Пустой дом (The Road)

И вот я снова целую тебя, на усеянной пылью дороге. Цветы пепла завихряются вокруг нас, и мои пальцы снова на твоих щеках…

Дуньмин, 1861 год Это был старый, безумно старый дом. Он был настолько старым, что даже самые старые люди, которые обитали в умирающей вокруг этого дома деревне, не могли сказать кем и когда он был построен. Внешний вид, вернее то, что от него осталось, говорил о династии Хуан, в свое время правящей в свирепом, как сказали бы европейцы, сатанизме и оккультизме, требующим жертву крови и разрушенных людских судеб, которые сгоняли на поля войны, стравливая один и тот же вид друг меж другом… и всё во имя войны, во имя крови, крови и еще раз крови. Но это было не только жертвоприношение во имя крови. Им… нужны были трупы. В истории остался след, хоть и туманный, но всё же, который ясно намекал на некую невозможную иллюзии, а именно… о восставших мертвецах. Кто-то не верил в такие байки, кто-то напрочь отрицал время, саму эпоху, которая прославилась как подобным оккультизмом… так и противоборствующей ему силой — заклинателями. Что ж, как бы там ни было, а было оно или нет потомкам узнать будет не дано; дом существовал, больше того — всё еще стоял. Облицовка, указывающая своим стилем на принадлежность к той или иной эпохе, состарилась и соскоблилась как старые белила на лице такой же старой женщины. Ну, или умершей. Удивительно, но будучи таким старым, дом совсем не просел под своим весом и очевидно причиной (и удачей) тому была земля, которую никогда не подмывали подземные воды и в ней никогда не было песка. Но вот что было еще страннее, чем просто факт того, что этот дом, в котором, если верить старикам, обхаживали трупов, такая себе вариация на похоронный дом… что в нем кто-то жил. Девятнадцатый век был не самым удачным временем для грузнувших в грязи собственных дорог чинов, которые, пусть и достигли далеких западных берегов, но для всего мира как были немытыми и грязными мартышками, так и останутся ими даже перейдя в двадцатый век. Эти узкоглазые, с обгорелой темной кожей люди не вызывали у европейцев ни капли любви или уважения. Чины были торговцами и прекрасно разбирались в коррупции, чем и влияли на любящих подобное внимание европейцев. Впрочем, любили они не только коррупцию, но и некое… вещество, коим был одурманен старый добрый Альбион, туманность которого из испарений технических немного так стала туманностью, исходящей прямиком из опиумных притонов. Однако не об этом речь. Это происходило далеко, в городах торговли, то есть в тех, где был выход к морю. Этот же дом стоял очень далеко, там даже рек толком не было… зато была равнина, на которой медленно умирали дома бывших крестьян, которые, сбегая от холода и всё более суровых зим, стремились в город. Хотя, пожалуй, мало из них мечтали попасть, скажем, в Запретный город, потому что для мужчин там участь была никак не сладка, чего не скажешь о самой службе, где и есть можно было досыта, и спать в относительном тепле. Но… не слишком-то перевешивало сытое брюхо и уложенные в тепле бока, если подумать «чем» за это нужно было заплатить. А дело было в том, что наиболее вероятно было попасть в Запретный город, если ты… охолостился. Не понимаете? «Мужчин», как таковых, там и не было… и даже во время войны таких людей не приравнивали к мужчинам, считая их такой же частью гарема, которой были женщины. Да, всё верно: Запретный город помимо жизни и судьбы забирал всё самое дорогое, что может иметь мужчина. А если учитывать религиозные верования в то, что, умерев без какой-то части тела, будешь лишен её и в следующей жизни… то можно понять, насколько чины обесценивали собственный генофонд и насколько верили, что великий император, этот божественный осеменитель, поспособствует тому, чтобы «славные» чины не вымерли как народ, достаточно недостойный и внушающий лишь глубокое отвращение народ… Когда-то, если верить слухам, эта деревня была городом и назывался этот город «И», в честь… должно быть, того «золотого» мазка, коим первый прибывший справил свою нужду и по сезонной случайности, поскольку была зима, след на снегу показался ему черточкой какого-то слова. Да, не слишком поэтично, но если учитывать, что тот человек был каким-то важным лицом в той военной кампании, которая первой разбила на равнине лагерь, а потом построила на этом месте город, то не так уж и важно, мазок кисти ли дал глазам увидеть это несчастное «И», или мазки другой, более близкой человеческому существу природы, и природы куда более понятливой, нежели какое-то там пресловутое творчество филигранной живописи. Что ж, в этом старом доме кто-то жил. Весь второй этаж был съеден временем и не осталось даже полов, не говоря уже о мебели или предметах домашней утвари. А вот первый этаж уцелел и даже радовал глаз тем, что… да попросту был. Что смешнее, жил в том доме не какой-нибудь старик, который, дыша на ладан, от безысходности пришел (какая ирония, учитывая предназначение дома) умирать, а вполне себе молодой, может ближе к тридцати годам или чуть далее от них мужчина, причем мужчина одинокий и, если исходить от ритма его жизни, затворник, но вежливый. Растил себе что-то там на заднем дворе, пускал жителей к колодцу в главном дворе. Да, один из двух колодцев размещался прямо на территории двора, окружающего этот дом. И он пускал туда людей, потому что этот колодец был более полноводен и богат подземной водой, чем тот, что был общим для всех. Сновала такая легенда, что человеком, вырывшим этот колодец, был некий колдун, оккультист времен правления династии Хуан. Именно он, этот разоритель кладбищ и могил, обосновался в похоронном доме и использовал его в своих темных ритуалах, пряча в глубинах поместья не только колдовство, но и свои секреты. Как он вырыл этот колодец, как ему вообще это удалось, не мог знать никто. Но колдуна уже не было, а колодец вот был, так что… мало ли, может и правда. Колодец был вырыт очень глубоко, он был обложен камнем и имел всё еще действующую систему подъема воды, которая не нуждалась в рабочей силе. Это была механика… причем основанная на стальных приводах. Что это был за металл тоже сказать было сложно, ведь тот не ржавел. Золотом, серебром или оловом он не был, напыления также не имел. Колдовство, не иначе… ну, или знания, собранные по крупицам тогдашней науки. Говорили также, что тот колдун достраивал этот дом: он обнес его частоколом так, словно поставил защитную броню из стен, достроил служебные помещения, обогатил двор плодоносящими деревьями и целебными травами. Ну и заколдовал этот дом, разумеется. Всякий, кто в нем ночевал, мог слышать раздающиеся среди ночи завывания, которые и хочется спутать с ветром, но уж больно этот «ветерок» подвывал человечиной, живой или мертвой, что указывало бы на призрак, сложно было сказать. Иногда на стенах могли проявиться следы, похожие на кровавые волны, словно кто-то тут дрался или кого-то даже убили. А иногда могли слышать и плач, причем плач мужчины, горький и ранящий в самое сердце. А еще… смех. И тоже мужчины. Поэтому люди и удивлялись тому человеку, которому на повестку всего этого удавалось прожить здесь так долго. Когда его спрашивали, он неизменно отвечал, что да, он слышит этот «ветер», но… — Ему одиноко, — улыбался он, — всего лишь. — Одиноко?! — с вызовом удивлялись люди. — Да, — кивал он, — с ним просто нужно… говорить. Что я и делаю. Ну и что на это можно было сказать? Люди крутили пальцем у виска, но за водой исправно приходили. Впрочем, как оказалось, не только за водой. Слава у этого дома была столь широко разнесена, что даже воры обходили это место и не решались ни припрятать там награбленное, ни перепрятаться самим. Потому что ходили слухи, что не всякому забредшему путнику этот дом оставлял жизнь, словно даже спустя столько веков оставался верен своему предназначению, а именно хоронить. Потому-то, должно быть, и случились те обвалы верхнего этажа, которые похоронили под собой именно воров, нашедших в этом месте свой окончательный покой. Но всё же нашелся вор, который или не верил в проклятия, или был смелым или попросту не верил, или… вообще не знал о славе этого дома. Наверное, всё же последнее, потому что безымянный мужчина, который уже давненько в этом доме жил, заметил, что то, что он поначалу воспринимал как собственный недосмотр, похоже… было реальным лазаньем к нему мышей, причем мышей необычных, и даже не в большинстве — а именно одной конкретной «мыши». Сперва стали пропадать продукты, потом вещи из обихода и, в конце концов, деньги, которые, должно быть, дотошно изучив обстановку всё же унюхали под прогнившими досками старого пола. Пропажа денег не расстроила мужчину так, как мысли о том, кто их украл. Потому что даже взяв деньги, еду всё равно продолжали утаскивать. Значит… этот человек был беден даже с украденными деньгами. Но, помилуйте, где же он ночевал и где мог тратить эти деньги? Село селом, которое в будущем пусть и зальют бетоном и выстроят небоскребы, но сейчас… сейчас это просто деревня, даже не город. Вот мужчина и грустил положению вора больше, чем своим утратам. Ведь как можно обвинить человека в том, что он хочет есть? Ну да, дай ему удочку, а не рыбку, но разве каждый может рыбачить? Ну тогда пусть берет веник и подметает! — как сказали бы многие циники. Это всё, конечно, хорошо, но простите, где брать деньги, чтобы за это платить? Их у мужчины и так не было, а те, что удалось скопить, украли. Вор продолжал наведываться время от времени, но зимой это, по понятным причинам, стало повторяться чаще, и не раз мужчина замечал, что старая солома в пристройке примята и подкопана, словно в неё пытались зарыться. Оставив на соломе одеяло, мужчина продолжил заниматься своими делами. Он был охотником и забивал мелкую дичь в лесу, когда для пропитания, когда для шкурок. И как же он был удивлен, когда нашел свои ловушки… вскрытыми. Причем не зверьми. — Боже-боже, — вздохнул он, обозревая неприятное зрелище, — ты настолько голоден, что корешков и семян из моего дома тебе уже мало? Трудно было раздобыть что-то более сытное, тем более, что мужчина этот вел аскетичный образ жизни и вполне соответствовал ему худобой своего тела и беспристрастностью взгляда. Он оставил ловушки, выбрав для охоты другой участок леса… и был поражен, когда спустя время вор добрался и туда, вскрыв и их. Это уже становилось проблемой, но мужчина так и не рассвирепел, и не проклял этого несчастного вора. Он лишь вдумчивей стал размышлять, как бы эту проблему деликатно и, даже сказать, мягко решить. Все идеи разбивались об то, что воришка не давал себя обнаружить, и мужчина не знал, умеет ли этот удачливый злодей читать, чтобы оставить ему послание углем на дощечке. Однажды он оставил одну такую, но, вот фокус — она тоже была украдена. Несложно было догадаться, как её употребили. Ну разумеется бросили в костер, зима же, холодно! Что еще смешнее, встреча эта, хоть и заставив себя ждать, не была проигнорирована временем и местом, которое свело две чуждые друг другу дороги. Мужчина не сразу понял, что это именно его вор, когда однажды холодным зимним утром встретил в лесу человека, который шел аккурат в направлении поселка. И, может, ничего не было странного в том, чтобы встретить зимним утром в лесу человека… если бы это была не деревня и не такое ледяное, действительно пробирающее до костей утро. Но что еще важнее… внешний вид того, кого он увидел, никак не указывал на человека, который жил бы в деревне. С первого взгляда становилось ясно, что это чужак, причем не южанин, а северянин. На это указывали его большие глаза и очень белая кожа. На севере было еще холоднее, чем зимой на юге, потому что зимы на севере идут дольше, а лето значительно прохладней прекрасных солнечных месяцев на юге. Человек перед ним шел в черной, обшитой мехом накидке, которая выглядела бы богато, если бы не обожжённый подол. И… мужчина не сразу понял, что перед ним именно юноша, потому что… если это и правда был юноша, то он никогда еще не видел юношей так сильно… похожих на женщин. Лицо у этого человека было белым, а волосы длинными. Большие глаза слишком темнели на таком светлом лице, которое было миловидным и аккуратным, а пропорциональность черт даже завораживала. Он так был похож на женщину, что если бы это и правда была женщина, то любое мужское платье обмануло бы чей угодно взгляд. Что интересней, вся грубость, острота и резкость угадывались именно во взгляде, во всем остальном это была миловидность, впрочем, не такая уж и сладкая, чтобы быть приторной. В определенном ракурсе это лицо можно было принять и за женское, и за мужское. Но в таком случае в женщине были бы черты мужественности, а в мужчине — женственности. Заметив мужчину, юноша замер. Его и без того большие глаза распахнулись еще шире, и он резко завел одну из своих рук за спину. Мужчина догадался, что, должно быть, там была добыча из силков, которые тот вскрыл. Но не подал виду, что заметил это, улыбнулся и отдал в легком поклоне приветствие. — Друг мой, вы часом не заблудились? — крикнул он, поскольку их разделяло расстояние. — В лесу очень холодно по утрам, вы не замерзли? Человек в черной накидке сделал шаг назад и с прищуром на него уставился. И молчал. — Вам есть куда пойти? — снова спросил мужчина. — Откуда вы пришли? — Не многовато ли вопросов ты задаешь? — огрызнулся юноша, сузившимися глазами смотря на него. — Я, может, просто тут гуляю, тебе какое дело? Мужчина был немного сбит с толку. Не ожидал подобной грубости, но обиды не ощущал. — Да просто… — он отвел взгляд слабо улыбнувшись, — я, как вы видите, охотник, часто в этом лесу бываю. — И что? — голос стал отдавать угрозой. — Думаешь, раз уж прешься сюда часто, то обязательно должен всех видеть? Я, может быть, гуляю так, чтобы меня вообще никто не видел! — Друг мой, успокойтесь, я не пытаюсь вас в чем-то уличить. — А как по мне, то именно этим ты и занимаешься. — Нет-нет, — замахал руками мужчина, — что вы, и думать не стал бы. Просто… — он снова отвел взгляд, — я так часто покидаю дом, что все мои мысли лишь о хозяйстве, которое не на кого оставить. Он осторожно стрельнул в его сторону глазами, видя, что от его слов юноша сильнее напрягся в плечах и, кажется, сделал еще полшага назад. — Я к тому, что, если вы тоже гуляете в этом лесу, то, быть может, могли бы, разумеется в свободное время, за моим домом присмотреть? «Кто тебя создал, такую красивую, что это повергает ум в отчаяние, а сердце — в бесконечные муки…» Мужчина слегка встрепенулся, так как совсем не понял, что это такое было. Вот он сказал свои слова, вот глаза юноши, прежде полыхающие гневом, вдруг стали больше… и в этот момент, когда зимний ветер вдруг коснулся какой-то пустоты, в ней, словно в замершем бутоне, что-то треснуло, приоткрывшись… — Ха… ха-ха-ха! Медленно поднимающийся, смех вдруг разразился словно вскинувшейся волной, больше похожей на опаляющее солнце горных степей, нежели ласковое весеннее солнышко. Он и сам таким был… колючим жарким ветром, забивающим в рот песок, напувающим обещаниями о дожде и ранящий блуждающим по дорогам перекати-полем, не говоря уже о притаившихся среди камней ядовитых змей. Теперь-то, когда холод остыл еще больше, что благосклонно сказалось на его глазах, мужчина наконец-то рассмотрел то, что прежде казалось ему переплетением снега и крови… впрочем, и тем и другим оно всё же было. Юноша был красив, это правда. Его лицо, хоть и миловидное, но всё равно отдавало жгучей остротой. В этом смехе её ничего не смягчало, и именно смеясь, ликом он походил или на мужественную женщину, или на женственного мужчину. Предсказать пол… всё еще было сложно, слишком уж то был странный лик. Но было в нем кое-что еще. Одна половина рта была… в крови. Даже зубы окрасились в красный, кровь стекла прямой дорожкой к подбородку и всё еще была свежа. Этого парня… избили? Не может же быть, чтобы его ранила какая-нибудь ловушка, а то, что этот человек был именно тем вором, который его грабил, мужчина не сомневался. Что страннее… он его не уличил. Вместо этого он предложил ему, вору, охранять свой дом. Безумный человек. Так подумал и юноша, зашедшемся в безумном припадке от его предложения. Да, всё было так: это он его грабил, приходя из зимней стужи и уходя в неё же. Это он влез в его дом, это он забирал продукты, унес деньги, и это он стал вскрывать силки с пойманной добычей. Отсмеявшись, юноша вновь вскинул голову: — Предлагаешь твой дом стеречь? — с угасающим смехом спросил он. — Быть может, ты чего-то не понял… но, если на моей накидке мех, это не значит, что я собака. А поводок на себя накинуть я не позволю никогда… Кто это был? Лес раскидывался широко, ближайший город далековато, из обитающих мест только деревня. Не мог же этот бродяга спать в лесу, хотя это и объяснило бы, почему он приходил красть. С другой стороны… мужчина, предложивший ему такое, действительно отличался от других людей. Только такое сердце, обнаружив, что его обкрадывают, предложило бы вору стеречь место, в которое он сам же и лазил, лишь бы дать ему работу, дабы тот перестал красть. В итоге, что бы изменилось? Может, он получал бы меньше, чем если бы сам выносил кладь, но зато это уже было бы не воровством. Они стали смотреть друг на друга. Мужчина ничего не ответил, а юноша, видя, что никакой реакции нет, уставился на него таким взглядом, словно проникал через кожу, слой за слоем, пытаясь вычислить ядовитое нутро. Кровь так и стекала с его губ, и судя по тому, что текла она сразу из рта, а не из носа, большая вероятность была в том, что он чем-то болел. И это было правдой. Его рот полнился кровоточащими язвами, которые были скрыты внутри так же, как и… на гениталиях, прикрытых одеждой. Его рот и гениталии были поражены ВПГ второго типа, которые, из-за наследственного атеросклероза, влияющего на функции белкового обмена, он переносил очень тяжело, как серьёзную вирусную болезнь. Впрочем, таковой она и была, но из-за наследственности крови страдания усиливались. Но мужчина этого не знал, а если бы знал, то сразу бы понял, чем занимается этот человек. Покрытая язвами область рта красноречиво говорила о том, каким родом деятельности занят этот рот, причем, похоже, даже больше, чем сами гениталии. Люди, особенно мужчины, бывают на редкость глупы и считают, что рот не может быть переносчиком инфекций так, как гениталии. Однако даже простой поцелуй с носителем определенной болезни может стать фатальным в жизни наивного человека. А уж если поцеловать «такой» рот… но, по всей видимости, и такой рот всё же «целовали», правда более грубым, вызывающим лишь омерзение способом. Они тогда так ни о чем и не условились. Юноша молча смотрел на него, даже не делая попыток стереть кровь. Он был очень красив, даже в таком виде был красив… даже еще красивее. Мужчина тоже смотрел на него, и, так больше ничего не сказав, молча положил на снегу кусок какой-то ткани, видимо, чтобы стереть кровь, и небольшой сверток с сушенной хурмой. И ушел. Юноша смотрел ему вслед, его накидка чернела среди темных крон деревьев и белого снега на земле. Он больше не улыбался и не смеялся. Мужчина ушел, а через два дня, придя с очередной охоты, обнаружил у себя в пристройке, на той самой соломе, в которой оставил одеяло, того самого парня из леса, который, кажется, крепко на той соломе спал. Его черные ресницы словно были подернуты тушью, а губы всё так же были красны, правда уже не от крови. С того дня юноша стал присматривать за его домом. Ну, как стал? Так как именно он был вором, то единственное, что делал, это уже законно пользовался бытом. Мужчина в качестве оплаты оставлял ему еду и часть из того, что продавал на рынке. Иногда это были деньги, иногда уже готовые шкурки. Юноша брал их, уходил, какое-то время его не было, а потом он снова возвращался. Это были странные отношения в не менее странном доме. Они… молчали, почти не пересекались, вместе не ели и не спали. В пристройке было холодно, не было печи, чтобы растопить костер, а в самом доме юноша не ночевал. Мужчина думал, что из страха, возможно, но чего бояться, если они оба мужчины. Знал бы он, что как раз потому, что мужчины, юноша никогда и не уляжется ему под бок, даже если этот «бок» будет в самом дальнем угле. Он не ляжет с ним не то что в одной комнате — в одном доме не ляжет! Он лишь смотрел на него изредка, то скрытно, то прямо сверля глазами. О, что это были за глаза… такие черные, такие большие и настороженные. Смотрел и смотрел, и что-то в этом взгляде стало казаться мужчине… страшно знакомым. Словно… уже были такие же черные глаза, которые могли на него так смотреть. «В колодце труп лежит. Говорят, там похоронили колдуна, чтобы отравить для жителей воду. Но колдун…» Снова эти странные голоса. Они даже не голосами были, а словно бы мыслью, считанной из какого-то опыта, который вряды-годы вылезал в его сознании. Подступала весна, холодные ночи теряли свою власть. И вот однажды, в одну из таких ночей, юноша пришел к нему… в постель. Мужчина не укладывался, он всю ночь мастерил ловушки и не собирался спать. Как вдруг его «друг» пришел, сам пришел к нему в дом и, неспешно подойдя, наклонился, взялся за его плечи и опустился на колени. — Что же ты ждешь? — ответил он на его недоумевающий взгляд. — Бери. Мне больше нечем отплатить. — Ты что говоришь? — мужчина был ошеломлен. — Не собираюсь я… да и зачем? — Зачем? — поднял брови юноша. — Не можешь, что ли? — Не хочу, — прямо сказал мужчина. — Даже если могу… не хочу. Юноша нахмурился. — Потому что это я? — голос его стал ниже. — Ты… «знаешь»? Откуда? — Ничего я не знаю, — впервые он, кажется, был зол. — Уходи… — но быстро поправился, — в другой угол. Он убрал его руки, но с коленей юноша не встал. Он смотрел на него таким взглядом… а потом вдруг кинулся на него и повалил на циновку. — Отпусти, — выдохнул мужчина, чье сердце заныло в груди. Этот дом, этот человек… всё словно бы пропитано отчаянием. — Ты же, — юноша внимательно смотрел в его глаза, — совсем не видишь. Взгляд стал больше, губы приоткрылись. Осознание, что получил такую доброту от того, кто даже не видел его лицо… его такое красивое и вызывающее желание лицо… поразило его. — Я не совсем слеп, — какая-то странная боль подступалась к груди… у обоих, — я еще различаю свет и тьму, а иногда и некоторые детали. Когда нашел тебя, я уже был с этим, как и тогда, когда пришел в этот дом… по той же причине — потому что я слепну. Но в тот день… мой взор был четким — такая редкость. — Так ты всё же видел мое лицо? — не унимался юноша. «Колдун был похоронен в колодце, и с тех пор вода стала отравленной… безутешной печалью. Все, кто об этом знал, не вытаскивали его из колодца, потому что не поверили, что колдун не выбрался, ведь вода… не была поражена трупным ядом. Возможно… что кто-то другой всё же вытащил труп, а возможно, что сам труп стал водой и понесся дальше, чтобы…» (пойти за тобой куда угодно) Снова шёпот этих мыслей. Сердце будто скрутили в жгучий узел. Мужчина выдохнул, а юноша, кажется, задрожал. Он повернул его лицо на себя, прижал длинный рукав к его губам и впился в них поверх рукава, неистово закрыв глаза, да так их сдавил, словно бы через возникнувшие в темноте звезды пытался одним прыжком нырнуть туда, откуда из сердца шла такая глубокая печаль. Старый дом, в котором хоронили людей, слепой человек, в нем живущий… — Это всё… твоя вина, — вдруг сказал он, и когда открыл глаза… с них стекали слёзы. — Будь ты проклят… я умер из-за тебя как паршивая собака. Меня и забили как собаку, а после бросили в колодец. Мой призрак выл в этом доме каждую ночь, пока твой пепел лежал в земле. Я… ненавижу тебя… ненавижу! С глаз мужчины стекли слезы. Сердце бросилось к горлу и разбухло в нем так, что стала несила дышать. Боль поразила разум… и стала резать душу. Он вдруг так отчетливо увидел это лицо… «его» лицо, с такой же кровью на губах, преклоненный, с отрубленной рукой, рану которой он прижимал ладонью и кровь стекала между пальцами, хлюпала и текла, как несущаяся река. И он улыбался. Улыбался улыбкой осознания и боли, трагического смеха и душевной неволи. Он знал, что его идут убить, знал, что не сбежит, а даже если бы мог, то как… как он оставит труп, который так долго стерег. Он не хотел его терять куда больше, нежели себя самого… Вот такой он был, этот колдун, больше десяти лет проведший рядом с хладным трупом в страстной надежде его оживить. Но так и не смог. Слезы не стекли по его щекам, когда сердце пронзила стылая металлическая плоть. Не заплачет он, не взвоет, не взмолится о пощаде… «Это всё твоя вина!» Юноша его отпустил. Встал и ушел из старого, с еще более старой историей дома. Сердце болело в груди. Что сказал не помнил, что чувствовал… не осознавал. Но призрак, обитающий в доме, в ту ночь тоже покинул его. А через неделю, когда юноша вернулся в этот дом вновь, он, чьи глаза вдруг стали становиться больше, обнаружил… Он открыл дверь, и та со скрипом отошла. Внутри было темно, сыро и холодно. А на полу, прямо посреди зала… лежал мужчина, остывший и холодный. Под его телом была лужа крови, которая, без сомнений, вытекала… из перерезанного горла. Юноша медленно подошел, и в царящем мраке глаза его будто бы светились той неистовой дикостью, которая сверкает в зрачках хорошо видящих во тьме животных. Он опустился на колени и, не мигая, смотрел на окоченевший труп. Что-то в его сердце… сжигало всё. Ребра, легкие, жилы, вены… всё, всё горело, как однажды горел и этот дом… и то, что в нем было. Как же дом уцелел, как? Ответом всему магия, которая вернула дому его прежний облик, когда всё закончилось. Талисманы, охраняющие его и имеющие силу даже без хозяина. И любовь… способная сжечь других и себя саму, так сильна она была. Слезы стекли по щекам. Изо рта снова потекла кровь, но так, словно бы юношу кто-то ранил в само нутро, что оно изверглось этой кровью. Он опустил голову, и вдруг, начав всхлипывать, принялся выть, как… как ребенок, у которого силой отнимали всё, что он любил. То был такой болезненный вой, такие душераздирающие всхлипы… потому что он знал, кто его убил и за что. Юноша был шлюхой. В столь «прекрасном» мире любая форма красоты, особенно лица, была обречена быть попранной и использованной жестокой похотью. Юноша был давно продан и еще больше раз украден. В последний раз его похитили разбойники с большой дороги и забрали с собой. В том же лесу они имели подземное жилище, нелегальный игровой дом для своих и непотребно богатых. Там юноша оказывал свои услуги, но не гостям, а исключительно своим похитителям. Его свободно отпускали, ведь куда он денется — холодный лес кругом, да старая обветшалая деревня, где нет ни законоводцев, ни полиции, ни… добра. Добра… а оно вдруг возьмись из ниоткуда, появилось, выйдя ему навстречу. Юноша грабил, чтобы выжить. И чтобы хоть как-то душу облегчить. У него крали — и он крал. Нашел самого невезучего, самого бедного, самого беззащитно — и ну обворовывать его. Брал то, что мог съесть или чем откупиться. Он имел половое заболевание и потому его больше не мучали… предпочитая использовать место, которое, как они думали, угрозы не несет. Это было больно… унизительно. Язвы болели и кровоточили, язык темнел. Но это ничего не меняло. Пока мог есть, дышать, двигаться — жил. И продолжал жить. Не думал о самоубийстве, хотя и размышлял о смерти. Понимал, что сам не умрет… только если его забьют. Это стало в его жизни каким-то внутренним роком — я не могу умереть, меня могут только убить. Словно… так уже было. Словно… никак иначе и быть не могло. А потом человек, которого он грабил, вдруг стал для него… другом. Действительно добрым другом… надеждой. Отдушиной. Сладостью. Он был прост, некрасив… и безумно добр. Слезы снова выжигали глаза. В какой-то момент что-то словно подхватило его и сильнее направило к нему. Захотелось… впервые «захотелось». Он бы сделал всё руками, лишь бы только понять… «почему мне этого так хочется? ничего не знаю о любви, я подстилка, грязь. но тебе… мне отдаться хочется…» Снова слёзы… Отверг… оттолкнул. Но не выгнал. Не захотел… хотя и мог. Не стал… не из-за отвращения. А потом вода в колодце вдруг всколыхнулась, задрожала… и юноша перестал быть юношей. Взамен… что-то другое отозвалось в нем, смотря через его глаза и порываясь через его сердце. Мужчина плакал. Юноша плакал тоже. «Я так люблю тебя…» Слезы… были кровью души. «Как я люблю тебя…» — Это всё… твоя вина, — глаза юноши не двигались. С них кровь-слёзы стекали рекой. — Это всё твоя вина! Он знал, кто его убил. Знал, кто в последний раз ограбил. И он ушел к ним. В пещере все спали. Невидящими, немигающими глазами резал бумагу и что-то на ней писал. Тьма в его глазах… и там уже не было юноши. Иное… просто иное. Как колодец, в котором была вода, а не трупный яд. «Я полюбил тебя всей душой…» Сердце болело, выжигая любой страх. Оно… сжигало себя, снова сжигало. Трещины пошли по каменным сводам колодца, вода стала биться о каменные стенки… поднимая на поверхность воды белые, как лунный свет, кости. Вот всплыл череп, вот всплыли кости ладоней… на одной из которой не хватало одной маленькой косточки — мизинца. — Будьте вы все прокляты… — расписанная витиеватыми символами бумага разбрасывалась на бессознательных от пьянства людей. — И ты тоже будь проклят… ненавижу. Низкий, страшно сдавленный голос, словно саму душу сжали так, что вот-вот раздавят. Пещера полыхнула огнем, а на единственный выход обвалился тяжелы валун, сделавший из пещеры живую могилу. «Этот» огонь не погаснет от отсутствия воздуха. «Этот» огонь будет гореть до тех пор, пока ему будет что сжигать. Тело… подойдет лучше всего. Душа… её тоже выжгут дотла. Он вернулся в дом под внутренние крики своих мучителей. Слышал, как они кричали. Походка юноши изменилась, из дерзкой став статной. Он подошел к колодцу, заглянул внутрь. Тьма тьмой, и лишь плеск воды доносился из темнеющего дна. Взял ведро, зацепил за крючок механизма, бросил вниз. Слёзы давно уже превратились в кровь. Такая кровавая маска… «Он был слепым… но не глазами. Он был красив… но не лицом. Он был ласков… но не словами. Он был моим… но не собой». Ногти обломались, когда он поставил полное ведро воды на край колодца. В деревянном ведре, плавая на поверхности… находился череп. — Всё повторилось снова, — пробормотал юноша, — ведь у меня даже не было могилы. Как и тогда, когда был в утробе, лишь вода была мне колыбелью мира. Откуда вышел, туда и ушел. Спасибо, что сохранила меня. Взял череп, прижал к нему нижнюю челюсть, та и встала на место сама собой. Просунул пальцы в глазницы, как и когда-то, когда ему, спящему рядом с трупом, снилось, как он сам выкалывает себе глаза. — Ты незряч сердцем, — снова шёпот, — потому и мучаешь меня. Я «вижу» тебя… а ты меня нет. Я иду за тобой… а ты всё убегаешь. Всё думаешь, что глаза в глазницах тебя путь укажут… а ты глаза сердца открой — оно самый верный путь тебе укажет. «Ведь там буду я…» Как тяжело падали эти слёзы. Язвы на теле кровоточили и толстый слой белил уже не мог скрыть того очевидного исхода, который его, двадцатилетнего, так страшно быстро приблизил к могиле. Ему было всего двадцать лет… Черные волосы свесились словно занавес, когда он, больше похожий на старого пустынника, склонился над окоченевшим телом. Смотрел… как много столетий назад в этом доме, при такой же сцене, смотрели точно такие же глаза… и точно так же — с отчаянием, с убитой, обескровленной, как и его лицо, надеждой. — Как же ты виноват… всегда и везде… во всём. Мне не хватит слов, чтобы ранить ими тебя, хоть ты уже и не слышишь меня, — лицо исказило выражение боли, — как и я тебя… Распрямился, положил ему на грудь череп, прижал сверху рукой… и вдруг, словно само время наконец-то подпустили к тому, чему велено стать пылью, череп вдруг начал осыпаться, точно песок в часах. Ссыпался тяжелым, с серым отливом порошком. Он взял этот порошок, собрал в свою ладонь… и с усилием приоткрыв окоченевший рот, сломав при этом трупу челюсть, ведь окоченение было очень сильным, всыпал этот порошок ему внутрь. — Теперь… ты придешь? — спросил он. — Теперь… мне не придется самому идти к тебе? Потому что… идти за тобой — это при жизни смерть. Посмотри на меня. Я такой, потому что искал тебя… стал таким, пройдя страшный путь, потому что искал тебя. Как же глупа моя душа… и как невезуча любовь к тебе. Ну а тебя… куда судьба привела? В тот же дом, на то же место… и даже ушел ты точно так же. А как же я? — спросил. — Сколько мне страдать от твоей слабости, от твоего ущербного, воющего ума! Меня тебе не жаль? Меня забили как собаку и сбросили в колодец, который я построил для тебя, чтобы у твоих трав была вода, чтобы… омываться для тебя, быть чистым. А теперь посмотри, чист ли я? Мне больно… мне попросту больно. Вся эта смерть… на твоих руках. Развязал пояс, спустил с плеч одеяние… и изуродованным язвами и шрамами телом склонился над трупом. Смотрел… смотрел. Полушария груди, в которых еще цвела юность, свесились и коснулись мерзлой одежды, пустое пространство между ног прижалось к нижней части живота. А мужчина ведь так удивлялся… так удивлялся этой красоте, так и не уразумев, мужчина то перед ним или женщина. Он не знал… что то в самом деле была женщина, которую именно из-за редкого типа лица заставили держаться, как мужчину. Прихоть то была или игра на деньги, или всё разом, уже не скажет никто. Воют в пустой ночи её мучители, воют погребенные и сожженные заживо её палачи. А она… лежит нагой на мертвом мужчине, нося в себе медленную и мучительную смерть. Она в любом из случаев медленная и мучительная. Что замерзнуть заживо, ощущая, как умирает каждая клетка тела, что заживо сгнить, ощущая примерно то же самое. Но даже когда сердце её остановилось от ледяного холода, она всё равно плакала… плакала даже тогда, когда так и не очнулась на дороге, пока её губ, в неистовстве отчаяния, касался слепой душой и сердцем монах…