Пустой дом (The Road)

Когда-то… А ведь так начиналось множество… трагедий. Когда-то… Эта история… не началась с трагедии. Она… началась с любви, которая… стала «когда-то». Once upon a time… Тени, отброшенные туннельным освещением скользили по едущей в нем машине, едущей ровно настолько, и настолько без малейшей тряски, что, если бы внутри кто-то держал стаканчик с кофе, теплый оттенок чёрного напитка едва ил качался бы лишь на поворотах, да и то не всегда. То ли водитель был умелый, то ли дорога была выложена столь хорошо, словно ни цента не было украдено с денег на её проложение. Однако никто не держал стаканчик с кофе и… нечему было качаться. Разве что сердцу, правда… далеко не на пенных волнах. Однако сердце этого человека билось ровно, причем не условия тишины и покоя были тому причиной. Его сердце… билось ровно уже много лет и ничего не могло покачнуть этой ровности: ни чужая боль, ни своя, ни вид кошмаров, ни те кошмары, которые видимы лишь внутренним взором, всплывающие во внутреннем мире как растерзанные ласточки. Они… каждую ночь всплывали на поверхности его сознания. Каждую… ночь. Поначалу, когда это всё только начиналось, он пытался их вылавливать. Дрожь, пробирающая его тело, застрявшее в этих снах, лишала рассудка и повергала в панику. Он бросался в эти стылые черные воды, в это зеркало своего сознания и вылавливал мёртвых ласточек своими сильными но в этот момент такими слабыми руками. Вылавливал и… панически прижимал к своей груди, относил их на берег потом возвращался. Выловив он собирал их и плакал пытаясь привести несчастных птиц в чувство. А потом, оглянувшись на зеркало… широко в страшном испуге распахивал глаза. Ласточки… всплывали снова. Сколько бы он их ни вылавливал, они всё поднимались из того бездонного ничто, которым было дно этого тёмного озера, и ничего, ни вылавливание, ни крики, ни попытки побега не могли этого изменить. Он бежал от этого зеркала, но оно точно злой рок, всегда следовало за ним, и где бы он ни пытался спрятаться, оно снова возникало, стоило ему лишь на мгновение прикрыть глаза. Ласточки… снова всплывали ласточки. Ты помнишь историю Стивена Кинга «Тёмная половина»? Там главный герой слышал одну и ту же фразу: «Воробышки летают снова…» Это был код, который обозначал, что врата потустороннего мира открыты, что «темная половина» главного героя вырвалась из ада и… хочет жить. Но есть закон — жизнь за жизнь. И чтобы жил один, другой должен умереть. Вместе… никогда. «Никогда… — его голос не прозвучал, лишь губы шевельнулись. — Вместе… никогда». Никогда вместе. Он смотрел в окно, и та его прежняя мысль вдруг резко оборвалась, стоило лишь составить эти два слова. Никогда… ни-ко-да. Тёмная половина… И… Ласточки снова всплыли. Опустившиеся веки сжались сильнее. Он сжал кулак, облаченный в белую кожаную перчатку. Жевалки слегка шевельнулись, а дыхание ускорилось. Стоит лишь закрыть глаза и пустить себя в сон… как ласточки всплывают снова. Снова… и снова. И снова. Всегда… Лань Ванцзи открыл глаза. Его лицо было бледным, отсутствие эмоций сделало его каким-то восковым, застывшим. Но он был так красив. Вокруг рта не было привычных для улыбки морщинок, вокруг глаз их тоже не было. Казалось этот человек не испытывал эмоций, которые отозвались бы на его лице. Но так было не всегда. Равно как и не всегда… всплывали ласточки. Когда-то… их не было вовсе. Не было и озера, хладного мрака. А было… солнце. Свет. И небо в облаках, таких же белых, как и та скорбь, которую носил в своем сердце этот человек. — Да? — поднеся зазвонивший телефон к уху, ответил Лань Ванцзи. — Я слушаю. — Ну как? — прозвучал невысокий по тональности голос, но очень бархатный. — Ты его нашел? — Нашел… — ровно ответил Лань Ванцзи. — Но не «его». — А этот? — Он не дал желаемого ответа. — Тогда надавить… — Это лишнее… — Лань Ванцзи снова посмотрел в окно. — Когда ты заканчиваешь? — Уже скоро. Там не так много пальцев осталось, так что… — Без деталей, — сказал Лань Ванцзи. — Я уже еду. — Брат… — голос казалось утратил ровность. — Не повредит ли это сейчас… — Это ты к чему? На той стороне трубки замолчали. Человек, говоривший с Лань Ванцзи знал, что сегодня делал его брат. Как знал и то что любое дело, связанное с «ним», всегда, всегда наносит непоправимый вред хоть и сильному, но всё равно хрупкому самоконтролю Лань Ванцзи. А это было опасно… для него самого. — Они же не всплывут от этого, правда? — казалось даже как-то робко прошептал он. В возникшей тишине можно было услышать как вдалеке на заднем фоне кто-то… истошно кричит, и от крика этого не спасли ни бетонные стены, ни бронированная дверь. Лань Чжань всё равно услышал этот крик и казалось лицо его слегка вытянулось в… еще большей отрешенности. — С этим или без… — наконец-то сказал он, — они всё равно всплывают. Я кладу трубку. — Не приезжай… — прозвучало из трубки, когда Лань Чжань нажал на красную кнопку. Опустив телефон на сидение он снова посмотрел в окно. Человек который кричал на заднем фоне, протянет недолго, но его держали в живых именно из-за отсуствия Лань Чжаня. Что ж, когда он приедет, всё и правда закончится. — Господин? — водитель посмотрел в зеркало, когда Лань Ванцзи подал свой ровный голос. Водитель ожидал указаний. — Я хочу переодеться, — сказал он. — Необходимое укомплектовано в багажник, господин, — тут же отозвался водитель. — Мне съехать на обочину или мы поедем в отель? Лань Чжань отвел взгляд и больше ничего не сказал, но хорошо знающий язык его тела водитель прекрасно понял, что должен делать. В скором времени они свернули на обочину, располагающуюся на возвышенном холме, с которого открывался прекрасный вид на ночной город. Выйдя из машины и подойдя к краю Лань Чжань вытащил из кармана пиджака портсигар и дорогую, старинную зажигалку, резную и очень красивую, со сложным механизмом запала. Она была прямоугольной формы, с эмблемой клана и отрывалась едва ощутимым давлением пальца на углубление. Тогда щелкала крышка, имеющую форму головы феникса и появлялось пламя, идущее прямо из «клюва» фантастической птицы. Фениксы были символом перерождения, но для Лань Чжаня… это был символ его смерти. Его и… еще кое-кого. Стоя на выступе холма Лань Чжань куря темно-коричневую сигарету немецкой марки молча обозревал огни города. Права рука в перчатке держала фильтр сигареты, пока он делал неглубокий затяг. Глаза, омраченные нависшими над ними веками казались отстраненными и холодными. Длинные волосы слегка тревожил ледяной ветер, но лёд льду не страх, а просто тень, которую другая тень бояться никогда не будет. — Вещи готовы, — аккуратно дал знать его водитель, но Лань Чжань даже не шелохнулся. Он стоял и полы его пальто слегка развевал стылый как и его сознание в этот момент, ветер. — Даже интересно, — фильтр был недалеко от губ, — сегодня они тоже всплывут? И закрыл глаза, чувствуя мрак, источаемый его душой. Этот человек никогда не улыбался, никогда и ничего не боялся… и не чувствовал. Отрезая людям пальцы, вбивая гвозди в конечности, выбивая зубы, хрящи, челюсти, кости из их естественного положения в теле… делал всё это механично и бесстрастно, словно бы был заводной куклой, ключ которой кто-то провернул. Взаправду, так когда-то и случилось, и ключом этим… была его собственная семья. Лань Ванцзи принадлежал к одному очень древнему клану убийц, заправляющими в определенной части города. Одна ветвь их семьи держала казино, другая контролировала трафик наркотиков, третья заправляла живым товаром, детским в том числе, через море переправляя часть из них на другие материки. А четвертая, главная ветвь… была убийцами. У Лань Ванцзи был старший брат, в обязанности которого входило продолжить их род, а Лань Ванцзи будучи вторым по счёту и младшим, ожидала участь замены, в случае убийства первого, и придатка, в случае, если брат выживет и займет положенное в иерархии их семьи место. Быть придатком означало… выполнять ту работу, которая требовала крови. Впрочем, первым вкус крови ощутил именно старший брат, его куда раньше научили убивать. Что касалось младшего… то тут, как говорится, благо обернулось горем, и было ему название… братская любовь. Лань Сичэнь берег своего брата от этой участи. Он не хотел чтобы Лань Чжань убивал для него или для клана. У Лань Чжаня был прекрасный разум, почти полностью аналитический, он мог занять другое, более выгодное место и не пачкать руки в крови. Братья выросли без материнской опеки, госпожа дома еще в их раннем детстве покончила с собой. Поговаривали, брак с главой клана был навязан ей страшной силой, но даже так… господин любил её до потери разума. И этот же разум он потерял, когда женщину обнаружили повешенной в комнате младшего ребенка, коим был Лань Чжань. Сказать что горе свело его с ума, означало бы промолчать. Внешне холодный, отстраненный, бесстрастный, глава клана тем не менее всё же имел сердце, и это сердце любило… эту женщину. А вот её сердце, похоже… что нет. Но глава любил эту женщину даже так, он был ей верен, к ней он тянулся куда больше, чем даже к собственным сыновьям. Много лет они что на публике что в семье были словно чужие друг другу, ели и спали молча, а их «свидания» проходили так, что супруги… просто молча сидели друг напротив друга то в комнате, то в саду главного дома. Молча смотрели на звезды, молча ели, пили чай… и «спали» тоже молча. Но не бесстрастно. Их близость… была наполнена страстью, но страстью боли, в которой отчаяние убивало послевкусие удовольствия. Они любили друг друга обнаженными, в тесных влажных объятиях, и он доводил её до «грани»… что её душа проклинала, а вместе с ней и себя. Навязанный брак с нелюбимым, жить с ним, спать с ним… и это сводило женщину с ума. Она плакала… без слез, кричала без голоса… сражалась без единого движения. Как часто он любил её неподвижно раскинувшуюся на постели, холодную и отстранённую, обнаженную телом, но закрытую душой. И даже страсть не помогала снять эти слои с поверхности её души, которые словно железным кольцом обвивали, не давая страсти и любви коснуться пламени поцелуя, который жаждал прикоснуться… хотя бы тенью себя, к тени её существа. Да, глава любил эту женщину, любил настолько, насколько может только сильный мужчина, чья сила рассеивается в пыль рядом с любимой и особенно не любящей его женщиной. Он тоже… умолял без слов, плакал без слез… и падал ниц, побежденный, обнаженный у её ног, целующий эти ноги, вжимающий стопы прямиком в свою грудь, чтобы раздавила она сердце, которое умирало от боли этой… любви. Никогда, никогда он не применял к ней ни силу, ни принуждение. Смотрел на неё как на цветок в саду, на бабочку в аквариуме. на птицу в клетке. Она была так… красива, и такая холодная, отстраненная. Старший сын вещностью пошел в неё, как и нравом, тем самым нравом, который у неё был до свадьбы. Младший же… целиком и полностью пошел в отца, что внешностью, что нравом. Холодный, замкнутый, бесстрастный… и с таким же пламенным сердцем, с тем пламенем, поцелуй которого так хочет ощутить… свою любовь. Нашел госпожу… старший сын. Младший был рядом, но тот быстро его собой загородил, чтобы не увидел. Когда их отец узнал, когда пришел, Лань Сичэнь впервые увидел, что человек, на лице которого и тени эмоций не сыщешь… затрещал по швам. Лань Сичэнь видел, как лицо его отца побелело, как жизнь воспламенила глаза… воспламенила, чтобы разойтись выплеском таких криков, такого рёва и слёз, таких… страданий, что даже у самых матёрых убийц, всегда следовавшими за своим господином сжалось в груди там, где когда-то было сердце. Мужчина выл как сама преисподняя, как тень, лишившаяся своего света. Он упал повешенной в ноги и воя широко распахнутыми глазами смотрел на неё, и хоть в том вое не было слов но именно в самом голосе и можно было понять саму речь, которой изъяснялась поразившая его боль. Он так смотрел… такое отчаяние, такая трагедия. Лань Сичэнь не узнавал лица своего отца, в одно мгновение из мужчины он стал… маленьким мальчиком, а может и юношей. Молодость… в тисках духовной старости. Так мальчик смотрят, когда его бросают… а он бежит следом, умоляя не бросать его, готовый даже к тому, что его не будут любить, но… не бросайте, толкьо не бросайте. — Не бросай меня! — его глаза так и не моргнули. — Умоляю, не бросай меня! По глазам было видно как его душа бежала вслед за её душой, но как сильно бы ни кричал, а спина лишь удалялась, туда, к лучу света. И вот луч сверкнул в последний раз и Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней… Пропал Ершалаим, великий город, как будто не существовал на свете… Их отец… больше никогда не показывался из темницы боли и отчаяния, в которую его сбросила боль утраты. Он лишился всяческого внимания, любой реакции. Впал в кататонический ступор, не моргал, на речь не отзывался ни своей речью, ни реакциями. Позднее некоторые лекарства вывели его из этого состояния, но лишь частично. Он стоял, если его поднимали, сидел, если садили, шел, если вели, ел, если открывали рот, даже мочился. лишь когда надавливали на мочевой пузырь. Бразды правления принял на себя дедушка братьев, этот суровый и безжалостный старик. На самом деле у него было два сына, но младший сбежал и насколько было известно, скрывался заграницей. Поговаривали, что он преподавал в закрытой монастырской школе для мальчиков и никогда не женился, потому что… его отец в наказание оскопил юношу, хотя за что было неясно. Такая была история их жизни. Именно дедушка братьев был главной причиной той трагедии, которая настигла младшего сына семьи, настигла по той причине, чтобы сломать еще одного младшего ребенка, но в этот раз так, чтобы не сбежал. И, вспоминая те дни, Лань Ванцзи спрашивал себя, насколько же он мог… быть столь слабым, столь наивным, столь… любившим. Но как любившим! Именно панический страх подселенный в его светлое чувство любви уничтожило всё, что он любил… а именно человека, который был светом в его жизни, и в отличии от истории его отца и матери… искреннее любивший его. — Поехали, — недокуренная сигарету была выброшена движением пальцев в обрыв и Лань Чжань повернулся, следуя к машине. — Вы не будете переодеваться? — Нет, — ответил он. — Сегодня я хочу… искупаться в крови. Может тогда… ласточки побрезгуют мной… хотя бы раз. Всего один… раз. И вдруг пошатнулся. Несколько раз быстро моргнул, чувствуя, как силы будто уходят из его тела. Он схватился рукой за дверцу, к горлу подступила тошнота. Один, один… ин, ин… Вэй Ин Тяжело дыша, Лань Ванцзи шире открыл глаза, и тьма, снова эта тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Спина его отца, закрывающая ноги его матери, возникли во тьме его сознания, и вой, этот болезненный вой мужчины воткнулся в разум Лань Чжаня словно иглами. Мужчина выл и звал, он сошел с ума. — Вэй Ин… — Лань Чжаня начало трясти и он вдруг схватился за голову. Глаза его были широко открыты. — Что же я наделал… Вэй Ин! И вдруг так громко позвал его, чего не позволял себе никогда… при свидетелях. Водитель, услышав его крик, немедленно кинулся к своему господину, а Лань Чжань метнув в него затравленный взгляд раненного зверя, в глазах которого лопнули сосуды с рёвом оттолкнул его от себя. Упав на колени Лань Чжань не отнимая от него безумного взгляда вдруг сжал челюсть на своей правой руке. Он тяжело дышал, водитель начал отползать назад. — Ненавижу… — Лань Чжаня начало трясти. — Ненавижу! «Ласточки… всплыли, — дрожал водитель. Это был человек в годах, знающий братьев с детства. — Нужно срочно оповестить…» Вдруг Лань Чжань дернул свою перчатку и с яростью её отбросил, обнажив… металл цвета платины и темного серебра. Он казалось покрывал всю ту часть руки которая шла от среднего пальца и тянулась к запястью, в то время как указательный и большой были обычными, из плоти и крови. Застыв взглядом на своей руке Лань Чжань затрясся еще сильнее и скривившись словно от дикого припадка боли с хлопком прижал обе ладони к своему лицу на первый взгляд словно в попытке выдавить себе глаза. Потом пальцы скользнули в волосы он начал их безжалостно рвать. — Я ненавижу! — закричал он теряя рассудок. — Не преследуй меня, лучше убей, убей меня! Смех, который он убил но который преследовал его лишь в воспоминаниях… движение тела, за которым он следовал среди света и летнего ветра… рой облаков, в которых он угадывал кроликов и красные перцы… и улыбка, которую он больше не увидит никогда, которая мучала его в кошмарах, которая не давала ему покоя и в сознании. Лань Чжань начал плакать. Никто, никто никогда не видел его в моменты, когда сдерживаемая боль, стыд и трагедия прорывались через купол бесстрастия. Сгорбленный, прижатый челом к сырой земле Лань Чжань сильнее всего напоминал собственного отца, глубоко впившегося ногтями в ноги его матери, плачущего и рыдающего отца, который тоже умер в тот день… и только телом остался жив. — Прости… меня, — несвязно выл Лань Чжань. — Молю… вернись ко мне. Вернись ко мне любым, самым изувеченным, но… вернись. И вдруг поднял взгляд… полностью невидящий. — Вернись ко мне… — дрожал он и слезы дрожали на его ресницах — Вэй Ин… вернись, вернись. Вернись со мной домой, вернись. Я… Что-то сжалось у него в груди и тут же точно глоток куда-то упало. Тьма в глазах Лань Чжаня мгновенно раздулась и затопила его разум. Он упал, повалившись на бок, с его носа пошла кровь. Но он всё еще вздрагивал, и в какой-то момент его начало рвать… бессознательного. Увидев что Лань Чжань отключился водитель мгновенно подбежал, перевернул его, чтобы не захлебнулся и принялся набирать старшего брата. А побледневший, окровавленный Лань Чжань таки сделал то, что и хотел — искупался в крови. Правда… своей собственной. Она затопила лицо, рубашку, пальто… и душу. Но всей его крови не сравниться с той, которую он когда-то пролил, всем его слезам не окупить те слезы, которые пролились из-за него. На белой простыни, растягиваясь тонкими ручьями… как и его отец, когда-то тоже утопивший белую простынь в нескольких каплях крови. Но эти несколько капель утопили собой целую душу, и брачное ложе стало ложем смерти. Лань Чжань повторил грех своего отца, правда пошел на него по другому пути. Он… принудил. И это погубило всё, что он любил…