Пустой дом (The Road)

Темные мысли уводят ни во что. Пустые… уводят только в гибель. Это смерть… при жизни, призрак самого бытия, тень тени. И нечего желать, некого хотеть. Тени, тени… тени теней. И еще что-то… что может быть еще дальше, чем тень? Куда идут эти люди, куда они постоянно идут? А тени следуют за ними, за этими живыми мертвецами. Как странно… тень черная, но ночь убивает её. И только свет рождает. Как такое может быть, чтобы что-то столь темное рождал свет? Глубокой ночью улицы пустовали, особенно переулки. Когда-то ему приснился один сон. Он видел себя, бредущего по улице в теле женщины. Она была босая, подводка размазалась, помада некрасиво растерлась. Волосы взлохмачены, холодная испарина на лбу, высохшие дорожки слез и текущих из носа соплей. Её руки обхватили свои плечи, она дрожала от холода. И вдруг увидела перед собой мужчину с фонарем. Он шел куда-то. Она последовала за ним. А потом… мужчина остановился. Остановился у магазина с фигурами и бюстами. На витрине были статуэтки Будды. Этот мужчина поставил фонарь на асфальт под углом так, что бюст Будды воссиял оранжево-золотым свечением. Потом этот мужчина, точно монах, стал на колени и принялся кланяться. Женщина смотрела на это, глаза её не мигали. Мужчина кланялся, молился. Она смотрела. А потом, когда он ушел, её ноги повели её за ним. Она понимала, что должна идти за ним, что только рядом с этим человеком может быть… должна быть. Как любовница? Нет. Она должна была «быть». Он монах, а она… а кто она? Затем Сюэ Ян понял, что «женщина» исчезла, а на улице стоял уже он сам, не будучи этой женщиной. «Монах» тоже стоял. Его внешний вид изменился. Белые одежды, крупная вязка бус, как у послушников в Тибете. Он обернулся. Сюэ Ян вздрогнул. Глаза… вместо них там зияли черные пропасти. Сюэ Ян моргнул и снова увидел себя в теле женщины, а впереди себя — того самого человека. Он подумал… как же он пришел молиться ночью к бюсту в витрине магазина? Почему, зачем? И понял, что должен пойти за этим человеком туда, куда он идет… тенью его стать; рядом быть; жить подле него. «Научи меня, — шептал он, — научи…» Но чему? Он так загорелся желанием быть там, где будет этот человек, что чувствовал в этом столкнувшиеся грани судьбы… едва ли не пересечение двух миров — его и этого человека. Бедность, отсутствие дома, голод… Плевать. Он будет жить с ним в разваленном доме, есть холодный рис, пить из бесплатных автоматов с водой. Они будут жить под дырявой крышей и… молчать. Но они оба будут в прохудалом доме. И будут молчать. Он, как та женщина, и этот мужчина, как тот монах. Он будет молиться вместе с ним даже не имея веры в бога. Он будет есть холодный рис и слушать дождь. Он будет пить горький чай, наблюдая рассвет. Будет гулять по заброшенному парку, может даже лесу, в котором стоит этот дом, или молитвенник, один черт. Он будет… жить. Жить, будь ты проклят, жить! Рядом с этим человеком, с этим «верующим», который кланяется Будде. «Я пойду за тобой, — босые ноги женщины шли по грязному асфальту. Она слегка покачивалась. — Я пойду за тобой, я буду за тобой идти. Тенью твоей буду…» Шёпот её последних слов словно ветер среди насыпов гор, где когда-то стояло Царство. А теперь там руины. Но этот ветер… и Сюэ Ян проснулся от воспоминаний о сне, которые пришли в этот его сон. Открыв глаза, первым, что он увидел, была штора, которой он закрывал свое спальное место. В этом доме не было комнат, кроме одной — её занял тот хладнокровный айтишник. Это была скорее коробка, куда он за свои деньги установил кондиционер, чтобы не задохнуться, мини-холодильник, установил все свои компьютерные приблуды. Он вообще не выходил оттуда, шлюхаясь только с виртуальной системой и мониторами. Сюэ Ян кое-что знал. Этот человек был… опасен, потому что работал с преступным синдикатом. Искал, строчил заказы, создавал и разрушал. Во времена, когда и деньги, и информация, находятся в виртуальном мире, нужны были те, кто смог бы оперировать такой системой данных. Этот человек был одним из лучших. Можно сказать, внешнего мира для него практически не существовало, он путешествовал в любую точку мира, не вставая со своего места. Экраны и мониторы светились и пробивались узкой полоской света через нижнюю дверную щель. Никому нельзя было беспокоить его, потому что его взгляд так и говорил — убью. И Сюэ Яну казалось, что он действительно убьет. Воспоминания о сне еще блуждали в его разуме, но это не помешало ему увидеть рядом с подушкой длинный стакан с апельсиновым соком и пару мандаринов рядом с ним. Остро ощутив жажду от одного вида, а потом и запаха цитрусовых, Сюэ Ян жадно потянулся к стакану и так же жадно стал пить. Почти захлёбываясь он допил, облизав последнюю каплю и закашлялся. Стакан вывалился у него из рук, создав шум, когда чуть прокатился по полу. Краем уха Сюэ Ян уловил карканье вороны за окном, потом шум веток. Прозвучал звук — это орех упал вниз и вороны с криком поспешили к асфальту, начав драку. А потом еще один такой же звук — снова упал орех. Сюэ Ян откинулся на спину, закрыв глаза. Он тяжело дышал, пот еще не отпустил его, сама болезнь тоже. Голова его была откинута, грудь высоко вздымалась. Глаза закрыты, а губы напротив — приоткрыты. Черные брови блестели от пота, его красивые ресницы создавали удивительную темную линию между сомкнутым нижним и верхним веком. Точно художник кистью провел… потому-то это и было красиво. Черная футболка была влажной, но не мокрой. Слегка трясущиеся руки белели на фоне его постельного белья. Отдышавшись, Сюэ Ян открыл глаза и какое-то время лежал. Покой его, однако, был потревожен. Штора отодвинулась, и резко метнув взгляд в сторону Сюэ Ян увидел спасенного им же, на свою беду, паренька. Тот… улыбался. — Ты выпил, — непонятно, вопрос это был или другая ересь. — Как ты себя чувствуешь? Сюэ Ян молчал. — Прочь, — голос его звучал грубо, но изможденно, — и не ищи во мне товарища. Я уже пожалел, что не оставил тебя умирать. Взгляд парня переменился. — Да я и… не рассчитывал, — как-то оправдывался он, — просто хочу… — Лучше вместо этого захоти изменить свою сраную жизнь, — изможденно рявкнул Сюэ Ян, — а то, когда всё настолько через «задницу» идет, то однажды можно утонуть в той куче дерьма, которое она на тебя вываливает. — Это был не мой выбор. Сюэ Ян посмотрел на него. — Твой, — довольно низко сказал он. Парень резко сжался. — Нас всех вкинули в этот проклятый сценарий, и раз уж так получилось… то нужно, коль уж обречены «играть», выбивать для себя… И замолчал. Видимо, что-то заболело. — Пошел прочь от меня! — вдруг резко закричал он, из-за чего парень аж повалился назад. — Сгинь, мать твою, исчезни! Я тебе не друг, ты мне вообще никто! Убирайся! Он не хотел, чтобы этот заебанный в оргиях пацан стал видеть в нем проблеск надежды. Не хотел, чтобы тому вздумалось искать себе среди их кодла друга или товарища. Однокомнатная квартира, шестеро парней. Комнат нет, только шторы или перегородки. Жизнь взаймы… Дети улиц не умели болеть долго. В принципе болеть они не умели вообще. Только если просили милостыню, да и то — театр для потенциальных кошельков, которые нужно было открыть. А душа там, личность… кого это волновало? Они для прохожих не люди — те отвечали тем же. Не видели в них людей, только кошельки. Потому что… только деньги могли накормить. А голод был всегда. Это любовь приходит и уходит, а голод… голод был всегда. Голод и холод. И Сюэ Ян знал об этом так же, как знал и они. Вот почему он никогда не подавал, вот почему проходил мимо. И это еще была солидарность. «Детки» друг друга сразу признавали, а потому и не смотрели на него косо. Сами не подходили к нему — он ведь свой. С «детками» постарше Сюэ Ян иногда курил возле круглосуточных. Шел обмен новостями. Даже если фракции были вражескими, это не меняло факта, что хозяин всё равно был один — и это был город. Поэтому другая сторона могла предупредить о надвигающейся или скрывающейся беде. Это были законы выживания. Так Сюэ Ян знал, когда наступали «облавы» и полицейские из города отлавливали в трущобах тех, кто потом становился живым товаром. Он избегал этой беды годами благодаря обмену новостями. И видел, как этой беды не смогли избежать другие. Для него это был острый вопрос, потому что он был… красивым. За него… бордель много мог получить, а с учетом его характера, эксплуатировать такого непокорного могли долгими годами. По сути, что такое живой товар? Это быстрые деньги, фигурки, которые быстро ломаются, но которые всегда можно заменить другими. И очень быстро, конвейерная смена. Бордели были страшным местом, и пока был младше, боялся этого как огня. Он и сейчас боялся. Худшее было даже не в том, чтобы попасть в «конвейер», а, скажем, быть приставленным к женским баням, исполняя роль «ширмы». Что это такое? Бани посещали известной профессии люди, и порой девочки не выдерживали «особых» запросов клиентов. Тогда-то на сцену и выводили мальчиков, которые должны были взять этот удар на себя. Получить сигаретный ожог или сломанный нос даже нельзя было назвать бедой, если сравнивать скальп, вывернутые конечности, сотрясения различной тяжести, внутренние разрывы. Парней не жалели, они попадали под раздачу сильнее, чем девушки. Потому что хоть в мире самым высокооплачиваемым порно было именно гей-порно, однако в «индустрии» палку первенства всё еще держали женщины. Возможно это было связано с тем, что их ловили больше, однако и парней было не меньше. Особенно… несовершеннолетних. Всегда, всегда сигарета вздрагивала между пальцев Сюэ Яна, когда он думал об этом. Просто… то, что он видел, и та угроза, которая всегда над ним висела… такой страх будет преследовать всегда. Он даже думал порезать себе лицо, но всё же не стал. Такая жизнь… точно игра в Аутласт: ты можешь только бежать, прятаться или… умереть. Умереть… да? В отличии от сытых городских, дети улиц не спешили умирать. Как нигде здесь был развит инстинкт выживания. Иногда Сюэ Ян думал, что это было глупое бегство… от постоянно нависающей смерти. Мол, мы цепляемся за жизнь лишь в страхе умереть. А ему хотелось… иметь другую причину для того, чтобы продолжать дышать. Не страх… а что-то другое. Радость, быть может? Он о ней ничего не знал. Был молчаливым и замкнутым, отрешенным от чувств и эмоций. Даже секс отвращал, а еда порой казалась пеплом во рту… — Сюэ Ян! — радостно прозвучал голос, когда, кусая пончик из «пепла», внутрь подвала вошел как всегда бесстрастный Сюэ Ян. — Как делишки? Страшно давно не виделись, да? Но сразу рассмотрев по лицу, что даже отвечать ему не будут, мужчина резко сменил тон. — Ладно, тогда к делу, — сказал он. — Сколько возьмешь? — Давай, что есть. — То есть всё? Слушай, а так-то ты давно уже не заходил. Вроде же как гордый ты очень, торговать приблудами не хотел. — Мне нужны деньги, — был короткий ответ. — А когда и кому они не нужны? Я просто сомневаюсь, что ты вытянешь мне лямку. Скажем, раздавать в клубах ты не возьмешься, да и я не дам, ты же дикий и неуступчивый. Давай так, я дам тебе «птичек», а ты прогуляешься по району, идет? Губы Сюэ Яна скривились. Птичками называли «белые» посылки, которые прятались в укромных местах, а потом дилер звонил своим клиентам и указывал в каком месте можно забрать «посылку». Это был неблагодарный и отчасти опасный труд, ведь если за рассылкой наркотиков поймают… ну, маловероятно, что такой, как Сюэ Ян, сел бы в тюрьму. Он не просидел бы в КПЗ и суток — сразу отправился бы в бордель. Полицейские из города были в «деле», а потому хорошо следили, дабы мало кто из таких деток попадал в исправительное учреждение. Для них были приготовлены «особые» методы перевоспитания. В этом подвале трудились курьеры «белых» посылок. И Сюэ Ян пришел туда, потому что это были, можно сказать, легчайшие деньги, быстрые деньги. Он никогда этого не любил, он с детства помнил этот чертов крек и то, что тот делал с людьми. Но еще хуже было его продавать. Нет, не из-а совести — а из-за отвращения. Потому что это было дно под дном, адская матрешка, где ты один из красок на страшной морде самой маленькой куколки, которая лежит… на самом дне. Нет — под дном. Сколько там слоев, сколько там кукол? И каждая для другой клетка, но только не… последняя куколка. «Я пойду за тобой куда угодно…» Сюэ Ян скривился, словно на него резко нахлынула мигреневая боль, но дилер этого не заметил. Он вытащил «посылку», вытащил «конвертики» и стал пересчитывать. Не без брезгливости Сюэ Ян взял конвертики, машинально засунув их под рукава своей кофты, после чего довольно резко развернулся и направился к выходу. Его ботинки делали его тяжелую поступь еще более тяжелой, то есть громкой. Он будто бы ступал не по полу, а будучи великаном топтал крохотный шар земли, каждым своим шагом создавая гул надвигающихся разрушений. Выйдя, он облизал сухие губы и тут же почувствовал, как холод нещадно его за эти губы «укусил». Странно это было… его ведь никогда никто не целовал. Да и он никого… никого же? — Твою мать… — открыв мобильный, Сюэ Ян скривился еще раз. — А этому-то что нужно? Дела, дела… всегда море дел. Гиблое море, в котором не всплывешь, оттолкнувшись от дна, потому что оно… было многослойным. Едва упадешь на одно, как бездна разверзнется, и ты станешь падать дальше, дальше, дальше. Давление уже так сдавило мозги, что вот-вот лопнут, а ты всё падаешь, падаешь… падаешь. Мало что в мире счастливых смертных имеет такое дно. Оно только там, где… всё то, что некоторыми воспринимается как данность, является недосягаемой роскошью. Родители, которых беспокоит, поел ли ты, тепло ли одет; дом, в котором тебя ждут, в котором пахнет вкусной едой, в котором тепло. Общество, которое стремится не сожрать тебя, не перемолоть, а заинтересовано в том, чтобы ты кем-то стал. Дает тебе возможности, дает тебе знания. Сюэ Ян снова вспомнил свой сон. Он раскидывал крек в обозначенных местах, приседал возле разбитых машин, заходил в подъезды, ища надщербленные рамы и сбитые пороги, искал кошек и собак с определенной меткой на шерсти, чтобы дать им в зубы очередную дозу для их хозяев. Когда закончил, солнце уже клонилось к закату. Небо не было темным, скорее теплого, но всё равно какого-то мутного оттенка. Такая себе рябь, вода с молоком, в котором плавает недозрелый мандарин. Он сам не понял, как ноги привели его к «тому» месту. Он снова увидел «тот» дом, снова увидел «то» окно. Свет не горел. Сюэ Ян достал сигарету и присел на бордюр под разлогим деревом. Закурив, он выпустил широкое облако дыма, которое расползлось в еще большую мглу. Похоже, переборщили с самокрутками, их всё же дети делали. Табак клался разный, главное, чтобы не сразу ноги откинуть, а так сойдет любой. Кому какая разница, сегодня тебя съест этот рак или через десять лет? Однаково живя в трущобах опасность от курения было одной из самых меньших проблем… — Вот же говноед… Сюэ Ян не сразу понял, что слова эти брошены ему, однако поворотом головы отреагировал на сами слова, которые, не успев слишком погрузиться в мысли, расшифровал навостренным в остроте слухом. — Это ты мне, что ли? — не вынимая сигарету изо рта, довольно спокойно спросил Сюэ Ян. Перед ним, точнее в паре метрах от него, стоял мужчина, на вид старше него самого. Одет был во всё черное, аккуратная стрижка, чистое лицо… и глаза, да такие зловестно-черные, причем главное не из-за черноты, а из-за разреза. То был не такой плавный и аккуратный разрез глаз, как у самого Сюэ Яна: эти глаза были меньше, округлей, и для таких глаз вообще любой цвет не к лицу, однако черный — больше всего. Но в целом это лицо имело право на если не великую красоту, то на индивидуальность и харизму. А так… — Злобное мудачье, — Сюэ Ян даже не стал скрывать свои мысли и тут же озвучил их. — Что, любовник ввинтил хуец так глубоко в носоглотку, что достал до мозга и пару ниточек повредил? — Ты!.. — мужчина сделал шаг вперед, но Сюэ Ян, к его удивлению, даже не сдвинулся. Мужчина остановился. Но остановил его… взгляд. Черный, пылающая в глянце ночь, безлунная и беззвёздная. Такие глаза не у ночи — это были глаза бездны. — Я просто сижу и курю, — продолжил Сюэ Ян, — место даже не публичное. — Ты в курсе, что это частная территория? — Для кого частная? — удивился Сюэ Ян. — Для жителей? — и встал. — Да я даже во двор не зашел, за калитку не переступил. Чего приебался?! Последнее он уже рявкнул, внутреннее настраиваясь, что, похоже, придется пролить немного крови. Не своей, разумеется. Однако мужчина вдруг расслабился и с каким-то снисхождением, правда мерзким, на него посмотрел. Сюэ Ян напрягся. Он знал этот взгляд, его оценку, и понимал, о чем тот может толковать. Внешний вид… который сразу дает понять всё. Но даже выражение лица, бледного, уже в такие-то годы изможденного, с этим взглядом мертвого покоя, который лишь ширма, занавес для большой боли, для великой беды, наглухо забитой под крышкой трущобского гроба души. Сюэ Ян сжал зубы. Больше всего он ненавидел, когда его оценивали через внешний вид. Он не был оборванцем, однако отпечатавшееся на его лице горе, а так же, пусть и не оборванная, но купленная с рук одежда ясно давали понять контингент какого рода стоит перед этим мужчиной. — Проваливай, — с тем же омерзением сказал он. — Не маячи тут, а то полицию вызову. И не вздумай что-то вякнуть. Я знаю, до чего участились ограбления квартир, и ты, подонок, явно не дотягиваешь до потенциальной жертвы таких ограблений. — Хочешь одним своим блядским словом из этого блядского рта приписать меня в когорту воров? — хмыкнул Сюэ Ян. — К чему так напрягаться? По тебе же видно. — Рот закрой, — рявкнул Сюэ Ян. Ситуация накалилась, и мужчина снова пошел на него. В этот раз Сюэ Ян уже не стал сдерживаться и отвел прежде всунутую в карман руку. В мрачном свете заходящего солнца наружу показалась рукоять ножа. Мужчина остановился, посмотрел на эту рукоять и снова на Сюэ Яна. — Мне жаль вас, — неожиданно спокойно сказал он, — но жалость вас не спасет. Как и тех, кого вы, в попытке выжить, мучаете своим злодейством. — Может быть столь мудрому папочке поднапрячь свой холеный зад и создать для людей, ибо все мы люди, лучшее место, чтобы из ада не появлялись такие, как я? — хмыкнул Сюэ Ян и чуть склонил голову. — Лишь потому, что вы создали ограниченный рай, другим пришлось барахтаться в аду, в этой свалке после постройки рая, — и низко выцедил: — Ублюдок. Они постояли друг напротив друга еще с полминуты, после чего мужчина, ничего не ответив, просто развернулся и пошел во двор, а вскоре его фигура исчезла в подъезде. Сюэ Ян, у которого этот разговор по какой-то причине отнял скорее ментальные, нежели физические силы опустился обратно на бордюр и замер мыслями. Он и сам не понял, о чем они говорили, но ощущение было такое, что столкнулись два абсолютно разнополярных мира, враждующих мира. Словно не с человеком поговорил, а натолкнулся на стену, и ладно бы натолкнулся! — он сразу начал её грызть, пробиваться, ненавидеть. Такое могло произойти только от встречи людей из разных миров обитания. Тот, у кого было всё, и тот, у кого не было ничего. Потому-то и слова не имели значения, как и разговор через них. Потому что на самом деле они общались мирами, причем во вражеском столкновении. Вот почему так быстро рождалась ненависть, даже если люди не знали друг друга. Как личности не знали. Но из-за этих миров… прекрасно понимали отличие, прекрасно ощущали эту естественную вражду верха и низа, лживого добра и не падшего зла. Сюэ Ян сжал губы, сигарета тлела между его пальцев. Он вдруг поднял голову, взгляд сам ушел влево и… сердце в груди мгновенно замерло. В окне «пустого» дома… зажегся свет.