Пустой дом (The Road)

Они шли, молча пересекая оживленную часть города. Их путь лежал обратно домой, и Сюэ Ян почему-то повел их через самые оживленные улицы, в самый рой невежества и беспечности, где туда-сюда сновали счастливейшие из смертных, вся суть жизни которых сводилась к работе, дому и прогулках. Они не понимали, как они счастливы, они, которые просыпаются в уютном тепле, ходят на работу, где им платят зарплату, имеют деньги, которые могут время от времени употребить на веселье, а не на выживание. Среди этих снующих невежд, эти две мрачно одетые фигуры казались каким-то странным, не вписывающимся в картину исключением. Сюэ Ян был мрачен и имел пугающее выражение глаз, а паренек рядом с ним старался не отставать, и вообще казалось, что он… боится. Он и правда боялся, держался близко и, кажется, жутко хотел взять своего спутника за руку. Эти двое выглядели в толпе так неуместно, словно две черные вороны залетели в рой белых, два черных мрачных пятна на чем-то, что такую тьму не предусматривало. — Они такие… счастливые, — прошептал паренек, почти прижавшись к плечу Сюэ Яна. Тот был мрачен. — И сами того не понимают, чёрные эгоисты, — почти проскрипел он, — жалующиеся на то, как всё у них хреново. — У них? — удивился парень, мысленно обратив взор на их собственные жизни. — «Начальник задолбал, подружки бросили, мужик ушел, дети достали», — тускло перечислял Сюэ Ян, — и не видят, проклятые, что это просто те проблемы, которые они сами себе создали, не видят, какую ценность имеют… — Свободу, — закончил за него парень и опустил глаза, — они имеют свободу. Они не как мы. — Как и нам никогда не стать ими. Взгляд с низов различался с взглядами с верхов. Каждый имеет тот взгляд, который дало ему место рождение. Никто, кто не прошел через бедность, насилие или выживание никогда не поймет, какой свободой обладает. Те, кто родились на дне, с трепетным ужасом смотрели на тех, кто родился выше, и слушали их… жалобы на то, как же они несчастны, как чего-то им не хватает (любви-дружбы-чувств-родители не понимают-мир несправедлив в районе собственной спальни). А чего, чего же им не хватало? У них была свобода! Пусть и не вся, но гораздо большая, чем у тех, кто был на дне, кто сразу был искалечен, у кого вместо детства были руины, а душу превратили в пепелище, кого никто никогда не любил, чьи сердца замерли, омертвев, даже не раскрывшись толком. Наркотики, секс, грабежи, грязь, уродство… словно проклятая ноша, словно кто-то должен был нести на плечах задуманную для мира тьму. А кто-то был под солнцем… почему-то. Почему не… он, почему? Кто так распределяет судьбы? Они тоже могли сейчас идти, блаженные и невежественные в своем блаженстве, и смотреть на два этих черных пятна с презрением и неприязнью. Почему, почему же мир был так безумен? Равенства нет, свобода определялась рождением, а любовь… не может победить. Сюэ Ян обошел еще две точки, отдав «стиральный» порошок, после чего, вместе с парнем, который шел за ним практически на веревочке, они зашли в круглосуточный, взяли себе бесплатного кипятка. Сюэ Ян положил в карман пакетики с сахаром и молоком, после чего они вышли и только за углом влили в кипяток вынесенное из магазина. Парень оказался ловчее и, даже сказать, мастерски свистнул прямо под носом у продавца квадратики шоколада, которые обычно покупали к кофе. Сливки почему-то свернулись в горячей воде, и для химии это было странно, но они выпили всё и так, а шоколад стали жевать уже по пути вниз. Когда же они зашли в квартиру, дверь в айти-мир оказалась… открыта. Её хозяин отсутствовал недолго, но на свою неудачу покинул пределы своего светящегося мерцанием с экранов царства как раз тогда, когда домой пришли соседи. Они столкнулись в коридоре, и Сюэ Ян уставился на него, этого человека, который с бесстрастной и бесцветной ленью предлагал бросить парня умирать. Тот тоже на него посмотрел, видя обращенный к себе черный, почти закипающий взгляд. Сюэ Ян и сам не понимал, почему вдруг так быстро начинает терять контроль. Он и так был в растерянности из-за прошлого вечера и ночи, он всё еще как следует всё это не обдумал… а в душе бушевали такие стихии, которые уже рвали ему голову и грозились вылиться желчью проклятий и матов, которыми страшно хотелось осыпать голову этого ублюдка. Стычка глазами длилась недолго, и когда градус достиг максимума, Сюэ Ян, не сказав ни слова, бросился на мужчину, с размаха влепив ему кулаком прямо в лицо. Паренек почти сразу прижался к стенке, это был почти рефлекс, ведь он уже давно привык к тому, как дерутся между собой мужчины, как они в секунду сходят с ума и тогда их просто невозможно было остановить. Сюэ Ян чувствовал, что у него есть причина этого парня бить, но не понимал, следует ли ему использовать именно её. Он накинулся на него с яростью гнева, обиды и мести, словно бил не человека, а ничтожную тварь, у которой нет ничего человеческого. Его жертва не стала пасовать, и, на удивление быстро сориентировавшись, стала отбиваться. Они сцепились, за звуками ударов пошли звуки крика и рычаний, а после — слова, которыми они били друг друга с не меньшей уничижительностью, чем руки. Сюэ Ян дрался с ним до крови, он сгонял на нем все свои нервы и зло, и чувствовал… облегчение. Он загнал его в тупик, отключил от этого мира несколькими точными ударами в нос и в надбровные дуги, после чего с пыхтением отшатнулся, вышел в ванную и взял оттуда монтировку. — Нет! — подбежав, парень, что всё это время смотрел, расставил руки перед открытой комнатой айтишника. — Там дорогая техника, не надо! — Ушел! — коротко, но грубо рявкнул Сюэ Ян. — Ты не расплатишься, а он отомстит, — продолжал парень. — За драку еще можно спустить, но за технику он позовет тех… «других», которые пользуются его услугами. А они за бесплатно тебя из окна выкинут, им он важнее, а ты нет. Сюэ Ян и правда хотел растрощить его комнату, и он даже не подумал о своем напарнике, которого ужасно бы подставил этим. Снять новое жилье, когда уже было старое и с более-менее проверенными и уживчивыми людьми… ну зачем вот так всё оборачивать? Парень смотрел на него, тяжело и часто дыша. Сюэ Ян бросил монтировку на пол. Та глухо столкнулась с твердой поверхностью. — Спасибо, — облегченно выдохнул он, и непонятно было, за что конкретно из двух возможных дел он его благодарит. Сюэ Ян мрачно посмотрел на него. — Сказал же, — он переступил через бессознательного мужчину, — не липни ко мне, съебись, — и тихо буркнул: — Не хочу тебя видеть… Парень смотрел на него, пока он уходил, и не отнимал взгляда даже тогда, когда Сюэ Ян исчез за своей ширмой. А потом опустил взгляд, наклонив голову, и слабое тепло расползлось в выражении его глаз, тихая улыбка коснулась губ. Он медленно опустился на пол, обняв руками колени и прислонившись виском к дверной раме. В этот момент ему казалось, что вся прошлая жизнь, которую он прожил, просто подводила его к этому моменту…

***

Даже если не примешь меня… я всё равно буду ползти за тобой. Видя твой облик, видя «тебя»… не могу не ползти. Твоя тень падает на землю, простирается на ней даже в глубокой темноте. И изможденный, разбитый, погубленный… я всё равно стану ползти к тебе. Потому что… ни в чем другом больше нет жизни. Мое сердце… стынет, как движение воды сковывает лед. Но и среди льда она течет, хоть полноводной, хоть тоненькой струей. Скользит между камней… в любую щель заходит. Пробивается… потому что в этом — жизнь. И я тоже… тоже стану ползти. Не могу… не ползти. К тебе. Мое сердце… умерло. А видя тебя… оживает. И я ползу, охваченный… чувствами, похожими на радость встречи. Но на самом деле… я совсем не знаю, что будет, когда я доползу. Я просто… стремлюсь к тебе. Бесцельно. Просто чтобы стремиться. Для чего? А зачем для этого причина… какие причины у воды, когда она тем же потоком течет что в горную щель, что в людское горло. Всё едино. Всё… есть «смысл». Без причины. Без надежд. Без страха. И последствия… не перевесят стремление продолжать ползти. Я… …спешу к тебе. Открыв глаза на знакомой дороге, монах обнаружил, что он вновь оказался там, где быть страшно не хотел — на дороге. Сидя в позе для медитации, он, чьи затекшие ноги уже начали «оттаивать», осознал страшное — он снова здесь. В «этом» месте. Он… вернулся. А значит… Очередная попытка ушла в прах. Буквально. Он… умер. Веки сощурились в болезненном выражении. Слезы подступили к глазам. Возврат к дороге безжалостно означал неизбежное: у него… не получилось. Являясь «сном», погруженным в какую-то болезнь души, монах, понимая, что его существование — это сон во сне самой лишь крупицей от этой спящей, глубоко больной души, он, осознав это, пытался достигнуть единственно возможного спасения — пробуждения. А это значило… что себя, как «сон», он должен был… пробудить. Он должен был проснуться, что в буквальном смысле означало «умереть» — проснуться должна была сама душа, очнуться от сна, которым являлся монах. И чтобы сделать это, монах, и без того являясь сном… стал погружаться в матрешку снов, именуемые… жизнью. Там жили сотни и сотни других осколков, не зная, чем они являются, не зная, чем является то, что они принимают за явь. Но то были лишь сны… сны снов из глубин еще более дальних сновидений. Матрешка осколков, и каждый спит… каждый видит сон жизни, в котором пытается разобраться с тем, почему же истинная душа, породившая множества сознаний, застряла в таком ужасном положении. Одно сознание… и воронка тоннеля, в котором осколки должны были разобраться с «что» и «почему». Так поступил и монах, впервые обнаружив себя на дороге в мире, больше схожее на чистилище, пустое и холодное, безжизненное. Потому что именно в такой части сознания пробудилась родившая его образ мысль. И всякий раз, когда он возвращался сюда, это означало лишь одно — там, где он наблюдал сон жизни, при этом во сне этого, разумеется, не понимая, он… умер. А значит… проиграл. Потому что он просыпался монахом, а главная душа всё еще была больна, всё еще… не проснулась. И приходилось снова начинать заново. Снова… и снова. И снова… и снова, снова, снова! Кулаки впечатались в пепелище земли. Последний сон был наиболее мучительным воплощением «мысли». Он… перерезал себе горло, перерезал не во имя благой цели… а как трус, не выдержавший пытки собственного непринятия истинной правды мира. Не принял мир… не сострадал человеку, который был жертвой этого мира. Не проявил милосердия. Выдвинул вперед лишь свои эгоистичные чувства. И всё… потерял. Такие сны рождала определенная мысль души, схожая с пережитым опытом, который… травмировал. Происходил набор знакомых эмоций, которые выстраивали картину мира и судьбы. В том своем сне, будучи тем, кто перерезал себе горло, монах должен был выполнить какую-то задачу, которая задала определенный набор условий. Быть обманутым. Всё потерять. Столкнуться с врагом вновь. Испытать несколько лет тихого счастья. А потом… сделать выбор. Продолжать жалеть себя и страдать от «жестокости» мира или… принять его. «Его»… его, его. Этого… человека. Которым он даже не был убит. Но что олицетворял тот человек? Он был кнутом судьбы, проверкой на вшивость. Одной из ключевых проблем в сознании души, проблемой, которая блокировала возможность перейти на следующий этап. И монах… не справился. Он умер, так и не решив эту задачу, потому и вернулся. Так что же… снова в путь, снова искать место для погружения в новый сон? Пальцы сжались, под ногти забились твердые частицы. — Аааааа! — он вскинул голову и проревел в такое же печальное пепелище небес. Изможденный памятью о стольких «снах», он бесконечно устал от этого путешествия… бесплодного и гиблого. Никуда оно не приводило. Ничто… не решало. В этом месте не было времени, но в какой-то момент, который мог быть взвешен сотней лет, или даже тысячей, он вдруг почувствовал спиной, что… не один. И когда повернулся… то увидел, что действительно не один. В какой-то момент, но совершенно точно позже, чем когда очнулся он сам, на дороге появился… другой человек. Лежащий на ней, неподвижный. В… платье. И волосы раскинуты, точно дохлые скрученные змеи. Глаза монаха стали больше. Он… узнал этих «змей», узнал обветшалое платье. Узнал… «кнут». В глазах мелькнул злой отблеск. Не вставая, он начал ползти к неподвижно лежащей женщине, и когда дополз, то схватился за неё и начал трясти. — Вставай! — его ногти впились ей в плечи. — Ну же, вставай! Ты преследуешь меня так долго, вставай же, вставай! Скажи, что делать, скажи! Зачем ты есть, зачем идешь?! От тебя толку никакого, ты как зашморг мне! И я чувствую, что в тебе причина моих неудач, вставай же! Но она не вставала. Неподвижная, словно бы в глубокой бесчувственности, она лежала среди пепелища и ничто не могло добудиться её словно бы запертой души. Эта женщина… шла за ним годами. В какой-то момент она появилась на этой дороге и просто шла следом. Монах не знал, куда она девалась и что с ней вообще было, когда он погружался в «сон». Но неизменно, когда от него просыпался и снова уходил, она… шла следом. Бывало, не сразу появлялась, а бывало, уже ждала его. И шла, молча и упрямо, покорно и изможденно. Просто следовала, ничего не спрашивая, ничего не говоря. Спала вместе с ним на холодной земле. Стирала в кровь босые стопы. Скрывалась среди руин храмов и куреней под открытым небом, заглядывающем внутрь через дырявые крыши. Пила росу, питаясь ветром. И… молчала. — Скажи мне… — он поднял её, голова несчастной болезненно свесилась вниз, вместе с её спутанными волосами. Казалось, она немного пришла в себя, словно одурманенная тяжелой травмой, поселившей в ней недуг отрицания всего, даже самой себя. И он ни разу не спрашивал себя, больно ли ей самой, что она… переживает, чем внутри самой себя живет? Он не знал её… но именно она первой стала следовать за ним. Глаза женщины открылись. Несильно, но они открылись. Однако взгляд… был стеклянный. Бесчувственный. Отрешенный. Он смотрел на неё со смесью боли и отчаяния. Тяжело дышал. Она была куклой в его руках, словно тело без души. Но где была душа? «Спала»? Всё еще… спала? Тело было пустым, так душа… видела сон жизни? Ладони вжались в щеки. В следующее мгновение его губы прижались к её губам. Ей глаза так и оставались приоткрыты, но ни одна морщинка на её лице не натянулась под движением лицевых мышц. Потому что их, морщин, не было. А он не понимал себя. Целовал с каким-то отчаянием, не то жизнь вдыхал, не то просто искал… себя в этом всем. Вдруг веки её опустились, а губы, напротив — открылись. Что-то… случилось. И теперь они целовались. На дороге. Среди пепелища земного и небесного. Юбка её обветшалого платья походила на упавший занавес, облегающие руки рукава прилегали к коже. Её голова чуть повернулась, меняя угол наклона. Его пальцы всё еще покоились на его лице. Никто не сказал ни слова. Однако мир… замер и сошел вниз, сошел растаявшей дымкой, точно в воду капнули чернил. Для чего? Чтобы они стали водой, ведь стать чем-то можно лишь растворившись в этом «чем-то». Отдать свою форму… всю. И стать… всем.

Мы все неизбежный результат нашего прошлого, которого нельзя изменить. Нас определяет то, через что мы прошли — наш путь. И даже наше будущее предопределено. Ведь мы всегда будем делать именно то, к чему нас вело. Каждый наш шаг, каждый выбор — результат нашего опыта.