Пустой дом (The Road)

Слёзы текли не переставая. Он рыдал так, словно его резали на куски, хотя криков в его слезах не было, только срывающиеся рыки, когда горло выпускает из себя воздух так, словно призраки покидают горные щели, выдуваемые оттуда холодными ветрами мглистых гор. Но то были не слезы Сяо Синчэня — плакал Сюэ Ян. Стал плакать, когда кончил ему на живот, и тут вдруг словно что-то прорвалось в нем: как боль от вторжения словно пробила нарыв в душе Синчэня, высвободив оттуда всё, что так трагически давило, так и Сюэ Ян, оказавшись в яме безграничного тепла и душного жара, вдруг сломался и полностью утратил связь с настоящим, с присутствующим. И, затрясшись, стал рыдать так, что его грудные низкие стоны дрожью проносились под кожей Сяо Синчэня, который очнулся от этих рыданий. Они пересилили его собственную боль. Прижавшись к нему с, на удивление, широко распахнутыми глазами, Сюэ Ян плакал и был близок к тому, чтобы кричать. Все страхи, вся боль, вся ничтожность себя и бытия рвалась из ран в его душе и на сердце, чтобы выплеснуться единственно возможными способами — через боль и крики, через полные страха и мольбы о чем-то стоны, через дрожь и трепет резко обессилевшего тела. Сяо Синчэнь прижал его к себе не чувствуя и капли страха, прижал это живое и дрожащее, теплое и влажное, трясущееся до самых поджилок. Сюэ Ян не мог успокоиться. Его глаза были широко распахнуты, но он совершенно ничего не видел. Оно… лилось из него и лилось, он был словно открытыми вратами, через которые оно вылетало. Ничего не понимал, ничего не ощущал, ни о чем не думал, ибо не мог… и не захотел бы. Утратил себя, стал беззащитней, чем когда-либо… потому что подсознанием доверял тому, что было рядом с ним, ибо как иначе так себя отпустить? Дыша тяжело и загнанно, Сюэ Ян трясся со срывающимся голосом, и длилось это долгих пять минут, если не больше, пока наконец сердце его, очевидно, истощившись, не стало болеть, отчего тело начало замирать, пытаясь спасти себя от разрушения. И Сюэ Ян замирал, слезы и стоны постепенно отпускали его, затихали, а вместе с ними затихал и он. Так и не сомкнув глаз, он лег лицом на чужую грудь, так и не моргая смотрел в пространство, так и не опустив век полностью замер, и лишь дыхание его, да стук сердца, четко прослеживались другой кожей. Он стал лежать неподвижно, словно тихо умер, и глаза его прожигали пространство даже тогда, когда он… уснул. Хотя, точнее уж будет сказать отключился, не уследив, как это случилось. Сяо Синчэнь понял, что он спит, по успокоившемуся дыханию, ведь спящего человека всегда выдаст только дыхание, но уж никак не лицо, выражение которого можно подделать. И он не предпринял попытку скинуть его с себя, не шевелился, а тоже лежал и дышал, чувствуя, как эта тяжесть, которая его придавила, была для него не бременем, а почти что благословением, желанным и необходимым; тяжесть, которую он с удовольствием нес бы всю жизнь, не ожидая ничего взамен, даже не прося об ослаблении. Потому что… он был бы уже не один. «Этот человек, похоже, несчастен даже сильнее, чем я, — подумал Сяо Синчэнь, лежа в непривычно для себя уютной тишине. Раньше тишина была словно склепом, в котором он был мертвым при жизни, а теперь… стала пространством, в котором он был не один. И этого ему доставало куда больше, чем когда приходил Цзычэнь. Потому что… с Цзычэнем они не соприкасались, они ведь были друзьями. А этот человек… был чужим ему настолько, что прижаться вот так друг к другу не требовало ни причины, ни страха перед последствиями. — Стоит ли мне…» Подумал он, но так и не закончил мысль. Он не чувствовал, что время для разговоров пришло, потому что раны… всё еще остались. Как и темнота. Но теперь она была просякнута теплом, радовала запахами и звуками. Теплое тяжелое тело, прижатое к нему, было наполнено такой же горечью одиночества и страхов, что и у него самого. А значит… он словно сам себя обнял, согрел, познал. Да, он познал тело другого человека, и этот другой человек им овладел. И он совершенно не знает его, он принял совершенно незнакомое и неизвестное. И неизведанное. Но имело ли это значение? Нет, нисколько. Не имело значение кто это, какое имя он носит, сколько ему лет. Имело значение лишь то, что он человек и что внутри у него тоже раны, и что он тоже одинок. А может и не одинок, вдруг подумалось Синчэню. Может у него есть дом, семья, друзья… своя жизнь. Но так ли она хороша, эта его жизнь, раз не столько привела его сюда, сколько такие ужасные раны раскрыла, высвободив крики и слезы. Как бы ни жил этот человек, а в душе у него такие потрясения, что больно от одной мысли об этом. Так какое было дело, кто этот человек? Главнее… что он просто есть, всё остальное не имело смысла, во всяком случае не для тех чувств, которые испытывал Сяо Синчэнь. Для него, замкнутого в темнице вечной ночи, было важнее прижимать его к себе, нежели знать, кто он, да и какая разница, кто он, если здесь он всё равно тот, кем не может быть там, в своей жизни. Там… он наверняка прячется и скрывается, стережётся, боится. А здесь… он может, может… «Еще, — подумал Синчэнь, — приходи еще. Не имеет значения кто ты и что сделал, даже если ты последний подонок или даже зло во плоти. Приходи… чтобы поплакать, приходи, чтобы спрятаться в моих объятиях. Потому что мне тоже жутко хочется плакать и тоже… жажду в чьих-то объятиях потеряться». Сюэ Ян спал и не видел снов. Его окружила тихая, теплая и уютная темнота, в которой не было звуков и обликов, не было чертежей его страхов и теней его кошмаров. Она была теплой, эта темнота, теплой и приглашающей. А потом она уснула вместе с ним, эта темнота, и на одну короткую ночь мир внутри двух мужчин сжался до одного, полного теплоты ласки шара, в котором мирно почивали их души, не видя ни бесцветные, ни цветные сны…

***

В пустоте между мирами время, сон и сознание ощущаются иначе. Всё всегда начинается с пустоты, а потом, словно присоединяясь ниточками, вспыхивает что-то такое, что дает тебе некоторые понятия, позволяющие составить хоть что-то, кроме этой постепенно устрашающей пустоты. Например, собственное имя. От имени идет личность, от личности — цель. «Я умираю в тишине этой темноты…» Глаза открыть невозможно. Вернее, их-то можно открыть, а вот увидеть… и тогда уже не имеет значения, есть у тебя имя, личность или цели, потому что… нет того, кто бы их отражал, а значит и… тебя. А если нет отражения… то как понять, есть ли ты сам, не выдумка ли ты собственного разума, собственного… безумия. Я уже давно сошел с ума и просто не понял этого. Но пойму… если кто-то мне скажет. Но никто не говорит. Сяо Синчэнь открыл глаза. Как обычно, за этим не последовало ничего, кроме минутной задержки в понимании того, спишь ли ты или уже бодрствуешь. Когда, что открывая, что закрывая глаза, видишь лишь тьму, граница между сном и явью становиться всё тоньше, и он часто ловил себя на мысли, что уже не понимает, бодрствует он или видит сны. Хотя нет, одно четкое отличие были: его сны были… цветными, образными… очерченными. А явь… была тем уровнем ада, который можно было бы назвать Малевич. Он обнаружил себя там, где его и оставили, вернее, куда уложили — на ковре. Накрыт был, но не одеялом, а халатом. Сяо Синчэнь подумал и понял, что единственное одеяло в доме было в его комнате, и, похоже, его незнакомый гость то ли не решился туда зайти, то ли ушел так же просто, как и пришел, без того, чтобы что-то делать в доме. Так оно, собственно, и было, и Сюэ Ян ушел через балкон еще до рассвета. Когда он проснулся, вернее, словно бы пришел к памяти, то нашел себя лежащим на Сяо Синчэне, который спал, немного нахмурив брови. Должно быть, боль пробивалась даже через сон. Сюэ Ян приподнялся, посмотрел на него сонными, очень сонными глазами и тихо скатился с него, нашаривая в темноте свою одежду, после чего вяло натягивал её на себя и уже имел намерение идти к балкону, когда вдруг, так же слепо нащупав ногой халат, накинул его на тело спящего, и только после этого ушел. Но одежду он всё же нашел не всю, и Сяо Синчэнь обнаружил на своем полу чужое нижнее белье. Взял его, потрогал, поднес немного к лицу. Пахло пользованной вещью, как и полагается. Всё еще ощущая сильную, вновь пульсирующую боль, Сяо Синчэнь, с плеча которого сполз халат, даже не встал, а практически пополз в сторону ванной. Вызывать скорую он и не думал, но с этой болью нужно было что-то делать. Он очень тяжело дополз к необходимой комнате, перекинул руки через бортик ванны, взял насадку для душа, включил теплую воду. Мыл он практически одно место, снова плача от боли, когда пытался ощупать себя на присутствие тех проблем, которые могли вызвать серьезные последствия. Его радовало, что крови не шло, но всё равно нужно было что-то делать. О том, чтобы сразу сходить в туалет, не было и речи, он просто не выдержал бы, а потому, помывшись и вытершись насухо, он обследовал все три полки шкафчика с аптечкой, где было… ну вот прямо всё. Найдя средство, которое использовалось дантистами для заморозки полости рта, он, разумно рассудив, что эпителий во рту и в прямой кишке не должен так уж сильно разниться, нанес его, постепенно проталкивая палец внутрь, отмечая, что становиться действительно легче. Ему нужно было сходить в туалет, просто необходимо было, если он хотел сам справиться с предотвращением последствий, а для этого нужно было справить большую нужду, сделать обеззараживающую клизму и, сидя несколько дней на воде, чтобы в этот же туалет не ходить, лечить те разрывы, которые имелись внутри. Возможно, не чувствуй он так остро позыв, что действительно нужно справить нужду сейчас, так как давило, он бы с этой же минуты попросту не ел бы, но… было «но». Поэтому Синчэнь и решился на заморозку, после чего, не без сжатых зубов проделав все процедуры, буквально залил внутрь смесь из подогретых мазей, затолкал внутрь несколько облепихово-хвойных свеч и, изможденный, аккуратно вполз под одеяло кровати, где-то внутри себя молясь, чтобы всё прошло так, как он рассчитывал…

***

Это место было бы похоже на подвал, если бы не прямоугольные окна, в которые светило солнце. Потолки оказались довольно высокими, хотя само пространство было узким и уставленным трёхэтажными койками, больше похожими на те, которыми пользовались матросы на корабле. Храп и стоячий воздух душили с одинаковой силой, но людям, спавшим в этой душной конуре, кажется, не было до этого дела. Они лежали, изредка переворачиваясь, сопя или хропя, но в комнате совсем не было бодрствующих. Свет за окном становился всё ярче, но даже это не будило спящих. Они сжались на своих узких койках без подушек и одеял, и, кажется, прилагали все усилия, дабы не просыпаться подольше. В конце концов, здесь было тепло, а это уже весило немало. Лучше спать голодным, но в тепле, чем сытым, но в холоде. Спустя какое-то время в конуре появился кто-то, кто бросил на одну из стен подвижную тень. Скрываясь, он шел мерно и тихо, точно боялся разбудить, и, возможно, так оно и было, но, кажется, причина была другой. Этот кто-то, по кому уже можно было сказать, что он сильно отличался от контингента спящих, держал одно конкретное направление, и когда дошел до центра трёхэтажных коек и присел на пальцы рядом с самой нижней и самой глубокой, потому что та очень плотно подступала к стенке, тот, кто спал в самой её глубине, не ощутил, как внутрь к нему, точно в берлогу со спящим зверем, протянулась рука. Да, не ощутил… Но немедленно её схватил, когда кончикам пальцев оставалось преодолеть лишь миллиметры, чтобы коснуться. Он потянул руку на себя, из-за чего с легким вскриком кто-то ввалился к нему внутрь. Лезвие ножа мгновенно прорезало воздух, спеша своим концом к телу незнакомца. — Это я… — ошарашенно смотря, в душной тишине прозвучал мужской голос. — Ты что, Сюэ Ян… это же я, просто я. Сюэ Ян, а это был он, расфокусировано смотрел. Его грудная клетка двигалась быстро, дыхание спешило вслед за колотящимся сердцем. Когда же пелена с глаз спала, и он всё еще крепко и даже больно держа убедился, что лицо это ему всё же знакомо, то только тогда отпустил, смотря неприязно, грубо и даже с ненавистью. — Я не поверил сперва, — видя, что его не буду бить, парень улыбнулся. — Думал, померещилось, но… это всё же ты. — Замолчи, — Сюэ Ян откинулся на неудобную поверхность и прикрыл запястьем глаза. — Молчи… Веки опустились, и он, стараясь выровнять дыхание, постепенно приходил в себя. То, чего ему не хотелось, шумным ульем закипало у него в голове, а именно… воспоминания. То, что было, и то, что привело его, блуждающего по мертвым улицам, сюда. Он помнил, вернее, всё как во сне было, как он съезжал по трубе, как добирался, минуя балконы, до асфальта, как шел, очумелый какой-то, с единственным желанием уйти куда-то подальше и… окопаться, потеряться, чтобы его не нашли, чтобы даже он сам не мог себя найти. Ноги сами привели его в эту ночлежку, где за самую драную, даже испачканную в дерьме купюру можно было снять койку на несколько часов, чаще на ночь. Эта конура была местом ночлежки для тех, кто вообще не имел дома, даже дранной картонной подстилки не имел, даже коробки из-под телевизора. Это место было узким, воняло влагой и плесенью, но зато было теплым. А всё из-за труб, по которым тек кипяток и которые не демонтировали. В итоге система подачи менялась, а трубы оставались на месте, вот и было тепло. Это место было золотым дворцом для тех, кто не спешил умирать в холодные ночи зимы или осени. Сюда-то и пришел Сюэ Ян. Это было самое идеальное место для того, чтобы спрятаться, в этот вонючий клоповник не залетит ни одна мафиозная шестерка, не говоря уже о «торговцах», даже наркоманы сюда не ходили, потому что те, кто часто здесь бывал, хоть и нищенствовали, но имели какой-то иммунитет на наркотики и словно врожденное отвращение к ним, и считали колящихся рассадником болезней куда больше, чем они сами. Они всё же были чище, просто воняли, а вот колящиеся… здесь только одно слово всё объясняло. Вот так и получилось, что, зная об этом месте, Сюэ Ян сюда и пришел, расплатился со старым, почти беззубым смотрящим, основной задачей которого было просто быть привязанным к этому месту, и улегся на самую низкую и глубокую койку, чтобы, подтянувшись к самой стенке, буквально умереть сознанием и погрузиться в такую глубину без снов, в которой можно было даже потерять душу. — Ты что здесь забыл? — Я? — паренек поднял брови. — Да так, просто. Сюэ Ян нахмурил брови. — Иди отсюда, — бесцветно сказал он. — Я уже сказал, что миллион раз пожалел, что помог тебе, — и резко повернулся к нему, привстав на локоть. — Не ищи во мне свое спасение, друга или любой другой повод возложить на меня свои надежды. Ты мне никто, я тебе тем более, мне никто не нужен, и я ничего не хочу. Ничего не имею и ничего не жду. Свали от меня, ты раздражаешь своим вниманием. — Не кипятись, — теперь парень, кажется, был готов к такой прямолинейной грубости… или правде. — Я просто… хотел тебе сказать, что бросил это дело. — Бросил что? — Ну… — замялся он. — Ты ведь и так всё знаешь… — Что именно? — спросил Сюэ Ян. — Что имея тупость рассчитывать стать членом какой-то низкосортной когорты мафиозников, их шестерки сделали тебя своей подстилкой? Парень опустил глаза и чуть повернул голову. — Я больше туда не приду, — тихо сказал он. — Замечательно, — язвительно протянул Сюэ Ян. — А как же тогда деньги? Они ведь, как мне казалось, хоть хату тебе оплачивали… — Это я сам! — возмутился он. — Ты знал, что я шарю в цифрах? Я им кое-что высчитывал в их подпольном казино, а теперь вот думаю, может собрать остатки достоинства и попробовать себя в вечерней школе? — он отчего-то улыбнулся. — Среди людей работать всё равно не смогу, опять кто-нибудь… трахнет, но может как-то, как наш айтишник? — А за хату как собрался расплачиваться? — Буду спать с хозяином, — как-то невозмутимо сказал парень. — Он уже давно на меня поглядывает… Сюэ Ян так на него посмотрел, что парень всё понял и без слов. — Неужели к моему совету прислушался? — устало выдохнул Сюэ Ян, и, казалось, на него вдруг навалился такой тяжелый груз, что мигом высосал все силы. — Если и быть подстилкой, то лучше кого-то одного, даже если этот кто-то, исполнитель-мафиозник, например, уступает тебя своим друзьям. Но это всё равно лучше, чем ходить по рукам вонючих шестерок, в конце концов одно волосатое пузо и мелкий хренишка лучше, чем толпа таких же вонючих мужиков. Тупой идиот, твоя жизнь отвратительна. — Я знаю, — на удивление Сюэ Яна, его грубость, которой он рассчитывал отталкивать, не срабатывала, и парень хоть бледнел от неприязни, но всё равно продолжал слушать. И оставался, сидя на коленях у его койки. — Я всё это знаю, можешь не стараться. Но я всё равно хотел поблагодарить тебя, ты спас мне жизнь. — А теперь ты, очевидно вдохновенный моим подвигом, решил её изменить? А с чего вдруг такая разительная перемена? На тебя что, нужно ушат дерма вылить, чтобы ты начал из своей ямы выбираться? Парень молча на него посмотрел. У него были странные глаза, от цвета, до разреза. Что-то инопланетное угадывалось во всем этом, такое, не совсем людское. Словно он не человеком был рожден, а что-то во тьме отрыгнуло его и уползло дальше. — Я больше не буду туда ходить, — снова сказал он. — Но я не знаю, достанет ли мне сил изменить свою жизнь. Не знаю даже, хочу ли. Тебе ведь это знакомо? Сюэ Ян промолчал. Знакомо ли?.. Да, пожалуй, что знакомо, когда моральное истощение доходит до такой точки, когда ты просто принимаешь всё это дерьмо и мысль о перемене даже отвращает. Ты просто… не хочешь чувствовать, а когда лишаешься чувств, то и дерьмо сносишь легче. Все что угодно… лишь бы не чувствовать. И тогда можно продолжать жить как зверь, под пятой трех основных инстинктов: чувство голода, движения и жажды наживы. — Сюэ Ян, — пальцы парня коснулись края койки. — Пойдем домой? — Какого хрена? — нахмурился Сюэ Ян. — Убери этот дорамный тон, противно. И вообще, отвали от меня, сгинь. — Я не обижаюсь, — снова эта улыбка, тяжкая какая-то, почти вымученная, но… грубость к сердцу так и не дошла. — Я всё понимаю… и не навязываюсь. Просто… у меня совсем никого нет, и если бы хоть время от времени я мог бы… ну, можешь при этом материть меня, как хочешь. Но… — он поджал губы, — чуть-чуть хоть, хотя бы… говори со мной. Давай выпьем сока или теплой воды, просто пару минут постой рядом со мной. Лицо Сюэ Яна стало бесстрастным. — Хочешь как ориентир держать меня в своей голове, чтобы двигаться дальше? — эта формула выживания была ему хорошо знакома. — Дурак. Ты слабый, и то, что всё еще жив, это лишь заслуга тех, кто тебя трахал, раз уж там крутились деньги. Тебе, — он отвел взгляд, — нужен кто-то, кто обеспечил бы самые основные людские нужды. Будь подле кого-то, кто просто трахал бы тебя, но не дал бы умереть с голоду или холоду, поселил бы где-то. Найди мужчину, который стал бы твоим любовником, подставляйся ему, принимай его… а когда он будет уходить, то используй это время на то, чтобы помыться, поесть, и, оказавшись в тишине, думать. Просто думать, ища себя среди этого ада. Выживай, пока что выживай… а потом, быть может, когда больно больше не будет и в голове станет чище, возможно ты найдешь способ жить… или себя. Выразив эту тираду, Сюэ Ян, сам того не поняв, удивился тому как легко всё это слетело с его губ. Он ведь и сам был таким же, разве что по руках еще не ходил. У него тоже… ничего не было, он выживал и каждый новый день был страхом перед следующим. Что поесть, где достать денег, как не попасться… как не умереть, не дать сделать себе больно, как… — Я хочу жить, — смотря вверх, лёжа на своей неудобной койке, вдруг сказал Сюэ Ян. Он не моргал. — Я, черт возьми, хочу жить… но вот как? И где… я просто жить хочу, хочу покоя, но не умерщвляя сердце. Меня вообще можно… полюбить? Хоть кто-то… мог бы? Он совсем забыл о парнишке, который слушал его, плотно сомкнув губы. Он смотрел на него и смотрел, храп и тяжелый воздух прошивали собой не только пространство, но и, казалось, само тело, соединяя его с собой. Сюэ Ян лежал, смотря вверх, а паренек сидел рядом. Его ноги затекли, но в этот момент всё, чего он желал, было сидеть вот так самую вечность, забыть в этом моменте всего себя и жить им, потеряться им, всего себя утратить и стать этим бесконечным и самым живым в его жизни моментом, который не был наполнен… болью. Болью и душащей пустотой растерзанной погубленной души.