Недостающий элемент

На второе свидание, не в силах больше прятаться в четырёх стенах, Арсений зовёт Антона в парк. Тот поначалу вяло сопротивляется: — Арс, ну чего мы куда-то попрёмся, дома же хорошо? — однако, увидев предвестники зарождающейся истерики в духе «Мы никуда не ходим!», сдаётся и покорно утюжит парадно-выгребной худак. Они идут гулять в Нескучный сад — народу много, воскресенье выдалось тёплым и солнечным. Антон ворчит, что ни поцеловаться, ни подержаться за руки нельзя — всё так, но Арсений тем не менее наслаждается прогулкой. Антон смешно жмурится от солнца и получает справедливую подъёбку: — Я ж говорил надеть солнцезащитные очки, а ты: зачем, у меня кепка есть! Вот теперь мучайся со своей кепкой. В итоге Арсений, конечно, делится очками с этим дурачиной, не в силах видеть, как тот прикрывает ладонью многострадальные глаза и ноет, что у него появятся морщины и он будет стар. Арсений возражает, что если кто-то из них двоих стар, так это он. Антон добивает, что он не просто стар, он супер-стар, и получает тычок под рёбра. Людное место оставляет не много простора для близкого взаимодействия: Рассея-мать. Будь они в Дании или Испании, можно было бы сосаться прямо на улице без оглядки на зевак вокруг. Арсений размышляет об этом и о несправедливости мира в целом, пока они не сворачивают в неприметный уголок сада и не оказываются возле кустов сирени — раскидистых, манящих сумасшедшим ароматом и красотой своих нежных цветков. Они переглядываются. — Ты думаешь о том же, о чём и я? — хитро спрашивает Антон. — Не-ет, — в тон ему тянет Арсений и вопреки своим словам первым пробирается сквозь густые пахучие заросли, пугая букашек и разрушая паучьи сети. Антон не отстаёт. Внутри оказывается достаточно уютно: солнце, едва проникая сквозь разлапистые ветви, образует лёгкий полумрак — самое романтичное освещение. Невысокая трава служит мягким ковром. Никакие аромасвечи даром не нужны — их заменяет головокружительный аромат сирени. Словно нашкодившие подростки, они хихикают, выглядывая из своего укрытия: в парке кипит жизнь. Буквально в нескольких шагах от них гуляют прохожие, молодые мамочки катят коляски, визжат дети постарше, дорогостоящие корги так чинно вышагивают, будто они в курсе, какую сумму владельцам пришлось за них отвалить. Но всё это — там, за импровизированными воротами, в параллельном мире по ту сторону густого кустарника, в зарослях которого они в безопасности. Здесь, на лоне природы, животные инстинкты тут же поднимают голову. Арсений льнёт к Антону, пытаясь дотянуться до его губ. — Погодь, — говорит тот и достаёт из рюкзака плед. Вот какой молодец. Даром, что не хотел устраивать пикник, а всё равно подготовился. Они расстилают покрывало — приходится сложить его вдвое, иначе места не хватает, но кого это волнует? Им нужно вдвое меньше пространства, чем могло бы показаться, потому что располагаются парни в два этажа. Арсений ложится на спину, удерживая себя на локтях, и призывно смотрит на Антона. Тот опускается следом, тянется к тёмным волосам и снимает заблудившуюся мошку. Арсений провожает её взглядом и усмехается: — Ты знал, что в средние века в Европе люди не мылись месяцами, и у них водились блохи? Так вот, вытаскивать их у партнёра из волос считалось одним из признаков ухаживания. — Пиздец романтичное замечание, Арс. Как хорошо, что мы не в средневековой Европе. — Иногда кажется, что в средневековой, — вздыхает Арсений в ответ. — И даже хуже. Прятаться по кустам, чтобы поцеловать того, кого ты… кто тебе нравится, — это, считаю, вообще пережиток каменного века. — Согласен, — кивает Антон. — А в средние века к этому наоборот вроде бы проще относились, так ведь? — Мы обязательно загуглим и узнаем. Чуть позже. Арсений игриво закусывает губу, и исторический экскурс на этом заканчивается. Антон утягивает его в поцелуй, и окружающие звуки меркнут: сердце начинает быстрей качать кровь, снабжая органы в усиленном режиме. Особенно один — который быстро заявляет о себе и упирается в ширинку. Одновременно с этим бедро ощущает такой же бугорок в чужих штанах — приятная синхронизация. Антон повторяет своим волшебным ртом тот же путь, который проделал в прошлый раз у себя дома. Тело Арсения помнит каждое прикосновение и отзывается на новые, но у него сегодня другой план. И он не позволит, чтоб что-то пошло не так. Когда Антон отрывается от его сосков и ползёт ниже, Арсений останавливает его безапелляционным: — Хочу, чтобы ты трахнул меня в рот. Антон чуть ли не давится. — Арсений! А с виду такой приличный молодой человек. — Ты даже не представляешь насколько, но я покажу тебе. Давай, садись мне на лицо. — Уверен? — Более чем. Антон отстраняется, и Арсений замечает, что его уши становятся очаровательно-розовыми. Какая прелесть, стеснение не чуждо и ему! Вот, будет знать, как вгонять в краску своими бесстыдными ласками сзади. Впрочем, до этого они ещё дойдут. Антон встаёт, снимает худи и безразмерные штаны вместе с трусами — его большой член шлёпает по футболке, пачкая её прекамом. Арсений видит его в первый раз — да, он догадывался о внушительном размере, но сейчас восхищённо присвистывает. Антон чертыхается и сбрасывает футболку тоже, расставляет ноги по обе стороны от Арсения и присаживается на колени. Его движения угловаты, скованы, и пылают теперь не только уши, но и всё лицо. Арсений понимает, что нужно срочно исправлять ситуацию. Чтобы расслабить своего парня, он говорит: — Иди сюда, — приподнимается на локтях, зарывается в кудри и притягивает к себе Антоново лицо. — Ты у меня такой красивый, кто бы знал, — целуя лоб, веки и скулы. — Я так хочу сделать тебе хорошо. — Мне и так хорошо. Арсений качает головой. — Хочу, чтобы ты отпустил себя, чтобы позволил себе всё что хочешь. — Арс… — Чтобы твой член распирал мне щёки изнутри. — Ты у меня сейчас договоришься, — взгляд Антона темнеет. — Чтобы аж слёзы из глаз полились оттого, как глубоко ты засунул. — Блять, Арс! — Чтобы я закашлялся оттого, как ты засаживаешь мне в глотку. — Ну, я тебя предупреждал, — хрипит Антон, и в его голосе нет больше нежности, там только первобытная страсть, помноженная на желание обладать. Арсений улыбается — добился своего, вернее — хочет самодовольно осклабиться, но его губы становятся немного заняты: по ним проводит крупная головка, пачкая естественной смазкой. Он облизывается: на вкус Антон так же хорош, как и красив внешне и внутренне — а может, это субъективно, потому что это он. Арсению, если честно, плевать на эти условности. Он раскрывает губы навстречу, вытаскивает кончик языка, скользит по головке. Антон издаёт сдавленный скулёж. Арсений обводит уздечку языком, словно знакомясь с ней, обхватывает губами и надавливает несильно, лишь намечая будущие ласки. Ведёт по всей длине ствола, проходится кончиком языка по каждой венке, наслаждаясь тихими стонами сверху. Полностью заглотить, наверное, не получится — Арсений поставил перед собой слишком амбициозную цель. Но он же здесь не на экзамене, Антон его не осудит. Ничего страшного, возьмёт до половины. Он впускает к себе в рот длинный и толстый член, стараясь не думать о том, как он однажды умостится в его заднице — от этого можно сразу кончить, не успев начать. Язык ощущает приятную тяжесть, Арсений старается контролировать зубы и старательно сжимает и разжимает губы вокруг ствола. Антон плавно покачивается, задавая комфортный ритм — и он действительно едва ли входит больше, чем на треть. Арсений хочет показать, на что способен — кризис ориентации давно прошёл, опыт имеется, и сейчас самое время применить его. Рука дотягивается до яичек — они тугие и плотные. Арсений мягко перебирает их в ладони, щекочет пальцами, трёт срединный шов. Антон вознаграждает его стоном и чуть более смелым покачиванием вперёд. Ну вот, уже прогресс. Арсений открывает шире рот, расслабляет горло, опускает корень языка. Чужой член скользит как по маслу, истекая предъэякулятом, но его хозяин всё ещё очень бережен, тактичен, вежлив. «Засунь свои хорошие манеры в жопу, — думает Арсений. — Желательно — мне». Он приподнимает голову, давая понять: можно. Даже в такой момент, когда, казалось бы, от возбуждения сносит крышу, Антон остаётся заботливым и думает не только о себе. Он осторожничает, словно боясь порвать Арсению щёки — от этих мыслей внезапно становится весело. Смех пускает по члену вибрацию, и Антон дёргается чуть сильнее, чем до этого. Ухватившись за эту возможность вывести из себя — в хорошем смысле, разумеется, — Арсений издаёт мычащие звуки, а затем полностью отстраняется — ага, не ждали! — и на контрасте нежно вылизывает щелку, пытаясь проникнуть внутрь кончиком языка. И это работает. С Антоном происходит метаморфоза. Как будто срывает стоп-кран. Вроде как только сейчас его догоняет возбуждение такой силы, что невозможно сдерживать себя. Словно Арсений нажал на потайную кнопку, выпускающую Халка. Он издаёт утробный рык, запускает руку в чернявые волосы и, крепко сжимая, отчего Арсений вновь задушено скулит, начинает ритмично насаживать на себя. Блять, слава богу! Набухший орган увеличивается в объёме, готовясь к скорой разрядке: Арсений не верит в чудеса, но то, что он по-прежнему помещается у него во рту, иначе как дивом и не назовёшь. Рот распирает изнутри, нос каждую секунду упирается в лобковые волосы, вдыхая терпкий аромат мужского возбуждения. Сверху пыхтит Антон, который наконец-то отпустил себя, а собственный стояк болезненно рвёт джинсы. Арсений умудряется расстегнуть ширинку и засунуть руку в трусы, отчего Антон недовольно мычит и перехватывает крепче, чтобы не баловался. Арсений послушно возвращается на место — теперь, когда он может уделить внимание и себе, становится ещё лучше. Горло перехватывает спазмом, кислород перестаёт поступать, из глаз сыпятся звёзды, когда Антон дёргается в последний раз, замирает и сильно притягивает к себе его голову. Громкий стон теряется в ушах, запутывается в кустах сирени, оседает на траве свидетельством чужого головокружительного оргазма. Рот наполняется густой и тёплой жидкостью — Арсений сглатывает, и вот его уже понемногу отпускает, пульсирующий орган постепенно опадает, давая возможность дышать. Он быстро додрачивает себе и кончает, когда Антон прижимается к его губам в глубоком благодарном поцелуе. Хорошо… — Ты просто пиздец, Арс, — резюмирует его парень произошедшее. — А я говорил: тебе понравится в парке. Вот, слушай старших в другой раз. — Ты слишком выпендриваешься для человека, у которого на губах осталась сперма. Арсений облизывает губы как следует. — Теперь мне можно выпендриваться? — Тебе всегда можно, — Антон ласково чмокает его в кончик кнопочного носа. Свернув плед и оглянувшись по сторонам, они вылезают из своего укрытия. Люди вокруг заняты своими делами, и никому нет дела до двух влюблённых, спрятавших свой секрет от посторонних глаз. Вот только… — Ах вы, проклятые педики! Нет чтобы дома свои грязные делишки обстряпывать, они по кустам шарятся! Парни обескураженно оглядываются на злющую бабку, угрожающе размахивающую не то клюкой, не то палкой для скандинавской ходьбы. — Вот чёртова сталкерша! Как она выследила нас? — Ты думаешь, это та же самая? — А я ебу? Они все на одно лицо! — Тут дети, между прочим ходят! Ух, я на вас найду управу, — продолжает разоряться старуха. — Мне кажется, это уже другая… — Пофиг, валим отсюда! Они припускают вниз по тропинке и бегут, пока не оказываются на безопасном расстоянии от нетолерантно настроенной горожанки. Возле них теперь нет ни души. — Чего она на нас взъелась? — негодует Арсений. — Ничего же плохого ей не сделали. — Не знаю, — говорит Антон, превозмогая одышку — надо будет предложить ему вместе тренироваться по утрам, — но гомофобия — первый признак латентности. — Хочешь сказать, что это бабка-лесбиянка? — усмехается Арсений. — Да, и дома её ждёт другая бабка. И, видимо, они тоже в своё время натерпелись, и вот теперь отыгрываются на нас. — Какая-то гомофобная дедовщина получается, — задумчиво тянет Арсений. — Бабовщина. Они смеются и, взявшись за руки, направляются к выходу из парка. — Но мы-то так не будем делать? — спрашивает Антон, немного помолчав. — Когда станем престарелыми геями, не будем кошмарить молодёжь? — С такой нервной жизнью я до старости не доживу, — вздыхает Арсений, а у самого сердце заходится в танце от далекоидущих планов Антона по поводу их отношений. Антон притягивает его к себе, чмокает в губы. — Куда ты денешься.