истеричные всхлипы. Знай она, что этой глупой Эгрине подумается сказать в ответ на заданный ей вопрос, и никакие высшие силы не заставили бы Товису связываться с ней, а, тем более, спрашивать о столь личном. О чём она думала? Проще было бы обратиться кому-нибудь другому: к брату Тарвасу, к Сарчу или даже к надоедливому Ренну, к Йофре в конце концов, и неважно, что нордка была в преклонных годах — остроты зрения для точного смешивания лечебных настоек и создания прочих атрибутов алхимической медицины ей хватало, значит и здесь она бы ответила с достаточной внятностью.       Товисе сделалось немного стыдно за такие мысли. При чём тут Эгрина? Не она же виновна в приведшей к тому падению неуклюжести.       Сон всё ещё клонил сознание к тяжести и, слушая голос разума, следовало бы внять этому зову, ведь вечером ей предстоит запланированная встреча с Эланией. А если ей, вдруг, опять захочется рассказывать свои истории? Ещё одной ночи без сна Товиса точно выдержать не сможет.       Вспомнив о неожиданно состоявшейся вчерашним вечером встрече, данмерка направила слепой взгляд в сторону двери. Противоречивые осознания вкупе с пережитым в недавнем «походе» за крапивой скреблись в голове, заставляя вспоминать прошлое, взвешивать, сравнивать и жалеть об утерянном. К утерянному, по большей части, отсылала ныне грызущая разум сонливость. Ведь когда-то Товиса могла не спать достаточно долго — по два дня, а то и больше. Подобного требовали навыки разведчика. Бдительность и контроль над собой — это было самым важным на службе в рядах Эбонхартского Пакта. По крайней мере, так ей говорили военные инструкторы при прохождении обучения, когда она навсегда оставила родовую ферму и впервые отправилась в Морнхолд не для того, чтобы заключить какую-нибудь сделку. Даже боевые навыки ценились с меньшей силой, что объяснялось наиглавнейшим правилом для каждого разведчика — остаться незамеченным.       Вспоминать это было до невозможного тяжело, но Товиса давно примирилась с совершённой в тот роковой день ошибкой. Да, она нарушила правило о скрытии себя от глаз врага и проявила то, что в армии Пакта любили далеко не все — инициативу. Жестокость предельцев и ворожей, коснувшаяся её тогда, ясно дала понять почему ей не стоило осмеливаться на собственный план. Ах, если бы она могла вернуться в тот день и сказать самой себе: «Иди с этой незнакомкой. Вместе вы перебьёте мерзавцев и спасёте пленников». Но нет. Она предложила Элании разведать обстановку, а сама скрылась среди пленённых воинами Предела шахтёров, из-за чего и оказалась в лапах той ворожеи. Она не могла знать, что её ждёт. Она не могла знать, а Элания не могла прийти раньше.       Упрощая выводы из прошлого, тот день был тем самым моментом, когда пути Элании и её самой стали различаться. Одни лишь боги ведают чего она могла бы добиться, если бы роль разведчика продлилась чуть дольше отведённого судьбой. Смогла бы она достичь тех же высот, благами которых сейчас владела Элания? Или хотя бы быть приближенной к подобному?       Нет, она ни в коем случае не собиралась злиться на Эланию за то, что теперь у неё было так пакостно на душе. Её прибытие пусть и было совершенно нежданным и несколько выбивающим из привычной колеи, но сам факт того, что она была рядом… будоражил что ли? «Я здесь ради тебя», — так она сказала ей совсем недавно. Это успешно отгоняло и печали, и сомнения в принятых в прошлом решениях. Она не забыла её — приехала навестить, а ведь, исходя из рассказов, иных — куда более интересных личностей — за время своей продолжительной службы Пакту Элания повстречала немало.       Товиса окончательно признала, что в некотором роде завидует ей. Наверное, любой завидовал бы обладателю титула личного агента нордского Верховного Короля. С ней столько всего произошло за эти годы и, несомненно, в запасах Элании найдётся ещё немало рассказов. Минувшей ночью почти все слова принадлежали только ей, а Товисе не выпало даже малейшего шанса поведать давней знакомой об особенностях своей нынешней жизни в стенах монастыря. Впрочем, жалеть об этом не было и толики смысла. Чем она смогла бы заинтересовать Эланию: ежедневным укладом здешнего существования, рассказами о том как ещё более мерзко может вести себя Матерь Эдна или, быть может, определёнными, достигнутыми благодаря наставлениям Йофры, личными успехами в знахарстве? Наверное, на каждые двадцать слов Элании у Товисы нашлось бы максимум одно.       Доносящаяся из центральной обители монастыря мантра заставила девушку в раздражении поёжиться. За проведённые здесь годы она давно разучила все эти песнопения и могла зачитать любые строчки по памяти в любой момент, но требований подобного, к счастью, никто ей не направлял. Интересно, а Матерь Эдна заметит, что её сейчас нет в общей толпе? Товиса про себя усмехнулась. Если бы она и стала молить о чём-то Мару, так это о том, чтобы настоятельница хоть ненадолго отпустила присущие своей личности черты и дала обитающим в монастыре не-нордам хоть немного отдыха от самой себя.       Поднявшись с начавшей надоедать постели, Товиса на ощупь отыскала рабочий стол Йофры и аккуратно присела за него. Разобрать запахи каких-либо трав, растений и приготовленных из них средств сейчас удавалось с невероятным трудом, ибо всё вокруг пропахло тем, что они недавно принесли. Часть инеевой крапивы Йофра замочила в горячей воде, часть скрыла где-то в глубине лачуги для просушки, а всё остальное, похоже, оставила прямо здесь — на столе. Товиса протянула руку и, нащупав немного колючий стебелёк, поднесла его ближе к лицу. Обжечь этот крошечный кусочек был не способен ни будучи цельным растением (ввиду своей молодости), ни сейчас, когда его жизнь уже частично увяла.       От этого мимолётного заключения Товисе опять сделалось не по себе. Ей неожиданно подумалось, что она сама находится на месте этого стебелька. Подобно его нынешнему состоянию, её жизнь и желанную прежде цель — служить Пакту — точно так же «оборвали», лишив шанса на дальнейший рост и обретение новых сил и опыта. Судьба этого кусочка зелени была непонятна, полностью перетекая в руки к Йофре. Точно так же, как добрая старушка-знахарка делилась с Товисой знаниями и давала хоть какую-то цель в теперь проводимой в стенах монастыря жизни, этот стебелёк будет вынужден ждать, когда ему огласят его назначение: быть размолотым, высушенным, замоченным, употреблённым в нынешнем виде или ещё что-нибудь подобное.       Товиса отбросила крошечный обрубок крапивы назад в общую кучу.       — Лучше бы моя жизнь и дальше зависела от Элании, — пробормотала она в пустоту перед собой.       В дверь позади постучали. Товиса уже собиралась приветствовать вернувшуюся Йофру, когда вдруг осознала абсурдность этого заключения. Во-первых — до хижины всё ещё доносились молитвенные песнопения, а во-вторых — какой для Йофры был смысл стучать в дверь собственного жилища. Растерянная, девушка осторожно поднялась со стула, миновала расстояние до двери и открыла её.       — Ох, как быстро ты нашлась. А я думал, что придётся искать тебя через старуху.       Товиса узнала зазвучавший голос — говорил Улама́р, монастырский конюх. Это смутило ещё больше, ведь старый данмер никогда не покидал своего уголка.       — Вы искали меня? — девушка шагнула чуть ближе, надеясь случайно не налететь на старика. — Зачем?       — Да вот, — конюх громко откашлялся, — подруга твоя отбыла. Я, знаешь ли, всю ночь вашу болтовню слушал, заснуть никак из-за вас не мог. Вы ж вроде бы и сегодняшней ночью мне болтовнёй досаждать собирались, а тут она вдруг тюки свои похватала, меня окликнула, велела передать тебе, что скоро вернётся и галопом через ворота. Знай за подковами следить успевай — так и умчалась.       У Товисы сделалось кисло под языком. Неясностей в своём рассказе Уламар не оставил, но… Элания уехала? Так скоро? И почему вдруг? Они ведь действительно собирались встретиться снова.       — Она, — ей понадобилось вдохнуть воздуха, чтобы выговорить хоть что-то. — Она только это сказала?       — Так да, — хрипнул старец. — Больше ничего не было, — он усмехнулся. — Могу задницей Вивека поклясться, если хочешь.       Товиса его юмора совершенно не разделяла. Едва выговорив «не надо» и «спасибо», она спешно отступила на шаг, закрыла за собой дверь чуть более резко, чем стоило и вернулась к кровати, зов которой совсем недавно с усердием пыталась игнорировать. Едва нащупав изголовье, она рухнула на подушку, зарылась в неё лицом и молча стала ждать, когда почему-то жестокая к ней реальность этого дня отступит перед сном.