Недостающий элемент

Арсений не знает, почему он это делает. Покладистый характер? Возможно. Нежелание спорить по мелочам? Как вариант. Любовь? Очень даже может быть. Но снова он приезжает в знакомый район, паркует свою БМВ возле привычного подъезда, ловя ощущение дежавю, только идёт не налево — в прямом и переносном смысле, как раньше, — а направо, в квартиру Антона (и это правильно, да). И каждый раз кринжует, поднимаясь на пятый этаж и боясь нарваться на свою бывшую любовницу и её благоверного. Пока ему везёт: навстречу попадаются лишь узбеки из клининговой фирмы да собаководы, решившие выгулять свою животинку. И никаких тебе Алён и Толиков. Но фарт не может продолжаться вечно. Он неоднократно приглашал Антона в гости, предлагал свои квадратные метры для встреч, но тот отмахивался, ссылаясь на банальную лень и нежелание тащиться на другой конец города на метро. — Ты ж на машине, Арс, ну разве тебе сложно? Антон приправлял эту речь взглядом кота из Шрека, и Арсений вёлся, как пацан. Насколько он успел узнать своего нового парня, тот был жутким домоседом и выползал из дома лишь в случае крайней необходимости, сравнимой разве что с ядерной войной. Они встречаются с Антоном уже месяц, но это если считать по календарю от того незабываемого дня, когда Арсений пережил второе рождение. Фактически встреч наберётся кот наплакал: внезапно свалившиеся на голову клиенты хоть и радуют выгодными заказами, но времени не прибавляют. Да и Антон зашивается с сессией, и на его «Бля, надо стопудово сдать экзамены, а то в армейку заметут» Арсений в ужасе выпучивает глаза и отправляет зубрить материал. Так и получается, что за период их официальных отношений встретиться им удаётся всего лишь… дважды. Как символично. Приличные девушки не занимаются сексом до третьего свидания, но Арсений понятия не имеет, причём здесь эта информация. Во-первых, он не девушка. Во-вторых, приличным его назвать сложно. А в-третьих, он считает это пережитком прошлого: какая разница, сколько прошло свиданий, лишь бы человек был хороший. Но волей-неволей их отношения с Антоном складываются в полном соответствии с этим народным поверьем. Что ж… Значит, так тому и быть. Арсений пикает брелоком сигнализации, набирает код домофона и дёргает на себя тяжёлую металлическую дверь. Прохлада подъезда приятно оседает в носу запахом свежепомытой лестничной клетки. Арсений, как обычно, игнорирует лифт и легко преодолевает ступеньки. Он и в обычные-то дни старается дать лишний раз нагрузку мышцам: сидячий образ жизни никто не отменял. Но сейчас он воспаряет вверх на реактивной тяге жгучего желания, приятного волнения и предвкушения. Сегодня всё произойдёт. По мере того, как лестничные пролёты остаются позади, Арсений прокручивает в памяти, как любимую киноленту, маленькую, но до дрожи приятную историю отношений с Антоном. Первое свидание проходит в домашней обстановке: они заказывают пиццу — Арсений ворчит, что мучное убивает к херам пищеварение, и настаивает на покупке изрядной порции свежих салатов в придачу, — и заваливаются на диван смотреть стендап. Арсений любит посмеяться, ценит качественный юмор и восхищается людьми, которые преодолели страх публичных выступлений и рискнули представить свой креатив на суд зрителя. Но ещё больше восторга вызывает в нём парень, уютно прижавшийся бочком к нему и разбросавший свои бесконечные ноги по дивану так, что Арсению ничего не остаётся, кроме как соприкасаться с ними. Не то чтобы он жаловался, конечно. Антон оказывается очень тактильным и, заразительно смеясь, не упускает шанса невзначай облапать своего соседа. Когда он утыкается носом в плечо, член заинтересованно приподнимает голов(к)у. Арсений мысленно шикает на взбунтовавшийся орган: мол, не мешай смотреть — тот грустно прячется обратно. Однако не тут-то было. По мере того, как на экране разгоняются шутки, его парень тоже идёт в разнос и на каждом пуле удачных реприз касается его предплечий, задерживая руки дольше положенного. Он делает так раз, два, а на третий решает, видимо, не убирать рук вовсе. Какой в этом смысл, ведь их опять придётся возвращать, едва кто-то из комиков смешно пошутит. А концерт выходит удачным. Когда Антон беззастенчиво, но всё ещё якобы случайно водит своими длинными окольцованными пальцами по груди, вероломно задевая соски, Арсению становится окончательно не до стендапа. Ствол в штанах уже дымится, и урезонить его не представляется возможным. Мысленно попросив прощения у Андрея Атласа и Константина Бутакова, Арсений перехватывает ласкающую его руку и тянет Антона на себя. Лежать под тяжестью его тела так же правильно, как делать зарядку по утрам, как мыть руки перед едой, как ставить ударение в слове «звонит» на второй слог. Арсений планирует жить в согласии с этим распорядком ближайшую вечность. Антон тяжело дышит, от него исходит жар — Арсений тоже моментально вспыхивает, словно облитый бензином стог сена. — Я больше не могу, — признаётся он, кивая на экран телевизора. — Плохие шутки? — Антон делает вид, что не догоняет ситуацию, но подёрнутые поволокой глаза выдают его с потрохами. — Какие шутки, здесь всё серьёзно, — отвечает Арсений и прижимает чужую ладонь к своему паху. Антон плотоядно улыбается, слегка сжимает пальцы, отчего Арсений задыхается воздухом, и начинает медленно, дразняще целовать, как будто у него в распоряжении всё время мира. Как будто Арсений не сгорает под ним в адском пламени. Как будто он сам не хочет сразу, быстро и много. Он долго целует арсеньевские губы своими пухлыми и сексуальными, не проникая языком в рот. Кровь приливает к губам, их начинает покалывать. Мучительно хочется ощутить язык Антона у себя во рту, тем более Арсений помнит, какой он упругий, проворный и щедрый на ласки. Он доверчиво открывает рот навстречу, но Антон словно не понимает намёков и продолжает лениво посасывать то верхнюю, то нижнюю губу, то обе вместе, глотая нетерпеливые стоны и игнорируя подрагивания бёдер. Арсений не выдерживает и, обхватив ладонями лицо Антона, с силой проникает в его рот языком, сходя с ума оттого, какой он горячий. Но долго наслаждаться свободой ему не позволяют: его язык тут же попадает в плен чужого, который, едва захватив его, начинает пошло и, опять же, сука, неторопливо посасывать. Арсений поражается выдержке Антона: камень в паху не оставляет сомнений, что тот тоже чертовски возбуждён. Похоже, ему нравится дразнить и доводить Арсения до ручки больше, чем трахать его, иначе он уже бы это сделал. Арсений, если что, готов к любому повороту вечера: знал куда едет, а главное — к кому. Весь его вид, язык телодвижений и вырывающиеся задушенные стоны кричат безусловное «да», сияют на всю улицу зелёным светом, и нет никакой возможности истолковать эти сигналы по-другому. Значит, Антон всё видит, знает, чувствует — и просто издевается. Засранец. Он стягивает футболку и переходит поцелуями на шею, посылая разряды тока по всему телу и затуманивая мозг похлеще сорокаградусного алкоголя. Памятуя о прошлом разе, Арсений даёт себе зарок не пить во время секса. Он должен быть в здравом уме и трезвой памяти, чтобы не упустить ни одного взмаха светлых ресниц, ни единого возбуждённого вздоха, ни одного выражения на чужом лице. Он хочет видеть, как Антон закусывает губу, как заполошно дышит, втрахивая его в матрас, как его перекашивает предоргазменной судорогой. Всё это бесконечно важно для Арсения и он, как в песне Аэросмита, don't want to miss a thing. Он хочет впитать в себя каждый нюанс. Соски — запрещённый приём, особенно когда их ласкают одновременно. Арсений не говорил об этом, но Антон как будто догадался сам и, приникая губами к одной бусинке, оглаживает вторую, крутит между пальцами, мягко терзает. Трусы вообще не говорят спасибо за такое непотребство: смазка течёт, как из рога изобилия, и джинсы тоже рискуют промокнуть. — Антон, — беспомощно стонет Арсений, — хватит меня мучить. — Не нравится? — наглец делает невинные глаза. Арсений мотает головой из стороны в сторону. — Ещё хочу, — задушено бормочет он, не в силах сформулироваться. — Какой-то ты нелогичный, — подытоживает Антон и опускается к животу. Пиздец. Он любовно очерчивает пальцами каждый кубик пресса — а их у Арсения ровно шесть, как и положено мужчине. Восхищённо бормочет, какой он красивый, и молодец, что занимается, и как Антон гордится им. Арсений заливается краской от этой похвалы, не догадываясь, что по-настоящему краснеть ему ещё предстоит. Благо Антон не видит этого. Не благо, что он делает после: покружив в области пупка, он напрягает язык так, что тот становится твёрдым, как член, и вонзается внутрь, имитируя фрикции. Это какое-то бесстыдство. Острый кончик — влажный, горячий — проникает будто бы до самой сердцевины, даром что это просто пупок. По ощущениям Антон ебёт его языком, и Арсений готовится позорно спустить в штаны. Он почти мирится с этой мыслью, но у его партнёра оказываются другие планы. — Тебе хорошо? — спрашивает тот заботливо. — Блять, да, — как можно в этом сомневаться? — Хочу всего тебя заласкать. Переворачивайся. Антон произносит это спокойно, даже мягко; однако глагол в повелительном наклонении из его уст действует на Арсения гипнотизирующе. Есть что-то в тоне его голоса такое, что не позволило бы ослушаться, даже если бы Арсений захотел. А он и не хочет — напротив, его несказанно радует, как наконец-то развиваются события. Он предвкушает быструю растяжку и долгожданное пришествие члена в свою задницу — уже, между прочим, подготовленную. Однако Антон вновь его удивляет, ломая импровизацией чёткий и выверенный план. Когда джинсы вместе с трусами оказываются спущены, он не слышит характерного щелчка и пошлого хлюпанья; не ощущает на коже холодный гель и осторожные прикосновения подушечек пальцев у входа. Происходит нечто другое: Антон широко раздвигает его половинки и прямо сразу, без предупреждения и спроса — ну кто так поступает? — проводит горячо и мокро языком по расселине. Арсений вскрикивает от неожиданности, от стыда, от — чего греха таить — пронзительного удовольствия. От этой откровенной ласки он чувствует себя ещё беззащитней, чем когда цеплялся за бетонный пол балкона ослабевшими пальцами. Они с Антоном совсем мало знакомы, и откуда тот знает, что Арсений был в душе, и о таком надо заранее спрашивать, и вообще. Арсений зарывается лицом в наволочку, пряча его для верности в ладонях: это не с ним сейчас происходит, он — в домике. Не он тут оттопыривает задницу, не он подмахивает движениям Антона, не он насаживается на упругий язык. Не он позорно скулит в подушку, задыхаясь от невыразимого кайфа. Антон вылизывает его увлечённо и неистово, трахает языком в задницу, как до этого издевался над пупком. Следы поцелуев вспыхивают на теле Арсения метками, собирают его эрогенные зоны в одну порносхему под напряжением в тысячу вольт. Разрядка кажется одновременно маняще близкой и пугающе далёкой. Желая помочь себе, Арсений выпрастывает руку из-под головы, тянется к члену, но её тут же мягко прижимают к простыне. — Я сам. Антон протягивает ему руку помощи — в их отношениях это становится доброй традицией — и начинает дрочить в такт движениям языка внутри. Сзади жарко, влажно и нежно, спереди скользко, горячо и крепко — Арсения мотыляет, как на качелях, между точками запредельного удовольствия. Он теряется в ощущениях, растворяется в моменте, он больше не испытывает стыда. Он только хочет как можно дольше продлить это состояние, расплавиться в Антоне, впечатать его в себя и остаться навечно. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается — и наступает лучшее. Арсений содрогается в экстазе и выстреливает спермой в заботливо подставленную ладонь. Пульсирует член, ебашит сердце, разгоняя кровь, стучит в висках, шумит в ушах. Каждая клеточка пронизана мощным оргазмом, а после наступает блаженное ничто. Арсений валится на кровать, дышит, как паровоз, приходя в себя. На спину капает что-то вязкое и тёплое, и между лопаток ощущается нежный поцелуй. Антон опять всё сделал для него и кончил, не тронув членом — ну что это, блять, за самообслуживание? К всепоглощающему удовольствию примешивается чувство вины: Арсений считает себя эгоистом. Когда дар речи возвращается, он переворачивается набок, смотрит не то виновато, не то обвиняюще, и капризно тянет: — Ша-аст. — М? — Ну ты опять… — Я что-то не так сделал? Тебе было неприятно? — зелёные глаза глядят испуганно. — Да нет, всё супер, — спешит его успокоить Арсений. — Просто я думал, ты меня трахнешь. — А я что, по-твоему, сделал? — брови Антона подскакивают до линии роста волос. С такой богатой мимикой ему б в актёры… — По-взрослому, — отвечает Арсений, закатывая глаза. — То есть, по-твоему, мы тут в куклы играем? — смеётся Антон, и Арсений не может не залипать на гусиных лапках возле глаз, на мелких обнажившихся зубах, на дёрнувшемся кадыке — какой же он всё-таки дурачина. Как безнадёжно Арсений влюбился. Отсмеявшись, Антон внимательно смотрит в глаза, вновь становясь серьёзным. Его взгляд прошивает всю душу насквозь. — Куда нам с тобой торопиться? Мы всё успеем. И то, о чём ты говоришь, обязательно сделаем. Арсению становится спокойно. Конечно, они всё успеют.