Ты нужна мне, а не Пакту...

      Товиса слишком поздно поняла всю резонность происходящего и потому, от обрушившегося только сейчас на разум осознания испытала невнятное и двоякое чувство — наверное, это было изумление напополам с горькой радостью. Казалось бы, ещё совсем недавно она отчаянно силилась пробиться сквозь клеть повреждённой временем и слепотой памяти, тщетно возрождая в ней собственный образ, горюя, сожалея и проклиная выпавшую судьбу. А теперь…       Глядящая прямо на неё фигура двигалась в безупречной синхронности с нею самой. Рассуждая подобным образом, Товиса ощущала себя наивным ребёнком, который впервые столкнулся с зеркалом и увидел собственное отражение. Резонность ситуации заключалась в том, что она провела перед ним уже какое-то время, но далеко не сразу вспомнила о прежних метаниях души. Должно быть, предстоящее и рассуждения о нём так окрылили её, что в душе не осталось места ничему тёмному. И всё же, как бы странно и глупо это ни выглядело, она продолжала шевелить руками, переступать с ноги на ногу, покачиваться из стороны в сторону — в общем, двигаться и тем самым по-ребячески убеждаться в истинности сделанного заключения. Стройная и молодая девушка в чуть подёрнутом кривизной у каймы рамы отражении действительно была ею.       — Не вертись, пожалуйста.       Этот призыв прозвучал, наверное, уже раз этак в третий, но, как и прежде, Товиса обратила на него не больше десятой доли внимания, продолжая пристально разглядывать себя в зеркальной глади. Перетянутый через пол-лица кожаный ремень и крепящееся поверх правого глаза округлое основание ока мешали полноценному обзору, но без них она не могла бы видеть вовсе и посему быстро примирилась с этим маленьким неудобством. Веко левого глаза было опущено, но выглядело отнюдь не так плохо, как Товиса себе иногда представляла — складывалось впечатление будто она смотрит на себя спящую, а лёгкое потемнение частично омертвевшей от долгого и абсолютного покоя кожи, в каком-то смысле, можно было даже обернуть на пользу, представив, что над глазом лежит лёгкий покров темноватой макияжной тени.       Воспоминания накатывали волнами противоречивых и странных ощущений. Товиса по новой и по новой изучала своё лицо, постепенно понимая, что знание собственной внешности не покинуло её память окончательно, а просто затерялось где-то в её глубинах и теперь охотно возвращалось. Она постепенно узнавала себя прежнюю и в то же время познавала заново. Прежде всего в глаза бросалась напавшая на лицо худоба, что крайне остро очертила его контуры: щёки впали, скулы, наоборот, выразились, а подбородок как будто стал чуть длиннее. Приглядевшись, можно было понять, что истощение затронуло и остальное тело — мышцы, успевшие выразиться и укрепить фигуру благодаря обильному фермерскому труду в прошлом и последовавшим позднее тренировкам в рядах Пакта, заметно утратили обретённую полноту. На этом Товиса зациклила внимание особенно остро. Да, она действительно сильно осунулась и утратила прежние физические достижения. Это прослеживалось и через начавшие чуть пробиваться из-под кожи рёбра и ключицы и даже грудь, как ей казалось, стала меньше.       От всех этих наблюдений и заключений Товисе стало немного противно. Она не собиралась отрицать того факта, что жизнь в стенах монастыря не обременяла её особо тяжёлым трудом за все минувшие три года, однако ей и в голову не приходило, что тело могло столь сильно отвыкнуть от прежнего уровня жизни, раз уступило истощению.       — Левая рука. Подними.       В этот раз Товиса повиновалась и, глядя как когтистые аргонианские пальцы смыкают тянущиеся от спинного выреза кружевные ленточки с едва различимыми петельками на рукавах у локтя, поспешила отметить важную и, что важно, утешающую деталь: благодаря нынешней худобе у неё, похоже, не возникнет никаких проблем с платьем.       — Как же это старомодно и безвкусно, — обронила всё ещё занимающаяся декоративными лентами Усердно-Молится.       — Безвкусно? — переспросил голос стоящей неподалёку Финны. — Это прекрасно и так изыскано.       — Ты явно не сталкивалась с по-настоящему достойными платьями.       — Вот как? А сама-то? Откуда хвостатой ящерице знать что-то о моде?       Усердно-Молится, оскалившись рядами острых зубов, злобно зашипела на сестру-послушницу. Услышав этот не самый радушный мотив, Товиса решила наконец вмешаться:       — Не ссорьтесь из-за ерунды, — говоря, она чуть развернулась и удостоила обеих монастырских служительниц взглядом ока. — Во-первых, мода здесь не важна, а во-вторых, мне всё нравится.       Финна фыркнула, видимо, не одобряя её позиции, а Усердно-Молится сменила оскал на едва ли от него отличающуюся по строению улыбку после чего отпустила последнюю затянутую узлом на соответствующей петле ленту и отступила на шаг, давая понять, что закончила. Товиса подняла руку выше и вблизи изучила необычный элемент декора платья, тянущийся теперь по всему пустому пространству между подмышкой и локтем. В количестве пяти штук с каждой стороны, ленты брали начало на лопатках, где были прилажены таким образом, чтобы незаметно сливаться с кружевом, вшитым в ткань вдоль лифа и вниз до основания юбки. Сама же юбка являлась воплощением простоты, не имея на себе никаких украшений, если не считать волнистой формы окончания подола.       Переливающиеся друг с другом белый, серый и льдисто-голубой цвета смотрелись весьма гармонично, а серый тон кожи самой Товисы ярко выделялся на их фоне, делая общую палитру платья хоть и холодной, но, при том, уравновешенной. Средней глубины декольте открывало вид на основание груди, похожая картина была сзади — на спине, рукава тянулись лишь до середины предплечий.       — Причёску менять будем?       Вопрос, надо признать, застал Товису врасплох. Она едва успела налюбоваться одним только нарядом. Пусть платье и было далеко не новым (Товиса не стала спрашивать, где именно Усердно-Молится его взяла), однако на фоне всего того, что ей доводилось носить на себе прежде, смотрелось умопомрачительно-красочным. За всю жизнь у Товисы было только одно платье, и сравнивать с ним нынешнее было бы глупо — то единственно было подарком отца на её двадцатилетие. Ах, в каком восторге она пребывала, когда обнаружила его в тот день в сундуке с остальными своими вещами. Жаль, что горячность и неразумность юности привели к трагической порче дорогостоящего наряда, когда Товиса, пребывая на молодёжном праздновании Хогитума в Морнхолде, проявила неаккуратность при поедании одного крайне засахаренного рулета, а позже, не заметив первого пятна, добавила к нему пахучий и въевшийся след от шейна. Оставив бесплодные попытки стирки, она спрятала его на дно сундука и там и оставила, а отцу говорила, что ждёт подходящего дня для выхода в нём.       Товиса ещё раз оглядела себя в отражении и невольно опять залюбовалась красотой своего нынешнего наряда. Заново изучив каждый из нескольких холодных цветов, она с просящейся на губы улыбкой вновь напомнила себе простую и одновременно невероятно сложную истину происходящего. Невеста. Вивек помилуй, она — невеста!       — Волосы, — пробормотала Товиса без какой-либо чёткой интонации и, с огромным трудом переключая внимание на распущенные вдоль шеи пепельно-серые локоны.       — Косу? — продолжила Усердно-Молится. — Или, может, округлый пучок? Длина небольшая — на много вариантов не хватит.       — А ты, стало быть, и в волосах разбираешься? — опять встряла Финна.       — Я почти всю жизнь прислуживала высокой леди из Дома Редоран, — ответила аргонианка, медленно и с заметной злобой вытягивая звуки до шипения. — Так что, да. Платья, причёски, парфюм — это всё по моей части.       Финна не отозвалась, видимо, ощутив прилив справедливого стыда. Товисе же стало куда более неудобно от такого откровения. Рабство на их родине было официально отменено с присоединением народа данмеров к Эбонхартскому Пакту, однако надо было быть наивным глупцом, чтобы верить в то, что клеймо не самой почитаемой в остальных землях традиции так быстро смоется. Аргониане всегда были наиболее популярными кандидатами для оков и невольничьих рынков, а теперь… После стольких лет Товиса почти забыла о том, что отдельные представители нынешних союзников её рода когда-то находились в столь непростом положении. Более того, Усердно-Молится сказала о Редоранах… Пусть Элания, исходя из недавнего рассказа, и была незаконнорождённой, но кровь её принадлежала семье, официально и давно входящей в этот Великий Дом.       — Причёску не надо, — выговорила Товиса, отворачиваясь от зеркала и глядя аргонианке в узкие глаза цвета красной глины. — Оставим как есть.       — Воля твоя, — пожала плечами та. — Но перед церемонией надо обязательно расчесаться. Сделай сама или ко мне зайди.       Товиса успела кивнуть, и в этот же момент дверь занимаемой ими комнаты, скрипнув, открылась. На пороге появилась фигура Йофры.       — Дибелла златовласая! — ахнула пожилая знахарка, прижимая ладонь одной руки к груди. — Тови, какая же ты красавица!       Чувствуя на щеках резко-вспыхнувший жар, Товиса тем не менее позволила себе самодовольно улыбнуться и единожды крутануться на носке, пуская в круговой пляс юбку свадебного наряда.       — А будешь ещё больше и лучше, — всё тем же восторженным тоном продолжила Йофра, приближаясь и поднимая другую руку, в которой, как оказалось, сжимала нечто объёмное, распушённое и серое. — Вычистила и просушила его как могла. Сохранился прекрасно. Вот что значит фраза «мех, достойный норда».       Товиса сконцентрировала взор ока на том, что бывшая наставница показывала. Этим оказался меховой воротник со скудной серо-белой палитрой. Вероятно, мех принадлежал здешним снежным лисам или фенькам.       — Какая прелесть! — неожиданно подала голос Финна, приближаясь к Йофре. — Боги, я бы всё отдала за такой, — послушница осторожно взяла воротник в свои руки и, тут же поднеся его к лицу, зарылась в обильный мехово покров носом. Прошла, наверное, секунда, и нордка, вынырнув обратно, продемонстрировала немного перекошенное лицо. — Вот только — посвежее.       Товиса, приблизившись, тут же поняла, что Финна имела ввиду. Так же, как и поняла, что знает запах, исходящий от принесённого ей дополнения к наряду. Пахло кореньями, немного землёй, а далее — сложнейшим амбре из следов десятков иных ароматов, среди которых были и травы и цветы… и сочетания, принадлежащие лекарственным настойкам. Сомнений не оставалось: сколько бы на своём веку не повидал этот воротник, а по назначению его точно давно не использовали.

***

      Время пролетело неумолимо быстро. Несмотря на то, что сама Товиса почти не участвовала в общих приготовлениях, а провела большую часть минувшего срока с теми, кто вызвался помочь ей в более тонких и личных делах, ощущение тревоги растянулось и надавило на сердце настолько сильно, что клонящийся к закату день стал казаться пугающе коротким.       Неприятно и даже непозволительно было так думать об этом, но Товиса начала по-настоящему уставать от всего того, что, казалось бы, должно радовать. Улыбки и поздравления звучали со вчерашнего вечера. Весь Утёс Кин пронзил слух о предстоящем торжестве, а, может быть, об этом растрезвонила сама Элания. Товиса всё воскрешала и воскрешала в памяти выражение её лица, когда она сама ответила ей «да» на прозвучавшее предложение. Это была невероятная смесь радости и облегчения, враз смётшая с лица Элании привычную её виду суровость.       Ответить иначе просто не получилось. Как глупо и одновременно проникновенно-трогательно! Элания загнала её в настоящий любовный плен, если это можно было, конечно, так назвать. Глупо, потому что ещё позавчера Товиса знать не знала об ожидающих своего часа чувствах. Тогда всё отношение к Элании ограничивалось уважением к её статусу, благодарностью за спасение в прошлом и решение навестить сейчас, ну, и — к чему грех таить — всё той же завистью из-за её высокого положения и обширных возможностей в Пакте. Ах, если бы Элания всегда была так же многословна, какой была вчера!       Товиса успела уже много раз всё осмыслить. Элания ясно обрисовала ту слабость, которой так долго поддавалась: грешное и свободное прошлое зажало её в тиски неуверенности перед новым испытанием для сердца. Она не находила в себе сил признаться, что что-то чувствует, но не расставалась с этим чувством ни разу за все три с лишним года, которые отсутствовала. Не ценить это было просто невозможно. С другой же стороны, если бы не неуверенность Элании, то Товиса не раскрыла бы для себя её мысли именно так, как это было сделано. Если бы она тогда не узнала правду именно от брата Тарваса, то не побежала бы на озеро, а не побежала бы на озеро — не разделила бы с Эланией тех сокровенных минут и… конечно же, была бы схвачена Доминионом, как и все остальные жители Утёса Кин. Спасла бы их Элания в одиночку?       Мысли вились в голове сплошным потоком, который быстро запутывался в сложнейший клубок. Сколько раз уже Товиса с трепетом вспоминала дела последних суток и благодарила всех возможных богов именно за то сплетение судьбы, что получилось в итоге. Да, не обошлось без смерти, крови и жестокости, однако от этой боли ныне надлежало эгоистично отказаться, чтобы не омрачать свет дня.       Товиса не знала сколько сейчас времени. Тарвас велел ей спуститься в общий чертог на закате, а когда она в очередной раз навещала Усердно-Молится, чтобы аргонианка осуществила предложенную ранее помощь с волосами, свет за окнами ещё не был окрашен цветами заката. У неё ещё было время. Слоняться без дела, попадаться всем на глаза и выслушивать всё новые и новые слова поздравлений Товисе совершенно не хотелось. Наверное, это выглядело странно, но ей желалось немного побыть одной. И решение спрятаться от сторонних глаз принесло свои плоды. Побыв в одиночестве некоторое время, Товиса обнаружила себя забрёдшей в ту часть коридора второго этажа, что вела к монастырской библиотеке.       Снова всё происходящее было резонным до невозможного. Она снова пришла именно сюда — именно в этот уголок Утёса Кин, ища одиночества и спокойствия для души и разума. Только мотив был иной — осознанный и не такой мрачный, как в прошлый раз.       Дверь оказалась не заперта. Вероятно, уехавший вчерашним вечером Юрвальд специально сделал это, чтобы обитель знаний была доступна всем, вплоть до того момента, когда его должности найдут замену. Скрип петель отразился эхом в секциях меж стеллажами. В библиотеке никого не было. Почти никого. Теперь Товиса знала это наверняка.       Она двигалась по самому первому из попавшихся проходу быстро и целеустремлённо, зная какой именно участок книгохранилища ищет. Стол, за которым она сидела в тот вечер располагался в дальнем правом углу, но не в самом конце, а за один стеллаж до него. И именно там находился нужный ей стеллаж.       Ориентируясь по маячащей впереди стене, Товиса остановилась за одну секцию до конца, свернула направо и миновала ещё несколько стеллажных рядов. Здесь её встретила тянущаяся на половину длины всего зала вереница одиночных столиков, возле каждого из которых стояло по стулу. Большая часть столов пустовала, а некоторые так и вовсе укрывались заметным слоем пыли, ясно говоря о том, что посетителей у Юрвальда было немного, а если они и были, то, похоже, предпочитали брать книги с собой.       Изучая сию удручающую картину, Товиса далеко не сразу поняла, что все места для чтения достаточно освещены, хотя в остальной библиотеке царил кромешный мрак, ибо никто не озаботился зажжением здесь светильников. Подняв голову, она обнаружила над собой удивительную вещь, о которой прежде не знала и не имела намеренья спрашивать. Часть потолка в этой зоне зала оказалась остеклённой и пропускала сквозь себя свет. Что ж, это было, конечно, красиво, но для неё — бесполезно, ведь Товиса могла найти нужное ей даже в темноте.       Первым делом она изучила сам стол. Не обнаружив ничего знакомого, Товиса сделала вполне логический вывод, что Юрвальд успел прибраться после её последнего визита, которое, к слову, прервалось так неожиданно и так необычно — путём настоящей телепортации. Теперь-то она знала это, пусть ей и понадобилось немало времени, чтобы осознать подобное магическое чудо.       Изучая стеллаж, Товиса внимательно вглядывалась в корешок каждой попадающейся книги. Первым ориентиром стал тот самый томик, который она пыталась в прошлый раз осилить — «Двемер. Эпоха рассвета: заблуждения и рассуждения». Оттолкнувшись взглядом от этого труда, девушка сделала два смелых шага дальше, высчитывая приблизительное местоположение искомого. Судя по тому, что она помнила, это должна была быть очень большая книга без названия на корешке.       Увидев в ряду книг пустоту, Товиса на мгновение испугалась, а когда провела взглядом ещё дальше, была вынуждена признать верность огорчающего наблюдения — все сборники знаний, что шли следом за пустующим отверстием, имели небольшой размер и несли на себе подписи, да и сам стеллаж быстро заканчивался, упираясь в стену. «Неужели Юрвальд унёс её куда-то в другое место?», — подумала Товиса, а, вспомнив о том, что старик на деле оказался не простым библиотекарем, а ещё и могущественным магом, была вынуждена сделать вывод о весьма вероятной просвещённости Юрвальда в том вопросе, что вверенная его заботе библиотека хранит в себе не только книги.       — Польщён вниманием, дитя. Пришла, чтоб навестить меня?       Странно, но она даже не вздрогнула от неожиданно прозвучавшего где-то позади голоса. Да, это был тот самый голос — спокойный, звучащий с лёгким эхом, будто его источник находился где-то далеко. Обрадованная и одновременно удивлённая, она обернулась. Лишь увидев у самого начала изучаемого ею стеллажа высокую, изливающую голубоватый свет человеческую фигуру, девушка испытала некий отголосок испуга. Пусть он и говорил ей, что не является призраком, но, наверное, именно так выглядели лишённые покоя души умерших, прикованные к какому-либо месту.       Кратковременный страх, казалось, сковал язык. Слишком поражённая тем, что видит, Товиса принялась изучать представшее перед ней нематериальное создание. Нематериальное — совершенно точно, ибо одним из первых отмеченных ею наблюдений стало то, что сквозь фигуру были видны прочие стеллажи с книгами и длинный ряд столов. Сосредоточившись на лице духа, Товиса убедилась в принадлежности оного к человеческому и, что не менее важно, людскому происхождению. В целом, перед ней стоял достаточно молодой мужчина среднего, но не лишённого физических достоинств телосложения, с густой, выстриженной в острый угол вниз бородкой до самой груди и длинными волосами, рассыпанными за плечами. Одет он был довольно-таки просто: свободная рубаха, широкие штаны с сапогами, а на поясе… Товиса моргнула оком, заставив себя вспомнить слова из рассказанной ей вчера Эдной легенды, которая и навела её на решение прийти сюда сейчас. Это был нордский воин-бард, пришедший в Утёс Кин прямиком из Совнгарда — посмертной обители народа северян.       — Рада тебя видеть, — проглотив захватившее её негодование, выговорила Товиса, улыбнулась и сделала шаг навстречу тому, кого очень хотелось назвать «старым знакомым».       — Я рад не меньше, мне поверь. Смотрю, ты зрячая теперь? В душе твоей печалей нет, её заполнил счастья свет.       Слушая его звучащую постоянной рифмой речь, Товиса заулыбалась ещё шире. Ей даже пожелалось обнять призрачного сказителя, но само напоминание о его бесплотности тут же отогнало эту мысль.       — Счастье, — повторила она, опять чувствуя на щеках жар. — Да, я очень счастлива.       — Когда тревог на сердце нет, не будет в жизни зла и бед. Пусть не находят они места, пусть будет счастлива невеста.       — Ты и об этом знаешь? — вопросила Товиса, но тут же осеклась и поспешно исправилась. — Ах, да, ты ведь хранитель монастыря.       Дух заметно склонил голову набок, словно пристальнее разглядывал её.       — Смотрю, секрет тебе открылся, что долгие века таился?       Он неожиданно поднял руку и указал ею на стул при столе, за которым Товиса сидела в вечер их первой встречи. По-прежнему поражённая тем, что ей предстоит столь необычный разговор, девушка поспешно приблизилась к седалищу и опустилась на него, не выпуская собеседника из поля зрения ока.       — Ты ведь говорил, что живёшь в книге, — сказала она, вспомнив о пропаже тома, который надеялась отыскать изначально.       Как бы нематериален он не был, но действовал, полностью уподобляясь живому. Дух опёрся спиной о стеллаж и, сложив руки крестом на груди, заговорил:       — Неверно поняла меня иль был неточен в речи я? — на секунду нарушив прежний жест, бард воздел руку к потолку. — Обитель мудрости — мой дом, — он сместил указывающий перст, ткнув пальцем в ближайшую книгу, — секретов полон этот том. Чтобы на жизнь других влиять, могу себя во всё вселять. Могу в свече я поселиться, в любом, что здесь есть воплотиться, — дух усилил улыбку на губах, а его кажущийся бесцветным взгляд уткнулся в Товису пусть и жутковатым, но тёплым взором. — Без глаз меня бы не нашла, и мысль мне тогда пришла. Привлечь внимание я смог, став книгой без слогов с строк.       Товиса не удержалась и растроганно усмехнулась.       — Ты невероятен, — сказала она, когда взяла контроль над голосом. — Я никогда бы не подумала, что мне доведётся общаться с кем-то подобным.       — Нечасто говорю столь много, с тобой идёт за словом слово. За пыл и вежливость твою, от всей души благодарю.       — Тебе необязательно постоянно говорить стихами, — Товиса оттолкнулась вместе со стулом и подсела чуть ближе к собеседнику.       Бард пожал плечами.       — Иначе просто не умею, обет нарушить не посмею. Звучать я песней пожелал, когда мир плоти покидал. Богини следую я воле и счастлив остаюсь сей доле.       Товиса кивнула, принимая высказанное пояснение, а на деле испытывая искренний восторг. Подумать только, сколько же в нём было при жизни благородства, раз он пожелал быть вечным обитателем стен монастыря, отказавшись от посмертного существования!       Молчание между ними затянулось почти на целую минуту. Всё это время Товиса смотрела на духа, а он взирал в ответ, не переставая улыбаться.       — Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты тогда мне сказал, — опомнилась девушка спустя ещё, наверное, половину такого же срока. — Я даже не смела надеяться, что… что всё так обернётся. Не знала, что хочу Эланию столь сильно.       — Любовь — от Мары щедрый дар, мне ведом в твоём сердце жар, — кивнул бард. — Огонь любви костру подобен — сперва так слаб, потом огромен, — он оттолкнулся от стеллажа и, приблизившись к Товисе на шаг, медленно припал на колено, уравниваясь с ней. — Твоя избранница отважна, в словах добра, а в битве стра́шна. Я видел её рьяный пыл, с душой или без — он не остыл.       Товиса моргнула, в очередной раз поражаясь его осведомлённости.       — Мы вернём её душу. Я обещала ей, что помогу.       — Не торопись на бой идти, сперва покой в любви найди, — покачал головой дух. — Я верю в то, что ждёт вас радость — покой для душ, для плоти сладость.       Она снова впала в краску, едва прозвучавшие слова возродили в памяти недавнюю ночь. Пытаясь осознать весь смысл данного вчера согласия, Товиса уже не раз успела подумать о том, что ждёт её впереди. Долг супружества, как известно, свят. Если так, то она готова была стать лучше в этом деле.       — Я буду ждать заката дня, чтоб под венцом узреть тебя. Спеши, дитя, уж близок час, когда семьёй объявят вас.       На миг смутившись, Товиса подняла голову и тут же поняла, что в зале стало заметно темнее. Должно быть, солнце успело сместиться к своему заходу скорее, чем она ожидала.       — Прощай, мой друг, живи в покое, — бард вновь выпрямился и отошёл на шаг, — не знает пусть твой разум горя.       — Постой!       Она поднялась со стула и подошла к нему быстрее, чем поняла, что именно хочет сделать. Чуть запутавшись в словах, Товиса столкнулась с полупустым взглядом духа и замерла в неуверенности. Наверное, это будет выглядеть очень глупо, но… Через силу прогнав сомнения, она шагнула ещё ближе и обхватила его фигуру руками. Тело ничего не ощутило — ни холода, ни тепла, вообще ничего, будто перед Товисой был пустой воздух, который она пыталась обнять, что, собственно, и являлось истиной. «Пусть так», — решила она про себя, повернула голову и направила губы в поцелуй, которым бесшумно и всё так же бесплотно коснулась призрачной щеки.       — Спасибо тебе за всё, — несколько смущённая, но всё-таки при этом довольная сказала Товиса. — Я обязательно вернусь, чтобы навестить и Утёс Кин, и тебя. Когда-нибудь.       Возможно ей показалось, а возможно на его лице в действительности на миг отразилось негодование. Как бы то ни было, бард почти сразу исказил губы очередной улыбкой, а потом… пропал — растворился на месте, резко погас, как гаснет пламя свечи.       Путь до двери она едва ли запомнила. Снедаемая смущением и параллельным ему восторгом, Товиса бросила последний взгляд на темноту зала и поспешила выйти в коридор.       — Вот ты где!       В этот раз неожиданный оклик заставил её вздрогнуть. Отвернувшись от притворённой двери, Товиса увидела у самой лестницы укрытую рясой фигуру с торчащим из выреза хвостом. Усердно-Молится стояла в таком положении, будто уже собиралась спускаться, но остановилась в последнюю секунду.       — Где тебя носило? — прошипела аргонианка, приближаясь. Остановившись в двух шагах от неё, послушница оценивающе оглядела Товису с ног до головы. Её вытянутая морда почти сразу обзавелась недовольным оскалом. — Ну что это, а? Посмотри, весь подол измазала!       Товиса опустила взгляд и к собственному ужасу действительно обнаружила прежде белоснежное основание платья «украшенным» серыми комочками пыли. Не найдя иного оправдания, она вернула взгляд к аргонианке и виновато улыбнулась.       — Ну-ка живо за мной, — продолжила возмущаться Усердно-Молится, взмахом руки призывая её к движению. — Вот и помогай тебе после такого.

***

      Сердце у неё полетело вниз до самых пяток, когда дверь пришла в движение и начала открываться. Медленно, но верно Товисе становился доступен для обзора весь главный чертог монастыря. И все собравшиеся, каждый из которых уже успел обратить взгляд в её сторону. Ощущая на себе внимание десятков (если даже не сотен) глаз, она с трудом нашла в себе силы на первые несколько шагов. Толпу тут же наполнил оживлённый ропот.       — А вот и наша прекрасная невеста! Да начнётся церемония!       Товиса заставила себя оставаться глухой к обрывкам звучащих со всех сторон шёпотов и постаралась сосредоточиться на своей цели — северном окончании зала, где ещё недавно располагалось витражное окно. За неимением другого выбора, ныне, лишённую расписного стекла раму закрыли огромными щитами из сколоченных досок, а поверх них — для сокрытия неказистости — навесили четыре одинаковых штандарта, каждый из которых имел полностью красное поле и вышитое украшение в нижней части: золотые равнозначный крест со спокойным женским ликом по центру и окружающие их цветочные лепестки — символ Мары.       Остальной зал тоже был украшен, что заставляло невольно восхититься усердием тех, кто занимался подготовкой к церемонии. На стенах виднелись такие же штандарты, как уже замеченные Товисой, только эти были соединены друг с другом гирляндами из настоящих цветов; в иных местах, похожие цветочные переплетения были подвешены отдельно, формируя узоры в виде кругов и волнистых линий. Воздух наполняли благовония, но не те, что жгли во время обычных проходящих в этом чертоге служб, а какие-то иные — Товиса не могла разобрать запаха.       — Восславим же Мару, братья и сёстры! — вновь зазвучал громкий призыв, и стало понятно что голос принадлежит брату Тарвасу. Секунду спустя Товиса разглядела и самого монаха, стоящего в конце зала за высоким резным деревянным алтарём и воздевшего к потолку обе руки. — Мару, подарившую нам любовь и открывшую стремление наших сердец к ней! Мару, давшую жизнь всему сущему и приглядывающую за всеми нами, как за детьми своими!       Разглядывая себя в зеркало во время примерки платья, Товиса успела убедиться в том, что зачарованный камень на месте правого глаза никак не выражал тех движений, которые она совершала, имитируя с его помощью зрение. То есть, если не двигать головой, то можно, не стесняясь, бросать взгляд куда угодно и не опасаться быть раскрытой. Этим надлежало воспользоваться, что Товиса и делала, незаметно изучая толпу. Лица узнавались с трудом, ведь большую часть здешних служителей она не могла прежде видеть, а знания тактильного зрения сейчас были бесполезны. Кого-то она мельком видела вчера — в толпе пленных, кого-то сегодня — за всё время дня. Обобщающей чертой всех ликов были улыбки или хотя бы полуулыбки, за которые следовало быть благодарной. И она была, пусть даже эта благодарность немного укрывалась весомой нотой смущения.       — Именно Её любовь к нам научила нас любить друг друга! — продолжал Тарвас. — Именно Её любовь показала нам, что жизнь прожитая в одиночестве — не жизнь вовсе.       Ближе к первым рядам собравшихся стало попадаться больше знакомых лиц. За минувшие сутки Товиса успела повидать и заново познакомиться с некоторыми из бывших друзей и близких по сану служителей. Она увидела в толпе мирно стоящего Сарча со спокойной и расслабленной физиономией, а так же необычным обновлением внешности — аргонианин нацепил на свои короткие рога несколько не то золотых, не то просто позолоченных колец. Ещё Товиса увидела Финну и успевшую войти в зал через боковой проход раньше неё самой Усердно-Молится. Невдалеке от аргонианки стояла Йофра. Заметно покрасневшие глаза старушки даже сейчас отпускали слёзы, которые она, впрочем, быстро старалась стирать рукавом рясы. Товиса видела Ренна, который минувшим утром — в свойственной манере своего характера — заваливал её поздравлениями яростнее, чем, наверное, сразу десяток всех остальных. Были здесь и Ульгрин, и Валасса, и Эгрина, и повар Локмир. Все они были здесь. Вся община Утёса Кин.       Товису пронзило жуткое желание поддаться давно возникшему истеричному кому у основания горла и разрыдаться, либо хотя бы просто всхлипнуть, отводя прочь растроганность сердца. Но нет. Она не будет показывать слёз. Не оттого, что хотела показаться стойкой и гордой, а потому что знала, что будет проще дать им волю позднее — когда настанет миг истинного счастья.       — Мы собрались сегодня здесь, под любящим взором Мары…       Товиса вышла достаточно далеко, чтобы увидеть оголовье собравшейся толпы. Именно здесь шаг на мгновение сбился, а воздух резко покинул лёгкие, натянув всё нутро неким подобием спазма. Она почти сразу смирилась с тем, что не признала её, сколь бы позорным это заключение ни было. Статная фигура, чьи высокий рост, безупречно выверенная осанка и привлекательные формы идеально подчёркивались ярко-алым платьем могла являться только ею. И в то же время Элания оставалась неузнаваема. Наряд, в котором сочетались приближённые к цвету вина и крови оттенки, помимо этих основных тонов, включал в себя золотистую вышивку, напоминавшую древесные ветви с узкими листьями; большая часть пепельно-серых волос была отведена назад и лежала идеально-ровным покровом на шее, вдоль висков тянулись их короткие завитки, а линию лба украшала серебряная диадема с большим красным камнем в центре, невероятно точно подобранным под основной цвет платья. В завершение, всему этому идеально гармонировала серая кожа, выделяющая неприкрытые части тела в областях коротких, отделанных широкими «крыльями» рукавов, и вокруг шеи, объединяясь с умеренно-глубоким декольте.       -… чтобы засвидетельствовать вечный союз двух душ.       К моменту завершения говоримой Тарвасом фразы, Товиса поняла, что каким-то чудом всё же приблизилась к алтарю и поравнялась с Эланией. Взгляда она так и не отвела. Просто не могла. Вблизи ей удалось разглядеть и иные детали, коими любимая облагородила себя. Наверное, именно это и называлось «макияжем», про который Товиса прежде только слышала, да рассуждала, будучи неуверенной до конца в истинах столь далёкой от себя темы. Глаза Элании выражались тенями — совсем чуть-чуть, но всё же заметно отличающимися по темноте от врождённого цвета кожи. На их фоне ресницы казались много более пышными, и даже суровость её взгляда, благодаря этому, как-то смягчалась что ли. Подобно векам, щёки данмерки оказались выражены румяном, однако он, вполне вероятно, мог быть естественным. Заключительным из всего того, что Товиса смогла распознать был изменившийся оттенок губ — подобно камню в диадеме, они идеально подходили к платью и лишь в очередной раз подчёркивали гармонию общего вида Элании.       — Двух душ, а?       Губы, на которых Товиса столь долго сконцентрировала внимание исказились улыбкой. Смысл до неё не сразу дошёл, а когда всё же опознался, то привёл в замешательство. Даже сейчас… Даже сейчас она умудряется шутить! Ещё и на такую тему! «О, боги, что же с ней не так?!» — мысленно завопила Товиса, давя при этом желание позорно расхохотаться на глазах у всех.       — Что-то случилось?       Вопрос со стороны ведущего церемонию Тарваса враз оборвал струну глупого смеха.       — Нет, брат, всё в порядке, — спешно заговорила Элания, сделала шаг левее и, осторожно взяв Товису под локоть, ступила обратно, утягивая её за собой. — Продолжай, пожалуйста.       Пауза в речи Тарваса наполнила зал не просто ропотом, но настоящим потоком негодования. Товиса ощутила на сердце укол паники, но, к счастью, святой брат снова взял слово, и гам в чертоге тут же смолк, вернув прежнюю уравновешенность относительного покоя:       — Пусть же они будут неразлучны в этой жизни и в следующей, в богатстве и в бедности, в радости и в горе.       Товисе показалось, что эта фраза отрезвила всех остальных присутствующих, заставив их замолкнуть окончательно, а вот её саму сразил некий поток блаженства, одновременно согревший тело изнутри, но и заставивший его содрогнуться от подобия температурного озноба. Придерживающая её локоть рука Элании заметно усилила хватку и, сместив взгляд ока, Товиса опознала на лице возлюбленной столь ярко-выраженные мятежность и волнение, что она едва ли становилась похожа на саму себя. Воистину, сейчас она выглядела не как закалённая жизнью наёмника, солдата и героя воительница, снискавшая славу и параллельные ей тяжбы жизни. Нет, сейчас Элания была похожа на обычную девушку, которая с замиранием сердца ждёт чего-то, что должно осчастливить её до прежде небывалой высоты.       Теперь уже с невероятным трудом удерживая ком в горле и грызущие пустые глазницы слёзы от явления на свет, Товиса прильнула к Элании.       — Дети мои, — Тарвас заговорил чуть громче, а руки опустил, протягивая их к ним, — согласны ли вы по любви связать свои жизни, свои сердца и свои души вместе — сейчас и навсегда?       — Да! — возглас Элании был так громок, что Товиса невольно вздрогнула. — Сейчас и навсегда. Да будет так!       Сменив серьёзность своего лица на улыбку, Тарвас кивнул, его левая рука опустилась, а правая осталась вытянутой, указывающей перстами на Товису. «Мой черёд», — успела подумать она, когда святой брат произнёс:       — Согласны ли вы скрепить свой союз и жить в любви и согласии отныне и навсегда?       На мгновение слова завязались на языке подобием узла, но Товиса всё равно сказала, буквально принудив их звучать ровно и искренне:       — Да. Сейчас и навсегда.       Позади раздались одиночные хлопки в ладоши и ещё более редкие выкрики, но Товисе их было почти не слышно. Всю её — от мыслей до разомлевшей в жаре плоти — захватили безмятежность и счастье. «О, Мара, о, Айем и весь сонм Святых! Неужели…?»       — Мои дорогие дети, властью, данной мне Матерью-Марой, богиней любви, я объявляю вас супругами!       Товиса не заметила когда именно, но Тарвас вышел из-за алтаря и встал с другой его стороны — ближе к ним. Серые, чуть задетые морщинами ладони данмера легли в воздухе перед ней и Эланией, демонстрируя в себе два блестящих цветом золота предмета округлой формы — полностью идентичных друг другу.       — В знак охранения и благополучия вашей совместной жизни, примите эти символы Мары, благословлённые Её милостью.       Товиса не успела сделать и простейшего движения. Нордская традиция не обязывала к ношению обручального кольца на пальце, допуская хранение оного просто при себе — в кармане, подсумке или подвешенным на шнуре на шее. Откровенно говоря, Товиса не успела решить как именно следует поступить ей, но Элания уже перехватила инициативу. Взяв с ладоней Тарваса сразу оба кольца, данмерка крепко сжала одно в правом кулаке, а второе чуть ли не принудительно сунула в ту же руку Товисе, заставив оплести его пальцами подобно тому, как сделала это сама. Секунда неуместной растерянности оборвалась, когда Элания скрестила их увенчанные кулаками руки в районе запястий. «В воинском духе Пакта», — несколько обескуражено успела подумать Товиса, а потом всё происходящее вокруг утонуло в обрушившемся на её губы поцелуе. Не имея ни возможности, ни желания как-либо воспротивиться, она ответила.

***

      — Говорящая книга? Серьёзно? Ты, часом, не перебрала вина?       Товиса наиграно насупилась, хоть и понимала, что её рассказ мог звучать несколько неправдоподобно. На счёт заявления о вине, по правде, она не была уверена полностью — в целом, всё ощущаемое вокруг, действительно, воспринималось несколько размыто и приглушённо. Даже сильнее, чем в тот недавний день, когда Элания прибыла ко двору Утёса Кин и угостила её суджаммой из родных краёв.       Случайное воспоминание вновь заставило её пережить не то восторг, не то сводящее к безумию изумление. А ведь прошло меньше недели! Меньше недели назад Элания приехала, чтобы «просто навестить» её. Боги, как же быстро всё произошло! Не то чтобы ей это не нравилось, просто сам факт будоражил рассудок до сумасшествия. Кажется, сегодняшний день был лордасом. Если так, то выходило, что ещё в начале этой недели она была прежней собой — хоть и смирившейся со слепотой, но всё ещё жалеющей о судьбе послушницей, не лелеющей никаких иных целей в дальнейшей жизни, кроме как служить Матери-Маре, познавая в стенах монастыря те дары, кои она посылала в мир своих смертных слуг.       Шеогорат её побери, взаправду прошло меньше недели! И вот, на её исходе случилось то, что, казалось бы, никогда не случится. Она стала женой.       — Тебя не было рядом, когда Эдна рассказала мне эту легенду, — ответила Товиса на заявление теперь уже супруги.       Она постаралась сократить повествование до минимума, опустив кое-какие детали про служителей Кин, их «песню» и прочее, но самое важное, вроде бы, поведала.       — Совнгард? — в голосе Элании больше не было насмешки, только искреннее удивление. — Что ж, не побывай я в его преддверии при Скулдафне, то не поверила бы.       Товиса чуть было не потребовала немедленного рассказа об этом, ведь в прежних своих историях Элания не упоминала подобного, однако передумала. У них ещё будет время для таких разговоров. Поразмыслив над сей тёплой мыслью, Товиса потянулась рукой к груди и нащупала узел травяного шнура, а после и кольцо, которое — по крайней мере, пока что — решила носить при себе именно таким образом.       — Вернёмся к остальным? — предложила она, вслушиваясь в доносящиеся до занимаемой ими стены монастыря голоса, разрывающие ночь радостными возгласами.       — Обойдутся, — фыркнула Элания. — Сейчас, ты моя.       Неделю назад это звучало бы оскорбительно и нагло, половину её — немного дерзко и неуместно, но приятно, а теперь… Товисе это, наверное, даже нравилось, не взирая на сопутствующее таким словам лёгкое уничижение.       — Я так и не попрощалась со всеми, — призналась она. — Времени не было из-за… тебя.       — Ах, вот как? — обнимающая Товису рука сместилась на плечо, миновала лежащий поверх него жаркий воротник и, скользнув пальцами на её подбородок, потянула вверх, заставляя приподнять взгляд. — Вы недовольно, госпожа Раморан?       Шутки шутками, а конкретно эта Товисе вовсе не пришлась по душе.       — Полагаю, приехав в Морнхолд, ты познакомишь меня с семьёй? — вопросила она, стараясь говорить твёрдо и скрывая неудобство от сего предположения.       Маска шутливости на лице Элании сменилась успокаивающей. Подавшись вперёд, она поцеловала её в лоб и почти зашептала:       — Придётся. Пусть я и рождена вне закона, но где-то в глубине родословных записей отца моё имя всё же фигурирует. Теперь и твоё будет там. Он привык не стыдиться этого, так что можешь не бояться.       Товисе хотелось верить ей, а поцелуй несколько облегчил тревоги, однако полностью расслабиться это не позволяло. Прежде она как-то пропускала эти рассуждения мимо себя, но теперь поступать так вряд ли получится. Слова о единстве в браке, как несложно догадаться, имели и обратную сторону — подразумевающую не только кажущиеся на первый взгляд тёплыми семейные узы. Если подумать, эта «сторона» могла коснуться всего — даже брошенной в столичных землях фермы, которую Товиса оставила перед уходом на службу, не найдя ни сил, ни воли продать доставшийся по наследству надел. Интересно, уцелело ли там хоть что-то? Если — да, то, выходит, теперь эта земля могла считаться собственностью Раморанов. А, значит, и Редоранов тоже. Или нет?       Товиса решила подражать настрою Элании:       — Будешь делать из меня аристократку?       — Только самую малость смою с тебя след Скайрима, — усмехнулась Элания, но сразу же сменила тон голоса на чуть более серьёзный. — Ничего страшного, поверь. Несколько простых реверансов, парочка заумных слов и до кучи красивое платье с побрякушками — вот и всё, что отличает аристократа от простолюдина. Ты не заметишь разницы.       И снова Товисе очень хотелось, чтобы всё было именно так, как ей описывали. Увы, но реальность, почти наверняка, окажется куда более суровой.       Они стояли в молчании какое-то время. Охватившая лес ночь остудила воздух позднего лета, но холода Товиса не ощущала и причиной тому мог быть как воротник Йофры на плечах, так и стоящая рядом жена. Наверное, ей всё же не стоит так сосредотачиваться на такой стезе грядущего, как непростые отношения Элании с её семьёй, пусть даже будущее знаменует не одну только семейную жизнь. О нет, Товиса прекрасно помнила о своём обещании. Морнхолд — Морнхолдом, Рамораны — Раморанами, а больше всего этого она хотела сдержать данное Элании слово. Последние несколько дней подарили ей и тревоги, и счастье, и открытие нового, а сегодняшний вечер, воистину, усилил всё это десятикратно. Как бы хорошо ей ни было с Эланией, но остальной мир не разделял этой личной радости. В Тамриэле по-прежнему бушевала война, а где-то там — за тёмной границей Обливиона ждало нечто куда более ужасное, чем всемирный раскол. Там же была и душа Элании, которую Товиса не просто обещала, а твёрдо решила вернуть законному владельцу.       Как они это сделают? Когда они это сделают? Что ждёт их на этом пути?       — Давай всё же вернёмся к остальным, — высказала Товиса, осознав, что начинает разрываться от неопределённости. — Я обязана попрощаться. А уедем утром.       — Хорошо, — отозвалась Элания. — Вино, надо сказать, у нордов мерзкое, но мне сейчас всё равно чем убивать время до рассвета.       Обрадованная тем, что в этот раз она не стала отговариваться, Товиса уже хотела сделать шаг в сторону от парапета, но Элания опередила её, неожиданно подхватив на руки и единожды прокружив на месте, сама понесла к спуску со стены.