Пустой дом (The Road)

Холод ночи обжигал. Он бил по лицу ледяной плетью, бил того, кто так отчаянно бежал. От кого-то? Нет. От чего-то? Возможно. Но от чего не знал. Бежал и бежал, прорывая своим темным силуэтом сумрачную желтизну городской ночи, свет фонарей падал на асфальтированные низы, но дорогу всё равно не указывал. И бежать на этот свет не то что бабочке лететь на пламя. Мертвый… мертвый городской свет, мертвое сияние, мертвое свечение… во тьме. Сюэ Ян задыхался. Его легкие разрывало от боли, в боку и печени нещадно кололо. Прежде, чем упасть, он рывком за рывком прорывал собой этот желтоватый сумрак, но когда всё же ноги предали его, именно ноги, а не сердце или дыхалка, он упал, сильно проехавшись ладонями по асфальту. Запекло, закровоточило… но он того не ощущал. Впил немигающий взгляд в пустоту грязно-серого асфальта, не сразу осознав, что… плачет. Слезы лились по его щекам, а он этого и не понял… поначалу. А когда понял… Стертые в кровь ладони поднялись к лицу. Сюэ Ян моргнул и наконец-то ощутил, как по холодным замершим щекам стекает что-то теплое, даже не так — обжигающе-горячее. — Что это? — он был так удивлен, что всё напрочь вылетело у него из головы… на долю секунды. — Что это?.. Он плакал, а причин не знал. Но не просто плакал: слезы текли и текли, и вот он сам не счелся, как уже начал практически рыдать. Что-то рвало ему грудь, в этот раз не кислород, а что-то глубже… сердечней. Болело… как же оно болело! Рвало, как когтями, то ли наружу прорываясь, то ли просто когтя его изнутри, добиваясь ран внутренних, глазу незаметных. Сюэ Ян сжался от этой боли, он понимал, что это не только легкие… глубже, еще глубже, неприкасаемей. Рвало нещадно, безжалостно… отчаянно. Он вцепился пальцами в кофту на груди и опустил голову еще ниже. Слезы текли не переставая, он рыдал и разве что не выл белугой, хотя и было от чего. Ладони в мясо, в легких царил ад, бок страшно колол, печень словно сжали в кулак. Но кричал бы он не от этого, это ведь была физическая боль, он её перетерпит, как перетерпевал и прежде. Но что делать с «этой» болью, столь необъяснимо нахлынувшей, так резко, так бесконтрольно напавшей, царствующей в нем на правах единоличных, а он, Сюэ Ян, просто сосуд для разгула этого яда. Пустой сосуд… а как иначе яд бы влился? Травить всё равно нечего, он всегда был пустым. А теперь там яд… как же больно. Голова взметнулась, заплаканные глаза словно бы пронзили своим влажным сиянием горькую желтоватую тьму столь безрадостной ночи. Тот человек… всё еще был перед глазами, всё еще белело в лунном свете его тело, всё еще слышался в ушах его дрожащий стон. Как… как он мог сотворить нечто подобное, как? Он даже мужчинами никогда не интересовался, да к самому сексу был холоден! А тут такое… наваждение, не иначе, бесовское, демоническое, под стать лунной ночи с её пляшущими в темных недрах чёртами и бесами. Ночь зачаровала его, точно русалка в гиблых болотах, позвала, манила этим лунным светом… а потом стала белеющим в нем телом, и Сюэ Ян попался, попался на этот крючок, кинулся к этому телу, не видя, что на самом деле в полнейшем мраке кидается в саму топь, в проклятое, засасывающее всё живое болото. И задохнулся, когда оно его охватило. Задохнулся и… вдруг задышал. Выгнулся, застонал… и что-то божественное, сладкое, как горный воздух, вдруг наполнило его легкие. Ни один вдох еще не был таким сладким… и теплым. Он расплылся в нем, растекся, впитался в его кровь… и горячая волна, так неистово нарастая, вдруг выплеснулась, забирая с собой всё плохое, все его терзания, всю его отчаянную жажду и пресыщение одновременно. Забылся, закрыл глаза, прижался так крепко, к себе прижал еще крепче, чтобы ничто не смогло разорвать эту связь тепла с теплом, чтобы не только его втягивало болото, но и он его. А потом снова лунный свет, снова он растекся в глазах, и когда он опустил глаза, то увидел перед собой белеющую, плачущую в темноте русалку. Из плоти и крови, из костей и жил, а вовсе не из лунного света. И плакала она солеными, как и у него, слезами. А он, утонув в цепкой топи, вдруг вынырнул и уселся на её берегу, почти любующийся, но вдруг… так страшно испугавшись того, что произошло, немедленно кинулся прочь. И темнота черного леса хлестала его ледяной плетью глубокой ночи, и звезд не было над головой, не было даже неба. И на что ориентироваться, чтобы выбраться из этого леса? Как добрался домой не помнил. Прихрамывал, задыхался, всё сильнее ощущая острую боль в ладонях и ногах. Открыл дверь, прямо в обуви пошел в ванную, открутил кран, зашипев тут же, как вода коснулась ран. В свете тут же увидел, во что превратились его ладони. Как это плохо, он ведь… на них и ноги больше всего опирался, как теперь работать? Взял с батареи какие-то тряпки, перемотал себе руки, продолжая шипеть от боли. В горле словно была пустыня, болело сильно. Как бы не простудиться… Он ведь был мокрым, он хотел помыться, хотел напиться горячего сладкого чая и, можно сказать, голым замотаться в несколько одеял, замотаться с головой и, забившись в угол кровати, скорее всего дрожа и вздрагивая, упасть в глубокий, желательно беспробудный сон. Однако не судьба оказалась погрузиться ему в свои хаотичные думы. Он понял, что что-то происходит не через то тихое завывание, которое разносилось по коридору, а потому что натолкнулся на источник этих стонов. Включил свет, отсахнулся пугливо, схватившись ладонью за стену и тут же сморщившись от боли. Не мог скрывать, что сердце забилось быстрее, когда он увидел то, что увидел. Паренек, который попал в переплет «круга», сидел вжавшись в стену и тихо выл. Побитый, одежда порвана и пахнущий так, что лучше и не вдаваться в подробности. Сюэ Ян присел рядом с ним, поднял лицо. Избитое, в крови. На шее гематомы, сразу видна цепкая хватка безжалостных садистов. — Ты так сгинешь, — выдохнул он, видя весь этот кошмар. — Беги… — Куда? — подбитый глаз уже почти не открывался, когда он на него посмотрел… и прошептал так жалобно, с такой болью и отчаянием, что у Сюэ Яна снова сжалось сердце. Тут парень скривился вновь, когда Сюэ Ян попытался его приподнять, бросил взгляд вниз… и глаза его стали больше. — Эй! — он кинулся к двери с белой табличкой не беспокоить никогда. Так и было написано. — Помоги! Дверь резко распахнулась, на пороге стоял недовольный программист. — Я уже дал свою долю за квартиру, чего рвешься? — Вызови скорую, — выдохнул Сюэ Ян. Парень посмотрел на лежащего на полу. — Вынеси его отсюда, — только и сказал он. — Если кровью всё испачкает, потом не отмоемся. Причем во всех смыслах. — Так ты знал, что он был здесь? — в шоке выдохнул Сюэ Ян. — Ты ублюдок, что ли? Он кровью истекает, из задницы причем! — А я тут при чем? — Издеваешься?! — Нет, — теперь уже раздраженно ответил тот, — кто он мне? Ты мне тоже никто. Я просто снимаю себе эти жалкие квадратные метры, на большее я не подписывался. — Блять, ну ты и еблан, — выругался Сюэ Ян, — про человечность не слышал, не? Такси хоть вызови, сам в больницу его повезу. — Да на здоровье. И оплати ему там всё со своих сбережений, мать милосердия. Тебе вообще какое к нему дело должно быть? Он сам такую жизнь выбрал, пусть расплачивается. Сюэ Ян смолчал. — Никто из нас свою жизнь не выбирал, — повернувшись, сказал он, — нас в такую жизнь просто засосало… как в воронку морскую. — А нечего было уплывать в это море, если не готов к року стихий. — Заткнись, а? — разозлился Сюэ Ян. — Я родился, блять, на корабле, который уже был в этом море, и что мне нахуй тогда делать? — Пожаловаться Посейдону, — дверь с шумом захлопнулась, мерцание от экранов внутри исчезло. Это была узкая, вся обставленная техникой комната, в которой из кровати была только узкая лежанка в углу, электрочайник стоял прямо на одном из блоков… Опасаясь ставить его на ноги, Сюэ Ян поднял паренька себе на спину и так вышел из квартиры. До больницы они добрались небыстро, он и туда его внес на своей спине, ругаясь почем зря за долгое время ожидания. Сам не знал, почему делает то, что делает, ведь программист прав: это не его дело, пройди мимо и всё. И ведь не сказать, что Сюэ Ян был человеком доброты, что сострадал. Может и сострадал, но редко вмешивался, признавая за реальностью её право держать человека в дерьме. Это только святые последнюю рубашку с себя сдерут, отдавая её нищему, не соображая, что сами нищие до такой степени, что от их поступков их примут за безумцев и вообще не подойдут. Зато душой богатые… да уж, равноценный обмен в мире, где жрать надо хотя бы раз в день, а спать так, чтобы по тебе не бегали крысы. Сюэ Ян косо смотрел на любые проявления милосердия за свой счет, считая это привилегией тех, кто не жил той жизнью, которой живет он. Кому не нужно изо всех сил выживать, чтобы прожить хотя бы еще один день, кому не нужно красть, чтобы не умереть с голоду, кому не нужно драться, чтобы самому не быть ограбленным. Добро и милосердие… это привилегия тех, кто каждое утро просыпается и думает, как найти сил, чтобы добраться до работы, кто спокойно покупает себе на завтрак кофе и булочку, не ущемляя себя тем, что это, быть может, его последние деньги, кто спит в теплой кровати и пьет чай ради наслаждения, а не чтобы согреться или… насытиться. Да, он не пил, он «ел» чай, как и кипяток, чтобы погасить чувство голода. Он вообще не знал, как это возможно, чтобы едой мягко наслаждались, а не спешили набить желудок. И он видел подлинную реальность жизни тех, кому не повезло. Вот почему добра в низах было так мало. Там… этим добром ты просто накинешь себе петлю на шею. Для тех же, кто выше, это станет галочкой в их списке добродетелей. Они живут в покое, вот почему могут позволить себе делать добро и сострадать. Потому что не были на месте тех, кому сострадают, а если бы были… скалились бы, как и все остальные, вместо добра предпочитая оставить свой нехитрый скарб при себе, чтобы точно знать, что этот день ты проживешь не впроголодь и вообще… проживешь. Парень оказался избит… избит и изнасилован. Не только шея, но и всё тело было в этих гематомах, разрывы и трещины в причинном месте. Он даже мочился кровью почему-то. У парня не было страховки, и Сюэ Ян отдал в больнице все те деньги, которые он со своим другом копил на черный день. Хотя разве в их жизни бывали другие дни? Но он отдал эти деньги, прекрасно понимая, что не все они его и что его друг навряд ли похвалит его. Однако, смотря на этого парня, Сюэ Ян видел подлинное отражение этого черного дня, который наступил пусть не у него, но все же перед его глазами. И это было не милосердие или доброта. Это было… понимание. Сейчас, учитывая, как он облажался ночью, Сюэ Ян сам накинул себе петлю на шею. Денег не было совсем. Вляпался в ночной содом, еще и по принуждению… или нет? Да и не имело это значения. Смотря на своего избитого и беспомощного соседа по квартире, Сюэ Яну пусть не в первый раз, однако слишком сильно пришла в голову мысль что жизнь… нужно менять. Немедленно, без остановок и шагов назад. Менять, менять, менять… но в чем именно? Он ощущал, что дело не только в социальном статусе. Смотря на несчастное лицо парня, он видел мрак и безысходность… в собственной душе. Словно пустота, которая там всегда была, отравлена чем-то немыслимо болезненным, почти жестоким. Отравлена, и яд этот теперь гонится по его венам. Менять… всё равно что пытаться вырваться из западни острых колючек. Ты в неё так глубоко запал, что малейшее движение лишь порождало сильнейшую боль. Вот что такое было дно, в котором плещешься с рождения, вот что такое была жизнь в преступлениях и нищете. Дергайся, сколько угодно — ты пойман на этот крючок, насажен на него со зверским насилием. И судьба тебе быть съеденным. Чем больше дергаешься — тем дольше тебя оставят на сладкое, потому что самая свежая рыба — живая. Просто возьми и подохни, доставь садисту «наслаждение» отведать тухлую рыбешку. Но он не умирал и умирать не собирался. Как и остальные, он приближался к пиру среди чумы в самом свежем виде. Чем был этот пир? Финалом воров, нищих и шлюх. … Его друг, разумеется, был не в восторге от того, что Сюэ Ян сделал. Больше того — он почти кинулся на него, будучи в шоке от непонимания такого действия. Сюэ Яна вообще добрым сложно было назвать, он не просто мимо подыхающей кошки пройдет, но и даже мимо умирающего ребенка. Он уже видел такое, их выбрасывали прямо в мусорных мешках. Кто был подобрее, оттаскивал этот мешок в сторону, иные же могли даже пнуть. Зверство? Нет. Это было той правдой, которую за собой скрывает лоснящийся социальный слой. Пока «добрые души» мирно спали в своих теплых постелях, в мире происходило столько беды и горя, на которых не хватило бы милосердия, пожалуй, самих богов. А с чего они это тогда позволяют, это разве справедливость? А не было её. И люди с низов это прекрасно понимали. Не понимали те, кого учили доброте там, где под боками подушки, а в холодильнике вечный пищевой рай. Ссора получилась ужасной, криков было много. Сюэ Ян понимал, что он полностью виноват и нужно было что-то делать. Руки болели, работать он не мог. Пришлось снова кинуться в грабежи — грабить людей на улице. Скитался по барам и клубах, вытаскивая кошельки у пьяных, потом дошел до того, что стал караулить людей в переулках и, лишая их сознания, грабить уже там. Скопил неплохую сумму, хоть рассчитался с другом. Пришли больничные счета, он снова пошел грабить. Один раз его поймали и сильно избили, еле уволок оттуда ноги. Снова больничные счета, оплата за квартиру, расходы по личной нужде… — Давай снова «ходить» по квартирам, — сказал Сюэ Ян. — А как же руки? Неужто зажили? — Коркой поросли и ладно будет. Обмотаюсь тряпками. — Слетишь же. — Не всё ли равно? — Неа. Отдирать тебя потом от асфальта то еще удовольствие. Пожалей несчастных уборщиков. — Нахуй пусть идут. За повторяющиеся движения метлой нормально получают. Он снова начал грабить квартиры вместе со своим напарником. Дошел в своей спешке до того, что влезал в не горящие окна прямо в день слежки, не заботясь о безопасности пустого дома. Руки еще не зажили и всё же его подвели: он соскользнул, держа за плечами рюкзак с добычей и еле зацепился за перила нижнего балкона, приземлившись с таким грохотом, что тут же перебудил всех. Пришлось прыгать, хотя до земли было высоко, но он снова рискнул и снова зацепился за перила. Так и прыгал в полном мраке, пока в доме зажигалось окно за окном. Вывихнул ногу, когда спрыгнул уже на землю, хромая начал бежать. Задыхался, пот заливал глаза, пока наконец-то не упал в какие-то кусты, отдыхиваясь тяжелыми клубами пара, которыми исходил весь. Был мокрый, хотелось есть, очень болела нога, ладони жгли, будто ткань к ним приварили, а сверху еще полили горяченьким. Еле добрался до дома, где его настигла новая беда — он заболел. Провалялся три дня с такой температурой, что его подбрасывало на постели. Оказалось, инфекция, плюс плохое питание и холод ночи на вспотевшее тело. Пока лежал, бредил «той» ночью. Сколько уже прошло, две, три недели? Бредя, видел тот самый балкон, лунный свет в квартире, вкус арахисовой пасты во рту… сладкий вкус белеющей в темноте кожи. Подорвался, задыхаясь, впился взглядом в стену. Обнаженную грудь покрывала сетка пота, она ходила ходуном от тяжкого дыхания. Друг выхаживал его, заглядывал паренек. С его лица еще не сошли следы. Он приносил ему сок и порывался поговорить. Сюэ Ян раздраженно гнал его от себя, снова зарываясь в постель. Думал только о той ночи, о том… человеке. Задыхался, когда думал об этом. Снова нещадно болело внутри, снова жестоко когтилось. Те глаза с белой поволокой… рвали ему сердце. Во снах порывался туда и снова взбирался на тот балкон. Но в доме никого не было. Пустой… пустой дом. Каким и должен был быть в тот день… должен был.