Пустой дом (The Road)

Ты мне даришь только радость…

я дарю тебе лишь горе

Мама… Голос плывет, точно река. Расскажите мне, как вы любили… Волны качаются… как и кончики пальцев на посиневших ступнях. Вы… любили? Шёпот льется из глубины, глубина льется из отчаяния. Отец… вы ненавидели? Лань Чжань открыл глаза. Тёмный полог над головой оказался балдахином, чёрным и мрачным, как и его жизнь. Широкая постель, чёрные простыни… слишком много темноты. Сознание возвращалось медленно, и потому медленным было пробуждение. Хотя… пробуждение это было сложно назвать, скорее уж возвращение боли. Спать без снов было благословением, словно тебя и правда благословляли. Не было ни зеркала, ни кров… и ласточки не всплывали. Казалось, Лань Чжань мог услышать их далекий голос, разливающийся среди пурпурной синевы вечерних небес. Он еще помнил вид вечернего неба, помнил… его. В глазах стояли слёзы и в этих слезах словно в зеркале он мог увидеть… человека, которого называл своей душой. Как же сильно его судьба была схожа с судьбой его отца. Обе встречи с тем, кто был душой, произошли в университете, и к обоим она пришла… с улыбкой, с пышущей жаром жизнью. Какой была его мать… знал только его отец. Остальные же… помнили её лишь той, какой она была в клане. И никто не знал, что эта словно бы онемевшая от горя женщина и холодным бесстрастным лицом и медленными движениями тела, эта никогда не улыбающаяся, и тем еще больше красивая в своей холодности женщина была… улыбчива, дерзка, гордая и независимая. Когда-то. Лань Чжань видел сны, граничащие с бредом. Видел молодого себя, а впереди… свет, бегущий под синим небом. Он бежал, спешил, как сама весна, смеялся, тянул к нему руку. Лань Чжань бежал следом. Они начали тем, что стали друзьями… Его мама была такой же. Они встретились в университете. Он уже был убийцей, уже убивал, а она… была жаром звезды, сердцем палящей пустыни, вспышкой на солнце, магмой в вулкане. Живая, дикая, неукротимая… смеющаяся. Он смотрел на неё и замирал, ослепленный сиянием её огня. Влюбился он сразу же, мгновенно покоренный. Они… встречались, медленно его подпускали ближе, он и не спешил навязываться или навязывать. Выросший без любви, замкнутый и отчужденный, этот мужчина, не знавший ни ласки, ни нежности впервые в жизни… полюбил. Его мать была женщиной суровой и очень жестокой, даже еще более бессердечной, чем отец, дедушка Лань Ванцзи, при ней был жесткий матриархат. Собственному сыну она была скорее как Салтычиха, нежели мать, и это немало поломало мальчика. Он рос без любви, в психологическом насилии и полном отсутствии надежд и желаний. Но когда встретил её… темный занавес шевельнулся, бурный ветер с Запада накинулся на оббитую болью ткань и… свет, так много света ворвалось в его душу. Всего одна улыбка, её улыбка, которую он застал подняв голову. И глаза его не мигая уставились на то, что он до конца её жизни называл своей душой. Красивая… дикая, смеющаяся. В ней было всё, чего его жизнь была лишена. Брови её чернели, очно мазки тушью, продолговатые глаза переливались, точно мокрые камушки. Она была… самой мечтой, причем не той, которую воображаешь и ищешь под её воплощение человека. Она была той мечтой, которая сама тебя находит и полнившись спрашивать мгновенно падает на тебя. Да… она была упавшей на него мечтой, упавшей звездой, обещающей исполнение желаний. Вот только… звезды часто лгут. Эта… исключением не стала. Их дружба так и не переросла в роман, но времени они проводили много. Мужчина ни на что и не надеялся, лишь берег моменты их близости, берег в памяти каждый миг, каждое слово. Однажды она поцеловала его на закате… а после исчезла. Утрату эту он пережил не проронив ни единой слезы, не сказав ни единого слова. Утрату ли? Такая как она, не давала собой владеть, как можно потерять то, чем не обладал? Она пришла по своей воле и ушла по ней же. А он… остался молчаливо горевать о том, что она больше не позволит увидеть себя. Но не так сталось, как он думал, и просто утрать её вот так, как человека, который лишь на время был с ним, он бы смог это пережить. Возможно воспоминания об этой девушке, не омраченные темнотой, помогли бы ему прожить свою жестокую жизнь с меньшей болью, но… кто же мог знать, что не просто так она пришла и… была необычной падающей звездой. Она стала убийцей его матери — Лань И, которая была единственной женщиной за всю историю, возглавляющую клан… и это была кровная месть. У этой девушки была сестра-близнец, которую эта женщина, уж непонятно по какой причине, довела практически до смерти. Она была беременна, очень ранний срок… Когда он увидел убийцу… то поначалу подумал, что тронулся умом, раз видит… её. Избитая, грязная, униженная… но это была она, та самая девушка, его… упавшая на него мечта. И он должен был убить её, кровь за кровь. Она и не возражала. Отомстив за сестру, она была готова умереть. Но вот он… не был готов убить её. Ни тогда, ни позже, когда были рождены их дети и единственный смысл и причина оставлять её в живых были исполнены. Когда она узнала, что он намерен на ней жениться… не могла поверить. От одной мысли, что должна родить от этого клана детей… и она стала умолять его убить её, а он… всё еще не верил, что эта скалящаяся, смотрящая на него так ненавистно девушка и есть та, которая сама пришла к нему, пришла нарочно, уже тогда зная, кто он. Вот только он не знал, не понимал поначалу, что убить… она хотела его. Он же ей ничего не рассказывал, он не был ей полезен как доносчик на свою семью, хотя в её планы в любом случае входило убить Лань И, но и лишить семью ставшего наследника принесло бы немало боли — она сама была младшей сестрой той девушки, которая так и не выйдет из того пограничного состояния, той комы, которая отрезала её от её близких, так любящей её сестры. Можно сказать, он принудил её жить. Больше того — стать матерью наследников крови той, которую она так ненавидела. А его… его она тоже ненавидела? На ложе их страсть была окутана болью, потом, хрипами, в то время как за его пределами они даже не разговаривали. Когда родился их старший сын, мужчина подумал что если она убьет ребенка, то… так и будет, останавливать не станет. Но она лишь отказалась кормить его и вообще видеть. Никто не знал, какую боль ей это приносило, в то время как он был холоден к детям по своей сломленной природе. А она… она ведь была матерью. И это было мучительно. Когда родился второй, она поняла, что жить так больше не сможет. Ей не вырваться из этой клетки, не вырваться… из клетки отчаяния этого мужчины, который замкнул её в ней, желая спасти, хотя на деле погубил куда больше, чем нежели бы её убил. И вот, лежа возле него обнажённой в комнате, которую освещал лишь лунный свет она часто думала о том, что… никто не знал о том, что вопреки побоям её сестра не потеряла ребенка и что быть может… этот ребенок даже родился. Прошло столько лет… он был бы старше её первого сына всего на шесть месяцев, а второго — чуть больше чем на год. Её племянник… ребенок её сестры. — Лань… — едва слышно сорвалось с её губ к человеку, который подогнав под себя обнажённого ногу сидел на подоконнике и молчаливо смотрел на раскинувшийся густой порослью сад этого крыла их резиденции. Сверчали сверчки, тихо пела музыка водных барабанов и ночного ветра. Любила ли она его, любила ли? Сколько раз она могла задушить его, когда они были близки, и сколько раз он взглядом почти умолял об этом. Быть убитым ею куда лучше, чем убить её или стать свидетелем её гибели… или привести в действие этот приговор. Он так любил её, он был мальчиком, который не знавал любви. А она… была его мечтой, его прижатым к сердцу мотыльком, который однажды сам подлетел к нему и позволил прижать себя к груди. Мотыльки летали на зеленом лугу, а он тянул к ним руки, окруженный солнцем и небом. Он любил её, её единственную любил. Ночь, сверчки, луна… мотыльки. Они летают, Лань Чжань, они всё еще летают. И когда ласточки всплывают снова, они прилетают, взмахивая крылышками то над тобой, то над их телами. А еще… они прилетают к другому свету, погрязшему во тьме. Они садятся на него и плачут… горюют, немо воют. Как жестокосердна судьба отца и сына, которые словно зеркала её отразили. Оба любили… и оба погубили.

***

Когда он впервые увидел его, то подумал, что лёд… умеет обжигать. Раньше наивно полагал, что холод обжечь не может, но этот… смог. И обжег он точно то была глина в печи, само сердце, его такое юное, чистое, лишенное зла и ненависти сердца. Он увидел его и сердце будто бы запело. Да и могло ли не запеть, разве же могло? Он и сам был живой песней, разливающейся в синеве небес, там, где за тонкие струны голоса сама любовь дергает ласточек, и те поют, поют, спешно и быстро летая, радуясь жизни изо всех сил… Ты мне радость даришь… о, как же ты мне радость даришь. То, что ему именно дарят, ничего не ожидая взамен, Лань Чжань ощутил сразу. Внутреннее, тайным чутьем своего сердца. Внешне вылитый отец, характером такой же… хотя и не с такой как у отца историей. Даже на тот момент он не знал о том, частью какой семьи является. Защищенный любовью брата он рос отгороженным от этой огромной тени. На самом деле такому сильному сходству с отцом поражались все члены их семьи. Это было… невероятно. Он ничем, ничем не был похож на свою мать, в отличии от того же Лань Сичэня, который, впрочем, а от кого непонятно, унаследовал мягкость и сердечность, хотя его мать обладала хитростью и хладнокровием. Однако дедушке, главе их семьи, было понятно, от кого эти черты. Таким… и был отец мальчиков, просто это были те его качества, которые были очень глубоко задавлены и которым не позволялось… быть. В конце концов, вспомнить лишь, ка кон любил их мать… и становилось понятным, до чего мягким. ранимым и чувствительным был этот человек. Лань Чжань же… унаследовал лучшие черты своей матери и худшие своего отца. Из лучших черт было хладнокровие, уверенность, хитрость, а из худших… отстранённость, замкнутость, скрытый пламень любви, тот самый, что своим поцелуем хотел прикоснуться к тому, что человек называет своей душой, когда обретает возлюбленного или возлюбленную. Лань Чжань был опасной смесью огня своей матери и льда своего отца. Внешне вылитый он, а внутри… огонь. И когда он встретил свою душу… огонь растекся по каждой клетке его тела, влился в хладность взгляда, в не знавшие улыбки губы. До момента их встречи Лань Чжань жил так, словно был тенью своего отца, тенью его скорби. Он своего отца можно сказать любил и часто ходил его проведать. Он и о матери знал, но немногое. До момента их встречи о любви он не знал и даже не воображал. Но этот человек… изменил всё. Они встретились в университете, том самом, где учился его отец и меть — как же причудливо и странно вновь тасовались эти карты. Его звали… Вэй Ин. Немного старше Лань Чжаня, но по характеру так совсем ребенок, который вечно ищет радости, смеха, развлечений. Лань Чжань же был другим: собранный, дотошный и внимательный он никак не мог быть тем, кто нашел бы в таком ветреном человеке что-то интересное. Лань Чжань был очень умным, дисциплинированным и сдержанным. Вэй Ин же… был человеком радости, всегда улыбался, без повода смеялся, и смех его порой напоминал песню. Мечта и песня… как же похожи они были. А еще он был красивым. Не просто миловидным, а… именно красивым. У него были удивительные глаза, и если бы не мужское строение черепа с крепкой линией челюсти и выраженными скулами, то так и вовсе был бы похож на девушку. Странно, но в его внешности Лань Чжань находил что-то… будто бы знакомое, вот только не понимал что. Ему еще никогда не встречались такие жизнерадостные люди, ведь сам он был мрачным и отстраненным. Вэй Ин говорил, что был сиротой и в детстве сменил немало семей, прежде чем его… окончательно вышвырнули в приют, откуда его спустя несколько лет забрал друг его отца. Лань Чжань был в недоумении. Как же этот человек сумел сохранить такую радость к жизни? Вэй Ин рассказывал, как приходилось драться за объедки, как его обманывали, как собаки покусали ему ноги и с тех пор он их боится. — Я защищу тебя, — вырвалось из Лань Чжаня и он замер, впрочем взгляд его был уверенным и прямым. Вэй Ин улыбнулся. — И что я могу сделать взамен? — сказал он с такой томностью в глазах, с такой… красотой своего удивительного лица и фантастических глаз что Лань Чжань ощутил как сердце замерло в груди и как прежде уже не будет биться никогда. Их чувства приближали их друг к другу очень медленно, неспешно. И тем слаще было наслаждение от этого медленного приближения, тем насыщенней были эмоции. Лань Чжань знал, что влюбился в этого человека без памяти, знал, что никогда и никого так сильно больше не полюбит… нет, вообще никого не полюбит, никого и никогда. «Только тебя, — говорили его глаза, — тебя, тебя одного лишь люблю, только тебя. Всегда… навсегда». Вэй Ин казалось отвечал ему тем же. Он хоть и был компанейский, но Лань Чжань не мог не заметить, что при постоянном наличии компании у Вэй Ина казалось не было близких по духу людей, настоящих друзей. Все только наслаждались им, и только Лань Чжань видел то одиночество, которое грызет Вэй Усяня, эту сироту, у которого слишком рано отняли тех, кто должен был его оберегать. И наверное, этот страх одиночества вылился в потребность постоянно быть на виду, быть необходимым. Но с Лань Чжанем всё было иначе. Вэй Ин… был другим. С ним. Поначалу, когда их дружба только зарождалась он вел себя так же, как и с другими. Лань Чжань даже однажды спросил: «Ты со всеми так себя ведешь?» Спросил, потому что не понимал откровенности и даже какой-то чувственной игривости этого человека, которая словно бы намекала, что ты, вот ты, с которым я так себя веду… особенный. И Лань Чжань хотел знать, особенный ли он для него. Унаследовав черты характера своего отца Лань Ванцзи был потому замкнутым, что… имел робость, стеснение. Он не был способен вот так с маху открыться другому человеку или людям — осторожность не позволяла, причем не «та», а именно страх быть осмеянным или преданным. Вэй Усянь тогда ничего не ответил, но с тех пор его поведение переменилось. Он стал более углубленным и молчаливым рядом с Лань Чжанем, улыбался ему мягче, смеялся не так показушно, как с остальными. Вот тогда-то Лань Чжань и понял — он получил ответ. Лань Чжань ничего не знал о приемной семье Вэй Усяня, тот, само собой, ничего не знал о его семье. Правда, оберегающий брата Лань Сичэнь заметил перемены в поведении Лань Чжаня и очень скоро выяснил кто был причиной этих перемен. Однако… не он один. Лань Чжань не был посвящен в дела семьи и старому сатане в лице дедушки мальчиков приходилось с этим мириться. Почему? Из-за Лань Сичэня. Тот прекрасно видел это чудовищное сходство брата с их отцом и понимал, что насилие и кровь могут попросту сломать его брата, а он этого не хотел. Он задумывал посвятить Лань Чжаня в истинное положение дел мягко, оставляя некоторые детали в тени, а то и вовсе отправить его заграницу держать какой-то филиал, связанный с обычным бизнесом, которого у семьи хватало. А вот дедушка не разделял его планов. В младшем внуке он находил куда больший потенциал… для киллерства, ведь такой же потенциал был в его старшем сыне, который был первоклассным убийцей. Как и его супруга. И он всё думал, как же обходя зоркий взгляд старшего внука вовлечь Лань Чжаня в эту страшную тень, как бы так сломать его, какую травму нанести, дабы тот стал таким же, как его отец, бесстрастным убийцей, послушным исполнителем воли семьи. И вот однажды, во время поездки на машине со старшим внуком, они остановились возле университета Лань Чжаня. — Дедушка, вы не правы, — прижав пальцы к виску, Лань Сичэнь болезненно зажмурил глаза. — В этом нет совершенно никакой необходимости. Лань Чжань просто великолепный аналитик, он не станет препираться, даже если отмывать придется грязные деньги, он будет это делать. — Деньги — это лишь одна из основ, — вел свое бедный человечностью старик, — он должен знать всё. — Не должен, — голос Лань Синчэня стал мрачным. — Не нужно втягивать его в это, он… совсем не такой, как я. — А я вот не верю, что он не знает, чем мы занимаемся. Лань Сичэнь тоже об этом думал. Лань Чжань не рос как цветок в цветнике, дотошно оберегаемый от внешнего мира. Просто… его напрямую не вовлекали в дела, так что он вполне себе мог выяснить… «И промолчал бы, скорее всего, — думал Лань Сичэнь. — А может потому и молчит годами. Я не знаю…» И он снова болезненно сжал веки. Мигрень, мучавшая его всю жизнь, до самой смерти не покинет его многострадальную голову. — Кто это? — вдруг услышал он странно прозвучавший голос дедушки и Лань Сичэнь поднял взгляд к окну. Там, выходя из ворот, был виден его брат и… какой-то парень, который что-то рассказывал ему. — Видно, друг по учебе, — и сам удивился что ляпнул подобную ерунду. Ну какие у его нелюдимого брата могут быть друзья, при его-то характере. Если бы в тот момент он не изможденный мигренью обратил бы внимание на взгляд сидящего рядом с ним старика, возможно… что-то пошло бы иначе, во всяком случае не так трагически. Потому что мрачные, злые, лишенные человечности глаза этого бездушного нелюдя впились в Вэй Усяня так, что стороны могло бы показаться, будто голодный до смерти шакал натолкнулся на добычу, которая сама идет в руки. «Надо же, — если бы дьявол улыбался, то улыбался бы он именно так, — так он… выжил? Невероятно…» И оскалился. Сидевший рядом с ним внук лишь сильнее надавил пальцами на висок, почти умирая от резко усилившейся боли. А в этот момент тьма, которая уже однажды накрыла Ершалаим, снова пришла с Востока. Она сгустилась над сыном своего отца, закрывая ему глаза и уши, окольцовывая сердце… и смыкаясь вокруг горла человека, чью улыбку утопит в своем мраке, чьи глаза утопит в слезах, а душу… уничтожит.