Ты нужна мне, а не Пакту...

      Первый зов пробуждения колыхнул сон обостряющей волной. Сквозь размывающуюся грань сознания Товиса снова испытала это хорошо знакомое чувство, эту тягу — желание не возвращаться в реальный мир, а остаться в объятиях грёзы. А ведь сейчас эти объятия были по-настоящему тёплыми, ведь сюжет сновидения во многом отразил в себе последние секунды бодрствования. Товиса обнимала лежащую рядом Эланию, дышала с ней в унисон, ощущала тепло её тела и наслаждалась его соитием с жаром, источаемым собственной кожей. Страхов, испуга и тревоги за произошедшее в стенах хижины Йофры совсем не было. Они не просочились в сон, а остались где-то в стороне, забылись и пропали. Были только они. Они вдвоём, что-то мягкое под ними, тепло от сплетения тел… и больше ничего. Вокруг царила пустота, но не способная напугать, а какая-то иная — успокаивающая, ласковая и безмятежная. Как же хорошо.       Товиса смотрела на Эланию и наслаждалась тем, что видела. Невзирая на обычные переменчивость и непостоянство дрёмы, и, совершенно не задумываясь о властвующей в реальности над чувством зрения слепоте, она видела её перед собой так же чётко, как может видеть любой зрячий. Говорила ли через сон её память, хранившая в глубине себя события того дня, когда Товиса впервые встретила Эланию — бредущую по дороге в небольшом отдалении от заставы Пакта в Камне Шора, или это накладывался отпечаток недавнего вечера, ставшего мигом нежданной встречи, когда Элания позволила ей «рассмотреть» себя с помощью прикосновений? Думать об этом казалось глупой затеей и потому не хотелось. Товиса просто смотрела на неё: смотрела в глаза — яркие, хоть и отливающие серебряной серостью, изучала выраженные суровостью линии лица и пышную россыпь пепельных волос. Просто смотрела и… любовалась что ли? Да, пожалуй. Вряд ли кто-либо с этим не согласится: Элания была красивой девушкой. В мысли просочилась смешливая деталь о том, что она — стечением природных обстоятельств — вся серая: кожа, волосы, глаза. Прямо-таки, какое-то натуральное олицетворение пепельных долин на их родине.       Именно в самый разгар этого странно-чарующего таинства мыслей, разум начал пробуждаться. Товиса не хотела этого, но осознание происходящего лишь усилило излом сна. Окружающие их с Эланией тишину и безмятежность нарушили какие-то сторонние звуки. Пустота колыхнулась, прижавшаяся почти вплотную к Товисе фигура дрогнула и резко испарилась. Покой рухнул, на смену ему пришло мгновение тревоги. Она опять оказалась одна. Она одна, а вокруг привычная пустота — уже не такая умиротворённая и желанная, а обычная для её слепого существования. Просто тьма. Холодная и чёрная, постоянно напоминающая о том, что она потеряла связь глаз с красотой этого мира.       — Тови.       Последние переплетённые со сном мысли закружились в голове настоящим вихрем, вспыхнули на мгновение обманчивыми для внутреннего зрения образами, после чего пропали совсем, и Товиса поняла, что проснулась. Разочарование от того факта, что всё это действительно оказалось лишь сном укололо изнутри тоской и — напополам с ней — смущением. Разум просветлел, вернулся в обыденное русло, и теперь девушка ощущала себя странно. Почему она так сильно привязалась к этому сну? Почему было так приятно находиться в этих, пусть и нереальных, но всё же объятиях Элании? В конце концов, почему она позволила себе заснуть? Прямо вот так вот — неожиданно, ещё и разделив с Эланией одноместную кровать. Как глупо и… как же неудобно.       Товиса медленно повертела головой. Шея отозвалась несильным каменным зудом, заставив поморщиться.       — Ау? — позвала девушка, намеренная узнать кто же звал её сквозь сон и привёл к окончательному пробуждению.       — Я здесь, соня, — голос прозвучал справа и был тут же узнан. Брат Тарвас. — Тебе стоит побольше отдыхать. Ты в последнее время какая-то понурая ходишь, не говоришь ни с кем и почти постоянно чем-то занята.       Монах продолжал говорить что-то укоризненное, направленное на призыв поменьше переживать и чаще спать, но Товиса его почти не слушала. Медленно поднявшись с ложа, девушка попыталась определить где находится. Вокруг стояла абсолютная тишина, и звуки не могли раскрыть ответов, а вот запахи быстро подсказали верное направление. Сильно пахло благовониями. Только в центральной монастырской обители царит подобная атмосфера. Во всяком случае тогда, когда здесь не проводятся общие молитвы.       Товиса свесила ноги и, дотянувшись до пола, быстро получила подтверждение своей догадке — стопы узнали мелкую мозаичную кладку. Она как-то спрашивала у одной из живущих прямо здесь служительниц — что же за картину изображает пол, и ей ответили, что рисунок демонстрирует роль Мары в нордском вероисповедании — исполнение воли Кин, чьей наперсницей являлась богиня любви и сострадания.       Наверное, это очень красивая мозаика. Жаль, что ей не под силу увидеть её воочию, а лишь осязать. На секунду Товисе захотелось использовать разученное, благодаря помощи Сарча, заклинание. Может, тогда она прочувствует изображение и сможет понять что же именно мастера изобразили с помощью такого тонкого труда?       Вспомнив о реальности и обо всём произошедшем, Товиса заставила себя отмести прочь лишние рассуждения.       — Как я здесь оказалась? — она повернула голову в ту сторону, откуда прежде доносился голос Тарваса.       — Я принёс тебя сюда, дорогая, — отозвался монах, и через несколько секунд девушка почувствовала, как он присаживается рядом. — Йофра позвала меня, чтобы я проведал нашу гостью — твою подругу — мы вернулись вместе, а вы, — он вроде бы замялся, но Товиса отчётливо расслышала сорвавшийся с его уст смешок. Должно быть, Тарвас улыбался, — вы там лежите себе вдвоём и спите. Хоть в колокол бей — никак не просыпались.       Щёки зажгло жаром и Товиса поспешно отвернулась, скрывая смущение. Мысли явили приблизительную и расплывчатую картину того, что только что описал святой брат. Как же всё это, наверное, нелепо выглядело со стороны.       — А где Элания? — вопросила Товиса, ощупывая ладонью ложе за спиной, чтобы убедиться, что её минувший сон — вопреки явленному в грёзе — был проведён в одиночестве.       — С ней осталась Йофра, — ответил Тарвас. — Моя помощь уже не понадобилась, и она рассудила, что сама присмотрит за этой бедняжкой.       От слова «бедняжка» разум Товиса на секунду взорвался тем самым негодованием, которое она испытала тогда — незадолго до внезапного сна. Элании было так больно, она вся горела и даже кричала, а потом… Данмерку пробрала мелкая дрожь, будто тело вновь ощутило всё то, свидетелем чего она недавно стала. Объяснения произошедшему до сих пор не подыскивалось. Это была какая-то магия и, несомненно, очень сильная. Травы и снадобья Йофры не помогали, а совершённое Эланией мгновенно облегчило все её страдания. Возможно, Товиса просто обманулась чувствами, но… она ведь действительно не слышала прежде яростных запахов гноя и крови, и раны на ощупь казались уже не такими жуткими. Неужели Элания взаправду почти мгновенно исцелила себя?       Внутренне разрываясь от этого противоречивого заключения, девушка повернула голову обратно к Тарвасу. Йофра пошла звать его, да и она сама согласилась с этой идеей — иного выхода, казалось, нет и не может быть. А что в итоге? Он только что сам сказал, что ушёл, ибо его помощь не потребовалась. Выходит, всё было взаправду.       — Как она? — едва ли не шёпотом выговорила Товиса, не зная как именно стоит начать вызнавать про отношение святого брата к необыкновенности произошедшего.       Вместо прямого ответа Тарвас неожиданно рассмеялся.       — Всё в порядке, — сказал он через несколько секунд, окончательно задавив в голосе смешки. — Йофра, явно, излишне драматизировала, когда разбудила меня и стала судачить о том, насколько всё плохо. Раны у твоей подруги успешно очистились и успели знатно затянуться, гноя почти нет, жар спал. Слабость осталась — она даже не проснулась, когда я забрал тебя. Вы хорошо постарались ради её блага.       «Мы?» — подумала Товиса. Если б только это действительно были они с Йофрой. Получается, всё складывалось к одной истине — Элания сама залечила себя. Но как?       Надо её увидеть и самой во всём убедиться. Товиса оттолкнулась от кровати и встала, но ноги неожиданно отозвались пуховой слабостью и подкосились. Она бы точно упала, если бы рука Тарваса не схватила её за рукав рясы и не удержала на месте.       — Спокойно-спокойно, — монах несильно потянул её назад, принудив вернуться в сидячее положение. — Тебе лучше полежать, набраться сил.       Товиса хотела заспорить, но слабость уже переметнулась на всё тело и стремительно овладела каждой его долей. Решительность быстро увяла.       — Я и так долго спала, — всё же произнесла девушка, стремясь словами выжать из тела хоть какую-то прибавку сил.       — Да, долго. Скоро вечерняя трапеза. Но ты не ходи — я принесу тебе что-нибудь.       Речь Тарваса только усугубила настойчивую тягу сознания к дальнейшему отдыху. В животе, будто нарочно, заурчало, заставив Товису вспомнить, что она ничего не ела со вчерашнего утра, предпочтя тогда укрыться от всех и всего в библиотеке у Юрвальда. Последние три ночи для неё выдались скудными на сон из-за переживаний, поэтому — ничего удивительного, что сейчас её так сильно тянет усладить себя лишним отдыхом.       И всё-таки, в то же время, отдаться сну казалось неправильным решением. Товиса неожиданно осознала, что единственное, чего она хочет больше этого, так это увидеть Эланию. Увидеть, убедиться в сказанном Тарвасом: что она в порядке, что раны действительно залечились, что Йофра достаточно пристально наблюдает за ней.       — Эй, — девушка ощутила мягкое прикосновение к правому плечу. — Не переживай так сильно, дорогая. С ней всё хорошо.       Товиса снова упёрлась в Тарваса незрячими глазами. Он будто открыто читал всё, что она думала.       — Знаешь, — ладонь монаха легонько хлопнула её по навершию руки, — ты не стесняйся так своих чувств. Мара учит нас любить пылко, но всякому пламени нужно время, чтобы разгореться в полную силу.       У Товисы невольно отвисла челюсть, а сердце в груди громыхнуло не то испугом, не то очередной волной смущения. Он что же подумал, что…?       — Любовь непроста, Тови, — продолжил святой брат, определённо, не осознавая какую нелепицу на самом деле несёт, — и большей многогранности, чем в ней, нельзя отыскать нигде на нашем свете, — он снова тихо усмехнулся. — Я узрел этот путь ещё в юности и потому пошёл на поклон и услужение Матери в храм. Я испытывал чувство привязанности ко многим, но лишь познав любовь Айем, а позже и Мары, понял, что должен прославлять их дар везде и во всех его проявлениях, дабы одинокие верили в то, что их сердца обязательно найдут себе пару, — рука Тарваса снова легонько хлопнула Товису по плечу и, сразу поднявшись чуть выше, скользнула одним из пальцев по её виску и щеке. — Злая судьба отняла у тебя многое, моя дорогая, и я рад, что ты находишь утешение в объятиях любви наших Матерей. Будь уверена, твоя подруга скоро поправится и у вас всё будет хорошо.       Товиса была настолько погружена в смущение и изумление, что с трудом разобрала в ритмичных шуршащих звуках и шлепках сандалий по полу шаги. Даже когда дверь за Тарвасом захлопнулась, девушка всё ещё ощущала, будто он сидит рядом и говорит… всё это. Что он только себе понапридумывал? Как можно было так неправильно понять? С чего он вообще взял, что она…?       Вопреки отсутствию какого-либо смысла, Товиса схватилась за голову и согнулась, почти коснувшись подбородком колен. Щёки у неё теперь не просто припекало — они горели настоящим огнём. Точно такой же жар разрывал грудную клетку, заставляя сердце сходить с ума в этих горячих тисках. О, боги, как же глупо! Неужели она выглядела перед Тарвасом именно так? И перед Йофрой! Борода Шеогората, после такого даже придирки со стороны Матери Эдны казались пустым местом! Они что же — все решили, что она влюбилась в Эланию?!       Ей понадобилось несколько секунд, чтобы во всём богатстве распознать глупость последней мысли. И ведь никто из них не сказал, что рассуждает подобным образом. Неужели в их понимании это выглядело именно так?       Товиса осознала, что из всех мыслей в её голове самой притягательной кажется мысль о побеге. Убежать прочь за стены монастыря — подальше от всех этих дураков, которые, вдруг, умудрились так одновременно запутаться и подумать о ней подобное. О ней и об Элании! Она бы никогда не осмелилась зайти так далеко. Да, Элания была добра к ней в те непростые дни — последние в периоде её короткой службе Пакту. Она рискнула собственной жизнью, пробралась в логово к проклятым ворожеям с их дикими прихвостнями-Предельцами и вытащила её оттуда — её и некоторых других, кого эти жуткие колдуньи успели также изувечить. Она вывела её оттуда, отвела в Камень Шора, передала знахарям, доложила командованию о произошедшем.       Товисе показалось, что занимаемая ею сейчас кровать превратилась в тот скромный лежак, на котором она проснулась впервые после ослепления, осознала вечную тьму в глазах и выслушала от приглядывавшего за нею целителя и без того понятный вердикт напополам с пришедшим от командира их отряда указом: направить её в сюда — в Утёс Кин. Ещё тот лекарь сказал, что Элания приходила к ней — хотела узнать об её состоянии, но Товиса спала в тот момент и не застала явки спасшей ей жизнь героини. Как жаль.       Прошло три года. Даже больше. Товиса не могла поспорить с тем, что часто думала об Элании за этот немалый срок — вспоминала её и мысленно благодарила. Но она никогда не смела заикнуться о чём-то большем. Это было бы так глупо. С чего бы вдруг? С чего бы ей мечтать об Элании в таких неприемлемых рамках? А Элания? Зачем ей рассуждать таким же образом? Вряд ли Товиса могла быть достойна такой, как она. Нет, точно не достойна. А все эти мысли, вроде того глупого и завистливого желания быть похожей на Эланию — просто пустое копошение из неправильных и неуместных мечтаний. Ещё и этот сон… Глупость. Всё — от и до.       Товиса отняла руки от головы и улеглась обратно на кровать, вытянув ноги до самого торца. Проведя в таком положении недвижимо некоторое время, она, желая напомнить себе простую, но страшную истину, медленно вернула левую руку к лицу, оттянула перетягивающую его выше носа повязку на лоб, коснулась кончиком пальца левого века и приподняла его. Тонкая кожа отозвалась зудом, а пустота, где когда-то находилось глазное яблоко, наполнилась холодом от проникшего внутрь воздуха.       — Недостойна, — прошептала Товиса вслух, возвращая изувеченное веко на место, и, вновь скрывая его под повязкой.

***

      Ей очень хотелось побыть в одиночестве, но Тарвас, похоже, не собирался уходить. Есть под его присмотром было не так приятно, даже невзирая на разыгравшийся аппетит. Выудив ложкой из неглубокой тарелки последний кусочек рыбы с остатками жирного соуса, девушка отправила его по назначению и отставила опустошённую тару на кровать.       — А теперь — отдыхай, — в голосе святого брата прозвучала требовательная строгость. — Утром я зайду к тебе.       Товиса слышала, как он забрал отслужившую своё посуду и направился обратно к двери кельи, которую решил уступить на близящуюся ночь в чужое пользование. Монах двигался неспешно, словно намеренно не хотел надолго оставлять её в одиночестве. Девушка почувствовала укол стыда за подобную логику. Несомненно, Тарвас не хотел задеть её — просто неправильно понял и высказался, ориентируясь по этим ошибочным выводам. Выходило так, что она сердилась на него с той же силой, с какой и благодарила за проявленную доброту. Хрупкий баланс во всей этой путанице.       «Так дальше нельзя», — рассудила Товиса про себя, поворачиваясь к выходу из комнатушки. — «Иначе я так и не засну».       — Брат, — позвала она его, предварительно прочистив горло, — постой, пожалуйста.       — Да? — судя по звуку, Тарвас оставил посуду прямо на полу и уже двигался обратно к ней. — Что-то беспокоит?       Она не сдержала улыбки, мысленно прославляя широкую душу служителя и такую чистосердечную отзывчивость. Ей, вдруг, поверилось в то, что по молодости монах, наверняка, был таким же, как беспокойный, но добрый Ренн, вечно пристающий к ней со своими предложениями помощи.       Товиса набрала полную грудь воздуха и, подняв слепые глаза на Тарваса, заговорила:       — Прости меня, брат, но ты всё не так понял, — она снова откашлялась, стараясь правильно ставить слова. — Про меня и Эланию. Мы не… То есть, я не…       Проклиная непослушный язык и рассеянность мыслей, девушка просто улыбнулась, покачала головой и развела руками, завершая этим общим жестом смысл невысказанное.       — Ох, вот как? — было слышно, как Тарвас нервно шуршит рясой и переминается с ноги на ногу. — Честно говоря, я в растерянности, дорогая. Просто всей душой был уверен и… — он тяжко и как-то расстроено выдохнул и, резко опустившись рядом с Товисой, вновь коснулся её плеча. — Извини меня — дурака. Столько всего указывало на это и… вот я и подумал.       Товиса поймала его руку и зажала в собственной ладони. Выбросить прочь из себя глупую обиду было приятно.       — Ничего, брат, всё хорошо, — она не выдержала и усмехнулась. — Ужель взаправду столь многое говорило тебе об этом.       — Ещё как, — Тарвас, похоже, теперь тоже улыбался. — Я, по правде говоря, думал, что она будет навещать тебя чаще. Давно её здесь не было.       Только что испытываемое облегчение перевоплотилось в новое непонимание. Едва осознав это, Товиса отпустила руку монаха и отсела чуть дальше.       — То есть? Вы что — знакомы с ней что ли?       — Ну, так да, девочка моя, — голос Тарваса сочился искренним удивлением. — Она же ведь привезла тебя к нам три года назад.       Сердце Товисы вернулось к прежнему бешеному танцу.       — Вот так вот, дорогая, — продолжил Тарвас, должно быть, нисколько не подозревая расхождения своих слов с тем, что думала сама Товиса. — Я, честно говоря, с самого начала думал, что вы любовь друг в друге отыскали. Видела бы ты каким взглядом она тебя провожала в тот день — вся в слезах. Потому и удивлялся, что её так долго не было. Всё хотел спросить тебя о ней, да никак не решался — боялся, что больно сделаю. А тут вот как всё оказалось.       Товиса вскочила с кровати. Ноги вновь отозвались слабостью, но девушка заставила себя стоять, не обращая внимание на телесную жалобу.       — Ты чего, Тови? — изумлённо ахнул Тарвас.       В голове взрывались десятки вопросов, каждый из которых казался одновременно и абсурдным, и правильным. Товиса сама не знала с чего начать, как не знала и стоит ли вообще говорить об этом с Тарвасом. Неужели он говорит правду? А если так, то…       — Брат, — ей едва удалось утихомирить мешающий говорить гогот в груди, — ты абсолютно уверен, что это была она?       — Абсолютно, — отозвался Тарвас, подтверждая свои слова максимально серьёзным тоном. — Матерь Эдна была занята в тот день, поэтому я встречал караван из Камня Шора, с которым солдаты Пакта привезли тебя и ещё нескольких раненых. Эта самая Элания их и возглавляла. Только имени её я не знал — она не представлялась.       Товиса отрывисто задышала. Она помнила тот день. Её — ослеплённую, частично напуганную и неуверенную ни в чём действительно встречал Тарвас. Но Элания… Неужели она приехала сюда вместе с ней? Почему же ничего не сказала — ни тогда, ни после?       — Тови, я чего-то не понимаю? — Тарвас, похоже, встал с кровати вслед за ней. — Если я как-то тебя ещё обидел, то прости. Я… Я не хотел и…       Товиса не дала ему договорить. Всё, что она успела за последние дни и за сегодня подумать, почувствовать и пережить неожиданно изменилось, став из серого и грубого каким-то разноцветным и совершенно иным — воодушевляющим и вообще чуть ли не сказочно-приятным. Снедаемая всем этим, девушка решительно шагнула вперёд, крепко обняла Тарваса, так же быстро разорвала эти объятия и бросилась к двери. Монах окликнул её, но она не хотела больше задерживаться. Она просто бежала, едва контролируя скорость, чтобы случайно не врезаться в стену или какую-нибудь оказавшуюся запертой дверь.       Выбраться из центральной обители ей удалось на удивление легко. Уличная прохлада подтверждала пору позднего вечера, трава под ногами оказалась влажной — должно быть, недавно шёл дождь. Но на всё это Товиса не собиралась обращать даже доли внимания. Говоря открыто, сейчас у неё в груди распахнулась такая широкая долина радости и окрылённости, что казалось, если бы ей вдруг на пути попалась настоятельница, то она — без зазрения совести — послала бы её в самую чёрную дыру на теле Малаката максимально красноречивым образом и продолжила бы свой путь. К Элании.       Утихомирить безумную жажду удалось только у обветшалых стен хижины Йофры. Чуть ли не захлёбываясь сбитым дыханием вперемешку с вырвавшимися слезами, Товиса замешкалась на пороге. В полной мере прочувствовав собственную одержимость происходящим, она через силу взяла себя в руки. Её колотило ознобом точно лихорадочного больного. Подумать только, как всё быстро и неожиданно произошло, хотя на деле минуло целых три года! У Тарваса не было причин врать, а говорил он с такой уверенностью, что спорить с ним захотел бы, наверное, только последний параноик. Товиса сама с трудом верила в собственное счастье. Если бы она только знала, что такое возможно. Что она могла… Ей даже не хватало мыслей, чтобы достойно сформулировать опись своим ощущениям. Она столько думала об Элании, смешивая чувства в бессмысленную и запутывающую кашу, что не осмелилась поглядеть на ситуацию чуть более смело и с большей надеждой. Неужели это правда? Неужели она действительно НАСТОЛЬКО дорога ей? Это окрыляло и запутывало, однако первое всё же перевешивало чашу и Товиса не собиралась бояться.       Она хотела услышать всё напрямую.       Проглотив мутный осадок переживаемого восторга, девушка толкнула дверь и влетела в уголок своей наставницы в травничестве.       — Элания! — позвала Товиса в голос, шагнув внутрь.       Ответившее молчание — против всех ранних убеждений — напугало её. Из дальнего угла комнаты послышалась чья-то возня, следом за чем раздался гулкий удар металла обо что-то деревянное.       — Тови, — заговорил хрипловатый голос Йофры, — во имя всех ликов Исмира, ну нельзя же так пугать!       Выслушав неожиданное порицание, Товиса растерянно помялась на месте, параллельно изучая царящие в хижине запахи, среди которых почему-то не было того, который она хотела почувствовать. Испуг стал чуть сильнее.       — Элания? — повторно позвала она, чуть ли не пустив в голос дрожь.       — Да успокойся ты, девочка, — снова ответил ей хриплый тон старой знахарки. — Она ещё с нами, просто отошла ненадолго. Можешь подождать, если хочешь — думаю, скоро вернётся.       Сразу после слов старухи послышался очередной непонятный, но — совершенно точно — металлический звук.       — Ах, гнилая троллья задница! — внезапно выругалась Йофра. — Знаешь что, девочка, должна признаться — твоя подруга самая странная из вашего рода, кого я встречала. Вскочила сегодня утром едва ли солнце встало, разбудила меня, попросила уступить ей стол, разбросала повсюду какие-то железки, весь день чем-то тут гремела и бряцала, будто в кузнецы подалась. Не солдат, а какая-то чокнутая — одним словом.       Товиса почти не вникла в прозвучавшие жалобы знахарки. Ей было достаточно знать, что Элания здесь и, судя по всему, в полном порядке. Значит она скоро вернётся.       Скоро…       — Куда она пошла? — спросила девушка, осознав, что не сможет вытерпеть ни единой лишней секунды ожидания.       — Сказала, что хочет освежиться, — по-прежнему ворчливо отозвалась Йофра. — Я ей говорю: мол, моемся в отведённые дни и строго по очереди, а она всё в свою сторону гнёт. В общем, я ей рассказала про местное озеро, чтобы успокоилась — туда она и направилась.       — Ты про Озеро Красного Мха? — Товиса знала только одно озеро в окрестностях. Каждую позднюю весну они вместе с Йофрой собирали там особые грибы для сушки и дальнейших знахарских применений.       — Да. А что? — ответила старуха, и её тон сменился на озабоченный. — Ты чего вся такая взбаламученная, Тови? Опять случилось чего?       Ей очень хотелось поделиться с Йофрой пережитым и узнанным, но она больше не могла стоять на месте и терять время. Удостоив пожилую наставницу скромной улыбкой, Товиса развернулась и, миновав так и не запертую после входа дверь, побежала обратно во двор. До Йофры, похоже, суть дошла лишь через несколько секунд, потому что старуха натужно закричала ей вслед что-то про то, что ей не стоит идти в одиночку, и что ворота монастыря скоро закроют для входа, и она не сможет вернуться до самого утра без разрешения настоятельницы.       Вот только Товисе было всё равно.