Пустой дом (The Road)

Я знаю, что как человек, я совершенно неудачен… и как личность, и как гений, мёртвые ведь не оживают…

Сюэ Ян застыл и душа его молниеносно канула в пропасть. Он не поверил… а сердце продолжало выбивать дыру в стене его грудной клетки, точно безумная, сошедшая с ума птица порываясь выскочить и кинуться туда, где свет зажегся там, где не должен был. К чему… к чему в «том» доме свет, к чему там свет?! Сюэ Яну хотелось кричать эти слова, кричать, хватаясь за голову, как сумасшедший, как безумный, как… раненый, едва ли не умирающий, с хрипами ползущий куда-то или от чего-то. Куда-то… куда-то ли? Не «туда» ли? Становилось темнее, и чем ближе была ночь, тем отчетливей горел этот свет. Он бился из этого окна как прокаженный, как проклятый, как… что-то невообразимо жестокое. Яд, а не свет, болезнь, а не радость, чума, а не выздоровление. Белый, белый… почему его так пугал белый? Он страшился этого цвета больше, чем просто ненавидел, тот его… пугал, пугал так, как пугает скальпель в руке, облаченной в белую перчатку. Словно было время, когда что-то, обернутое в такой же белый, так сильно и жестоко ранило его, что даже через минувшие пространство и время он всё еще это остро ощущал, настолько, что это до сих пор делало ему больно, делало больно не касаясь, жива как фантомная боль в его склоненной под муками страданий голове. И потому что это было так больно, Сюэ Ян не сразу понял истинного столкновения своего сердца с ребрами, почему оно так остервенело билось. В тот дом… зашел лишь один человек, тот самый, с которым у него была грубая перепалка. И то, что сразу после этого свет зажегся именно в «той» квартире, где, где… произошло. Сюэ Ян почти задохнулся. Боль в груди сковала так, что нечем стало дышать. Возмущение скорее чувственной природы, нежели физической, овладело всем его существом. Он думал лишь о «том» человеке, думал так, словно, словно… «Это невыносимо, — глаза Сюэ Яна стали влажнеть. Его лицо полнилось такого страдающего лика, таких отчаянных эмоций, словно этот свет резал его по живому, наполняя душу и тело страданиями совершенно несвойственными возникшей ситуации. — Это… это невыносимо, невыносимо…» Он сам не понимал, что с ним происходит. Боль, утопившая его в мгновение ока, страдание глубоко в сердце, которое провернуло всаженный в него нож, словно бы… у него отбирают что-то, а он так беспомощно на это смотрит. Потому что ничего не может сделать, никак не может повлиять. И мысли, что там, за тем ядучим шлейфом белого света находится человек ему совершенно незнакомый, не имело значения, потому что… он уже «был» с ним и это что-то… сдвинуло, затронуло. Обрушило. И упало она прямиком на голову, как небеса, лишившиеся земных опор. Сюэ Ян тяжело проглотил удушающий ком в горле и, задыхаясь, развернулся, дрожа всем телом. Плечи его вздрагивали, тряслись губы. Были влажны глаза. Он трясся и задыхался, сердце болело так, что он почти сходил с ума и между прочим еще и от того, что даже в таком помутненном состоянии умудрился поразиться тому, что с ним происходит. У него… словно у него что-то отнимают, словно он с ужасающей скоростью что-то теряет! И это свело его разум с должного рассудка, убило мгновенно, заставило онеметь. Как заставляет онеметь внезапная смерть человека, произошедшая прямо перед твоими глазами…

***

Сяо Синчэнь закрыл дверь. Он только что выпроводил друга детства, своего единственного, пожалуй, друга на этом свете. Сун Ланя он знал уже давно, еще когда был зрячим, то есть до семи лет, когда чудовищной силы лихорадка, вызванная определенной болезнью, так поколошматила его тело, что, едва выжив, маленький мальчик стремительно начал… терять зрение. Оно ухудшалось не по дням, а буквально по часам, пока всего за несколько месяцев он не ослеп до такой степени, что перестал разделять свет и тьму. Операции не помогли, лишь скорректировали сетчатку, чтобы не было синдрома «выжженных» глаз, который часто бывает у слепых. С тех пор, как ослеп, Сяо Синчэнь перестал быть ребенком. Больше того — замедлился рост его личности. Когда настолько отличаешься не столько от сверстников, а ЖИВЕШЬ в совершенно другом мире, мире тьмы, звуков и касаний, волей-неволей начинаешь расти совершенно иначе. Психологически. Сяо Синчэнь мечтал быть художником, даже в нежном возрасте он очень красиво рисовал и стремился продолжать это… Но после того, как в его жизни осталась лишь тьма, в которой не было ничего, лишь постоянная опасность боли, маленький мальчик… замолчал. И часто плакал. С учетом его и без того тихого и нежного характера пережить навеки охватившую его тьму было… нелегко. Он не знал, как «быть», как жить, что… делать. И ожидаемо замкнулся в себе. Кое-как помогли школы реабилитации для таких детей, поездки заграницу, постоянное присутствие… нет, не родителей, у которых он был единственным сыном — а «присмотрщиков». А потом… Сяо Синчэнь моргнул, точно смахивая пепел давно ушедших воспоминаний. Раз в неделю, иногда чаще, его друг, которого звали Сун Лань, сам приходил к нему, порой с продуктами, которые покупал по озвученному списку, порой с какими-то вкусностями, и они, проводя вместе несколько часов, либо разговаривали, либо смотрели телевизор. Ну, Сун Лань смотрел, Сяо Синчэнь только слушал. Сун Лань был человеком очень замкнутым и очень тяжелого характера — в этом-то и была причина того, почему Сяо Синчэню было с ним так легко. Нелюдимый, прямолинейный и грубый, Сун Лань не лез в душу, не изъявлял фальшивое сострадание, мог даже, его, слепого, выругать и послать ко всем чертям за мягкотелость или депрессию, чем и тормошил порой слишком упавшего внутрь себя Сяо Синчэня. И он не бросил его, с самого детства не было ни одного момента, когда бы они перестали быть друзьями. Для Сун Ланя Синчэнь так и остался его близким и, пожалуй, единственным настоящим другом. Сяо Синчэнь остался верен тем же, и даже спустя столько лет дружба между мужчинами была так же юна, как и раз за разом приходящая после зимы весна. Закрыв за ним дверь, Сяо Синчэнь включил настенное радио и послушал о том, сколько же времени и какая нынче погода. Холод обещали, страшный ночной холод. Сяо Синчэнь поежился, но совсем другое было этому причиной. Когда Сун Лань ушел, «растормошенный» ним Сяо Синчэнь мгновенно вернулся к тому состоянию духа, в котором пребывал все прошедшие с «той» ночи дни. Он… думал о той ночи, думал каждую минуту, каждую секунду. Его пальцы вздрагивали, к лицу приливала кровь. Но не по причине стыда или волнения. Он… задыхался. Кем был тот человек, он не знал. Не знал ни имени его, ни возраста, ни фамилии. Знал только… запах его кожи, её тепло… дрожь мышц и твердость живота, трепет худых бедер, аромат скорее всего густо-черных волос. И голос… вернее, его сбившийся дрожащий шёпот, шёпот дыхания, агония вдохов и выдохов. И… Сяо Синчэнь прижался плечом к стене, обняв себя руками. Сколько времени уже прошло? Он так долго лежал тогда в лунном свете, покрывшем его точно бесплотная волна, лежал и… дышал. Его влажная от пота грудь, худая, страшно худая, вздымалась и… дышала, раз за разом, словно он только-только выпал из утробы уже зная, как дышать. Откуда? Этому научила утроба, дыхание самой матери, вибрация которого передавалась его маленькому телу? Или это рваные, дрожащие сбившиеся толчки вбили в него это знание, вытащили из глубокой ямы, чтобы он наконец-то… задышал? А когда вода лилась из душа, когда он смывал присутствие в своем теле другого человека, когда лежал, закутавшись в халат и дрожал далеко не от страха или холода… Его мучил… трепет. Сердце лихорадочно билось. Он понимал, что случилось что-то… фундаментальное. Ведя глухую, замкнутую, одинокую жизнь во тьме, в которой был лишь он один… и вдруг что-то так резко и так жарко ворвалось в неё… и так больно, до безумия больно. Секс… это было больно, но он его испытал и ни мгновения не стал бы жалеть. Вход кровил и болел, отек не спадал несколько дней. Ходить в туалет было больно, он почти плакал… но чем ярче острила боль, тем сильнее билось сердце, ведь оно напоминало, напоминало… «что» произошло. И, как и многое в его жизни, в темноте… но в которую кто-то пришел, кто сам ворвался. Он помнил его дыхание, помнил его приглушенные сбивчивые стоны. Помнил… твердость его плоти, помнил дрожь рук трепет бедер. Такие худые… но крепкие. И ноги тоже были крепкими, и, должно быть, ягодицы. Сяо Синчэнь тогда не «рассмотрел» (его глаза — это пальцы, значит речь о касаниях). Он только лежал и задыхался, чтобы после… задышать. И он не мог забыть того, что случилось, не мог забыть, что впервые был настолько не один. В его тело ворвались, и каждая вспышка боли давала понять где и как прикоснулись, где и что произошло. Словно через эту боль его тело буквально закричало о себе, о том, что оно есть, что тьма… только внутри разума Синчэня, а вовсе не в его глазах. Сяо Синчэнь пошел в свою комнату, посидел на своей кровати, а после, повинуясь какому-то порву, снова вышел. Ему захотелось хлеба… хлеба с каким-то вареньем или джемом — то, что ел тогда этот человек. Хотелось через выбранную им сладость прикоснуться к нему, словно пытаясь заменить его присутствие. Сяо Синчэнь вышел. И замер. Кончиков его пальцев коснулась крошечная волна холода, Откуда она в такой натопленной квартире? Сяо Синчэнь задержал дыхание. Его слух навострился настолько, что он слышал собственное сердцебиение. Он не знал… не понимал. Балконная дверь была закрыта, шторы плотно запахнуты. Но там, в едва заметной щели между ними, на него, впившись немигающими глазами, смотрело что-то, что можно было бы принять за тьму… но в его тьме эта тьма совершенно необъяснимым образом превращалась… не в свет, нет — в жаркую ветреную волну чего-то, что подхватывает семена цветов и гонит их над бескрайними полями, сея между небом и землей в водовороте быстрых завихрений, таких, которые может создать только ветер. Сяо Синчэнь замер и не шевелился. Но тоже «смотрел». Даже в такой темноте его глаза всё равно отражались светлым пятном, «его» же глаза чернели и сверкали как затаенные во мраке космоса звезды. Шторы шевельнулись, и он вышел, стремительно пойдя вперед. Синчэнь даже не вздрогнул. Он, наоборот, раскрылся еще больше, даже губы его приоткрылись, точно семечко изогнулось в ожидании «прилива» ветреной волны. А потом, когда к нему коснулись горячие, до безумия горячие пальцы, когда руки обхватили его и потянули на себя… к нему прижались соленые, мокрые от соленой воды губы, которая без сомнений стекала по таким же мокрым щекам из… плачущих, долго и больно плачущих глаз. Вихрь поцелуя увенчался болезненным столкновением зубов, а грубое объятие дрожащих рук послало волну легкой боли в пояснице и ребрах. Сяо Синчэнь даже не знал, куда деть свои руки. Он ослабел и полностью отдался этому… сну? Это ведь сон, да? А когда его, всё еще грубо, хотя уж скорее просто сильно держа, чтобы не упал или не уронить, подвели к дивану, они не упали на него только по той причине, что ноги «чужака» подкосились, из-за чего они оба упали на пол, на шерстяной ковер. Пальцы с длинными ногтями вцепились в одежду, губы продолжали целовать, и Синчэнь снова начал задыхаться, то есть… дышать. И плаксивый стон вырвался из него, когда обнажилась его грудная клетка, прошедший между стиснутых зубов выдох сотряс его тело, когда, сдернув верхнюю часть одежды, к нему прижались обнажённой кожей. Жарко… и так тяжело, он слишком сильно навалился, сдергивая его штаны так, словно спешил «побыстрее», но на деле… трусился так сильно и так сильно боялся, что почти умирал в этом. Но его член стоял, Сяо Синчэнь чувствовал его своим бедром, чувствовал… и свой тут же начал затвердевать. Под коленями обхватили, его ноги задрали. Он не знал, как красиво нависшее над ним тело, какие у него красивые линии и формы, даром что тело было худое, с первого взгляда сразу бы стало очевидно, что просто недокормленное. А когда хаотичный поцелуй обжег ему шею, боль в нижней части тела пронзила такая, что слезы сами брызнули из глаз и крик вырвался из зсудомленного горла. Однако Сяо Синчэнь не стал звать на помощь. Он высвободил руки и обнял широкие плечи, пальцы коснулись кожи спины. И он сам вжался в него так крепко, что слезливые стоны и сжатые до побеления пальцы всё равно кричали не о боли. Там, на ковре, сплетенные в хаосе трясущегося возбуждения двое мужчин слились в одно тело, слились в одной точке, слились плотью… и не отпустили. Сюэ Ян, а это был он, дрожа и трясясь двигался, плача каким-то мальчишескими слезами не то боли, не то страха, но отнюдь не возбуждения или счастья. Он плакал, толкаясь вперед, и прижимался так, как если бы хотел, чтобы его… спрятали, согрели… защитили. И Сяо Синчэнь это чувствовал. Он и сам задыхался, но отпустить попросту не мог. И, сорвано выстанывая от охватившей его боли, откинул голову, будучи вжатым в ковер, и постарался сильнее раздвинуть ноги. А когда боль стала невыносимой, руки его разомкнулись и упали по обе стороны его тела, но даже тогда толчки не остановились. Остановились они тогда, не когда Сюэ Ян кончил, потому что он и не кончил, а когда слезы так оглушили его, что он обнял потерявшего сознание Сяо Синчэня еще крепче и, прижавшись к нему, плакал так громко и сильно, точно сотни прожитых в одиночестве жизней навалились на него рухнувшими небесами, а он, закрыв собой единственное, что имело смысл, умирал под этим грузом, пока другой, которого он прикрыл от удара, умирал вместе с ним. Нет. Был убит до того, как он его прикрыл.

***

Иногда боль достигала такой силы, что невозможность кричать убивала сильнее, чем само осознание смерти. Словно грудь придавил ужасный валун, и лишь тонкая струйка зажатого в легких крика текла из горла, просачиваясь в пространство словно упавшая в воду капля чернил. Боль… становилась невыносимой, и оттого невыносимей становилась жизнь. Женщина из сна шла за монахом, ступая босыми ногами по мертвому асфальту, и расстояние между ними не казалось ей адом, а куда больше походило на… рай. Какая разница, что ей к нему не прикоснуться, если она может идти за ним, если перед глазами он был ориентиром, который не исчезал из горизонта её жизни. К чему тогда бояться смерти, если то был лишь путь через океан жизни, один из многих, многих, многих-многих. Дружба не заканчивается, любовь не исчезает. И женщина будет идти за монахом снова и снова, даже когда монах примет другой облик… как и женщина. Это могли быть и друзья, и враги, и возлюбленные, но в глазах богов, какое бы тело ни надели эти двое, они навсегда останутся женщиной и монахом. Он чувствовал себя ею. Такой… беспомощной, униженной, разбитой. Женщиной, которая по праву рождения обладала большой силой, но применив её не так, эта же сила и губила. Женщина была тем существом, которая, чувствуя предательство, была способна уничтожить не только обидчика, но и саму себя. Опасное, опасное это было существо, эта женщина, опасной силой обладала. И особенно если любила… а её — нет. Сюэ Ян открыл глаза. Он не понял, спал ли или лишь ненадолго отключился, или так погрузился в свои мысли, что они стерли внешнее пространство из осязания его разумом. Но разум быстро нашел все части его тела, собрав их по кусочкам и точно определив, что всё на месте и всё в порядке. Он сидел, обнаженный, с прижатой к стене спиной. Сердце в груди забилось чаще. Сюэ Яну хотелось вновь упасть в беспамятство, вновь вернуться на ту дорогу… где он, кажется, будучи намного реальней собой, нежели сейчас, шел… за монахом. Как важно было женщине служить, как важно было за кем-то идти! Наполненная любовью она жаждала её отдать, влить во что-то… в кого-то. Вдохновляющая, она искала мужчину, который ею вдохновлялся бы, которого можно было вдохновлять, подталкивать, утешать. Или просто идти, служить его гению, прекрасно понимая, что без любви мужчина жить не может, а потому он всегда будет мальчиком, ищущим этой любви… и только женщина сможет её дать. А если это вдруг будет мужчина, то это только и будет значит, что этот мужчина обращается к женской энергии внутри себя, чтобы удержать другого мужчину. Нежность, мягкость, ласка… это качества далеко не мужские, только ребенок-мальчик может быть таким, пока ребенок. Мужчина должен быть мужчиной, потому что в попытке быть женщиной он попросту свою природу отвергает, пытаясь реализоваться через другую, женскую. Как бы там ни было, но в обоих было по противоположному началу, к которому обращались тогда, когда не было сил или воли утвердить в жизни свое главное начало, на которое указывал пол… А потому мысль, не от потребности ли в любви он ввязался в такие отношения, пришла в голову Сюэ Яну на тот краткий миг, когда он обнаружил себя обнаженным и поймал себя на мысли, как сильно бы ему хотелось, чтобы его приласкало мягкое и пышногрудое женское тело, при этом он не видел это тело как девушку, а мысленно подступал к чему-то материнскому. Да, он был из тех детей, кому не дали любви… но повзрослев и став мужчиной он и не искал этой любви в женщинах. Почему? Он и сам не знал. Не было интимной тяги, и вовсе не из-за горькой обиды на отсутствие любви в нежном возрасте. Это скорее походило на рану, жгучую и глубокую, которая спустя столько лет всё равно была открытой и болела, то рубцуясь, то вновь открываясь. Но он уже так привык к холоду, к бедности, отсутствию достатка, причем в душе тоже. К голоду, к обиде, к злости на мир и людей, к страху, к вечной опасности, к еще большему страху попасться как живой товар. Он очень, очень этого боялся, потому что чувствовал, что эта бездна утопит в нем не только человеческое, но и личность. Пусть в бедности, пусть в выживании, но он еще сохранял личность. А если его поймают и бросят идти по рукам… то чем он тогда станет? Они накачают его наркотиками и возможно он даже не поймет, когда его затрахают до смерти, не поймет, что умирает и что умрет. А потом его тело пустят на органы, а остатки либо утилизируют, либо сбросят в общую безымянную могилу. Сюэ Ян сильно зажмурил глаза. Страх сковал его всего так, что становилось по-настоящему жутко. Он вцепился пальцами в предплечья, его начало трусить. Чувство скользящего по телу воздуха, чувство обнаженности души и тела пугали своей открытой беззащитностью. Почему… почему он один, где… где же, где? И тут вдруг он вспомнил. И оглянулся. Человек, к которому он пришел, всё еще лежал на ковре и, кажется, не двигался. Сюэ Ян смотрел на него широко распахнутыми черными глазами, а потом, так и не моргая, с приоткрытыми губами начал подползать к нему, обнаженному, обнаженным собой. Казалось, это душа тащит его тело за собой, нежели тело подтаскивает свою душу к нему. Коснувшись его ног, Сюэ Ян прислушался. Сяо Синчэнь лежал и только грудь его поднималась немного выше, чем у спящего человека. Потому что он не спал. Он тихо плакал и делал это так, что даже Сюэ Ян не услышал. Сюэ Ян не почувствовал от осознания этих слёз ни раскаяния, ни чувства страха. Для него этот человек был… просто другим человеком в этой темноте, живым и таким же, как и он, то есть мужчиной, то есть тем же, что и он. — Мне больно… — прошептал Сяо Синчэнь. — Мне так больно… Это было похоже на сдержанную жалобу, но не на стенания, обвинение или упрек. Просто… как передать свои чувства, а вовсе не убить словом. Сюэ Ян услышал этот стон, и вместо того, чтобы всё внутри замерло от боли, он с некоторой зачарованностью вдруг сказал: — Я всё сделаю… И прошептал это еще два раза, полностью подползая к нему… вернее между его ног. Он никогда не думал, что в своей жизни дойдет до такого, но сейчас в голову совсем не приходили мысли, которыми он был бы ошарашен тем, что делает. Потому что если бы он делал это под принуждением или просто ради того, чтобы сделать, как в случае с бесполезным сексом ради секса, то тогда сердце бы ему болело. Но это была не та ситуация и будто бы совсем не тот человек. Другие люди были просто другими людьми, а этот человек… был чем-то иным. Словно бы… тем, кому хотелось отдать, перелить, излить накопленное, а еще… утешиться, утешить… спрятаться. И потому, оказавшись между его ног, раздвинув их, натолкнувшись на сдержанный всхлип, Сюэ Ян прижался к его паху и накрыл губами мягкий и совершенно безвольный член. Сяо Синчэнь застонал, однако его стон четко давал понять — от боли. Сюэ Ян взял его тогда без подготовки, просто ворвался, а Синчэнь принял. И не оттолкнул бы. Для него… это тоже было не просто так, хотя саму причину составить было сложно. Но так ли действию нужна причина? Причина нужна тому, кто в ней нуждается, а тому, кому просто некуда податься, причина не нужна. Ему нужно… «быть», просто «быть», в чем угодно. Люди обращаются к боли, потому что столкнувшись с её силой вдруг обнаруживают, что она заставляет исчезнуть всё… кроме самой себя, и только она и остается, а всё остальное… исчезает. И люди, в чьей груди зияет рана которую не заглушить волей, находят выход в том, что, чем губить себя в этой пытке, лучше пусть боль вытеснит всё. Так поступил и Сяо Синчэнь. Страхи, одиночество и боль от невозможности быть любимым или любить, губила его и еще при жизни, сделала его призраком себя самого, того себя, который исчез вместе с глазами. Имея лишь одного друга, единственного, Сяо Синчэнь понимал, что не утопит свое горе в их мирном общении и пересечением разговоров. Он хотел… тепла, обнаженного тепла, хотел прижаться к кому-то, чтобы наконец-то отчаянно разрыдаться, быть может даже кричать… Близость с другим мужчиной принесла ему неимоверную боль, но плакал и кричал он не от физической боли — он радо приветствовал её, ведь она выпустила те слезы, которые он не мог лить в одиночестве. Он принял в себя не мужчину… он слился с другим человеком как другой человек, слился с теплом, с живой кожей, с горячим дыханием, с сорванным рычащим голосом. И ошалел от смеси боли, восторга, слез и других чувств, описать которые был не в силах. Сюэ Ян вторгался в его тело и это было очень больно… но Синчэнь не смыкал ног, он не чувствовал удовольствия, но был в каком-то бессознательном глубоком восторге от того, что другой человек был прижат к его телу, что он мог трогать его, чувствовать тепло его кожи, его запах. Да, он чувствовал запах пота, вкус соли, слушал голос, гул сердца, ощущал давление рук и других бедер… Место слияния болело очень сильно, и даже ласка на члене не могла унять эту боль. Сюэ Ян старался, интуитивно делая то, что принесло бы удовольствие, поскольку был другим мужчиной и понимал, что да как, но эффекта не происходило: член был вялым, а тело этого человека дрожало, покрытое холодным потом. Потому что внизу очень сильно болело, никакая ласка эту боль не перекроет. Почему же он не чувствовал раскаяния, отчаяния, боли? Но он так же не чувствовал и темных чувств, ни возбуждения, ни восторга. На самом деле все эмоции были словно отключены, осталось лишь осознание тела, присутствие другого человека и того, что они оба замкнуты в одном пространстве, а пространство спрятано тьмой. Сюэ Ян выпустил член изо рта и начал подниматься поцелуями вверх, минуя пах, живот, торчащие ребра, грудь… а когда добрался до шеи, то плотно прижался своим телом к другому, накрыв его, но уже не вторгаясь. И снова ощущение, словно ты тень, которая повторила очертания тела. Сяо Синчэнь повернул голову, его глаза были закрыты и слезы всё еще текли. Он редко всхлипывал, чувствуя болезненную пульсацию в растянутом и поврежденном месте. Это был тот вид боли, который не оставлял в покое, который постоянно вторгался во внимание и мешал думать о чем-то другом. Но тут его губ коснулись другие, и Сяо Синчэнь, словно бы падая куда-то, полностью отдался чужим движениям. Целуя его, Сюэ Ян терся об эго пах своим, давая ощутить свое присутствие и жар своего тела. Теперь Сяо Синчэнь сомкнул ноги, хотя и не прослеживал мыслями того, что делает. Они целовались, лежа обнажёнными на ковре, и плоть Сюэ Яна, возбужденная этим трением, тем не менее не предпринимала попыток вторгнуться в чужое тело. Он терся своим возбуждённым членом гораздо меньше, нежели передавал трение своими бедрами, животом или грудью. Их соски попадали друг на друга, и это вызывало тягучие ощущение, слово нить натягивали мурашки, и покалывание в некоторых частях тела. Хотелось… чего-то, и вот уже руки Синчэня сомкнулись на худых лопатках, на такой сильной, хоть и худой, спине. Сюэ Ян тоже просунул под него реки своих рук, чтобы касаться спины, и оттого они вжались друг в друга еще крепче. Держа его, вжимаясь в него и нависая над ним, Сюэ Ян ускорялся всё больше, он почти приподнимал Синчэня в своих движениях «вперед-назад», словно и правда брал его… и всё еще его бедра куда больше терлись и вбивались, нежели его пах… Но Синчэню это нравилось. Ему нравилось ощущать густые волосы в паху Сюэ Яна, нравилось ощущать напряжение его плоти, нравился запах его пота, который снова обвил его своим душным жаром, Потому что в этом всем… была жизнь, было чуть ли не какое-то цветение, спешность взять и отдать, получить и забрать. Хотелось… выпить его, хотелось проникнуть, раствориться и снова собраться, пройти через него и снова, снова… — Хах… — Сюэ Ян выдохнул ему в губы и жар его тела стал просто обжигающим. — Больно? Сяо Синчэнь не ответил. Он был слишком занят тем, чтобы падать, ему нравилось это падение, словно это воздух поднимался, а он в нем висел, обдуваемый им как горячим ветром степей. И так хотелось… чтобы это не прекращалось, чтобы весь мир исчез, а осталась только эта степь… Женщина шла за монахом, но пространство менялось. С них ли всё началось? Вот уже идут двое мужчин, один преследует другого. Вот двое друзей, а вот — двое врагов. Крики, смех, перерезанное горло, всаженный в грудь меч… и снова монах и женщина делят дорогу, молча, в полном молчании. Не имело значения как они проживали свои жизни: когда они снова возвращались на эту дорогу, то места для обиды или любви не оставалось. Они просто… шли, постоянно ища тот путь жизни, который не вернул бы их сюда, в это долгое скитание без ничего, в практически слепом бредении вперед, хотя на деле — на месте. Он был её фонарем, а она была его последователем. Вроде и не одиноки… но до ужаса разлученные. Спят под одним небом, идут под одним небом, дышат одним небом… но пространство между ними — то вовсе не зазря прожитые жизни, обида или ненависть. Это — слепота, утрата знаний, понимание высшего. Он идет, чтобы вести, а она следует, чтобы идти. Потому что без неё у него не было бы сил, чтобы вести, а без него у неё не было бы побуждения вообще идти. И они шли, ища и ища, проживая и проживая, возвращаясь и возвращаясь. Босая, длинноволосая, гордая и униженная одновременно, и аскетичный, самоотверженный и бессильный одновременно. Они шли, и каждый был причиной для движения другого. Он вел, она шла. Она следовала, чтобы он мог вести…