Пустой дом (The Road)

Есть только два мира, которые я знаю.

Тот, в котором есть ты, и тот…

в котором тебя нет.

Что-то… шевельнулось. Долго подвешенное, как капля на конце сталактита. Бах! — сорвавшись, капля упала и разбилась, растеклась и соединилась с другими разбитыми каплями. Когда слезы стекаются в одном месте, то однажды там может возникнуть море. А что есть море, как не выплаканные кем-то слезы? Пока они в глазницах, пока стекают по одной — это слёзы. А как соберутся в одном месте — это уже море. Так что же… что же шевельнулось? То ли изгиб волны, а то ли… взмах ресниц. И… что-то упало, глухо разбившись, упало и… заплакало от боли. Как Сюэ Ян приполз к нему, он не знал. Избитый, с поврежденной спиной и плохо слушающимися ногами, он практически полз в ночных сумерках, хрипя и задыхаясь, со слезящимися, воспаленными — уже очевидно поднявшейся температурой — глазами. Тот удар по спине… сломал ему что-то. Но, кажется не кость, а… другую опору, какую-то… совершенно другую. И вместо того, чтобы ползти домой или хотя бы искать путь домой, он выполз… на дорогу. И стал ползти, цепляясь ногтями за асфальт, оставляя на нем ошметки своей кожи со стертых ладоней и кусочки ногтей. По лбу и лицу стекал пол, он задыхался собственным бессилием и жаждой, которая обжигала горло. Но… всё же полз, измученно, непреодолимо… и о чем-то молился. То терял себя, то снова находил. Как потеряет — утратит ощущение времени. Очнется — и не мог разобраться где он и насколько много своего тела контролирует. Нет — во всех ли частях своего тела присутствует. Потому что попеременно у него отказывали то ноги, то руки. Один раз он даже блевал. Еще один раз обнаружил себя согнутым и держащимся за фонарный столб. Потом — снова ползущим. Он хорошо понимал, что по балконам ему не забраться, да и, впрочем, и в мыслях не было это делать. Мокрый от слез и пота он обошел дом, нашел подвальную дверь через пожарный выход. Она была открыта, на его удачу. Видимо, кто-то в этот день ею пользовался, кто-то из жильцов, а закрыть на ключ, который был у всех жильцов дома, забыл. Сюэ Ян не помнил, как забрался на нужный этаж, не помнил даже, как вообще разгреб в своей памяти информацию о том, на какой этаж ползти. И номер квартиры… он ведь номера не знал. Тихо шаркаясь по лестнице, он миновал лестничные пролеты, пока вдруг не дошло до него, что в этом высоком доме есть лифт. Выполз на площадку, привстал на колени, нажал на кнопку. Двери распахнулись, он почти упал внутрь. И не помнил, какой этаж нажал. Снова очнулся лишь тогда, когда двери лифта со звуком открылись. Бледный, замученный, хрипло дышащий, он выполз на новую площадку, туманным взглядом оценил широкий коридор и двери по обе стороны. Пошел вперед, держась за бок и буквально приклеившись к стене… чтобы не упасть. Нашел дверь, нашей какую-то дверь. Снова повалился на колени, медленно повернулся, чтобы сесть спиной к стене. И согнул ногу в колене, достав из ботинка отмычку для чужих квартир. Он даже не понимал в нужную ли дверь ломится. Даже не подумал позвонить в звонок. Просто засунул отмычку внутрь и, спустя несколько манипуляций, вскрыл замок. Дверь открывалась к нему, и повиснув на ручке рукой он опустил её, потянув на себя. Дверь без скрипа отошла в сторону, раздвигая ему щель для входа. Хрипло дыша, Сюэ Ян, повалившись на бок, вполз внутрь. Дверь, которую он открыл, медленно вернулась в исходное положение, но торчащий язычок не дал ей захлопнуться до конца. Последними исчезли его ноги, а затем всё снова стало тихо.

***

Сяо Синчэнь очень не любил эти поездки. Они выдергивали из его бесстрастного мирка и погружали почти что в кошмары, хоть и хорошо скрываемые. Понимать, что должен находиться рядом с этими людьми, которым из-за твоего порока совсем нет до тебя дела. Нет… надежд, совсем никаких надежд. Что может дать слепой сын, кроме как бремени, который даже стали приравнивать к позору семьи. Но Сяо Синчэнь терпел, потому что… никак иначе и не жил. Не умел. Да и… уже не хотел. Жизнь была и продолжала быть мраком, в который врываются то звуки, то запахи. А вот он… никуда не мог ворваться, не мог даже сорваться с места и побежать, не мог… ничего, кроме как тянуться пальцами, чтобы посмотреть, чтобы хоть что-то понимать. Он не был нужен никому… но не это делало его жизнь трагичной. Скорее… что он сам не знал, как быть нужным кому-то. Он… ничего не умел, он был заперт в своей тьме, и она ограничивала даже его воображение. Он не знал… ничего не знал, а от того и не умел. Был тосклив и мрачен, спокойный, как вода. Казалось, раз гладь так ровна, то ничего её не тревожило… и никто даже не подозревал, сколько уже камней было на дне под этой гладью, тем самых камней, которые были брошены и которые вызывали ту самую рябь. Рябь сходит, волны успокаиваются, а камень… остается на дне. Вот в чем была его истинная трагедия. Палочка тихо стучала по полу коридора. Впрочем, Синчэнь уже давно не понимал, почему не складывает её, когда заходит в подъезд, ведь за все годы жизни в этом доме под ноги ему никогда ничего не попадалось. Иногда он фантазировал, как под ноги ему попадается бутылка, он утратит из-за этого равновесие и упадет… с лестницы, покатится вниз, сломает себе спину, а лучше сразу свернет шею, чтобы приехавшей скорой осталось лишь констатировать смерть одного слепца. И никого ведь в такой смерти не обвинишь, даже бога. А ведь можно было… и самому бутылку под ноги кинуть. Так почему не бросал? Уперев палочку в стену, Сяо Синчэнь полез в карман, нашаривая ключ. В этом доме были традиционные замки, а значит не ключ-карта. Это ведь только для отелей или богатых домов. Что ж… Взявшись за ручку, Сяо Синчэнь вдруг замер. Он слегка потянул ручку на себя и, мягко говоря, удивился тому, что дверь… потянулась следом. Она… была открыта. О том, что он забыл закрыть её, и речи быть не могло, а даже если бы и могло, то как объяснить то, что дверь не захлопнута? С опаской войдя внутрь, Сяо Синчэнь тихонько принюхался. Мало кто знал насколько сильно слепые люди ощущают запахи, насколько острый у них нюх, и в том числе… на нехорошие намерения. Да, они могли учуять зло в человеческом уме или сердце через его запах. Но Сяо Синчэнь ничего такого не ощущал. Равно как и в тот раз, когда… к нему забрался вор. Тогда он проснулся от другого ощущения, он как-то ментально ощутил, что в доме не один. Когда всю жизнь живешь один, то душа словно выбрасывает в пространство дома сеть, как паук, и любое колебание в этой сети сразу подавало сигнал. Вот так он и проснулся тогда, ощутив, что в доме есть кто-то еще, тоже тогда принюхался и… ничего не ощутил. Но всё же пахло. И пахло… болью. Сяо Синчэнь закрыл дверь и поставил палочку в высокую корзину. Он был немного растерян и уже мысленно прикидывал варианты, что он и правда мог не захлопнуть дверь из-за тяжких мыслей, когда покидал свой дом. Сняв пальто, он повесил его на крючок вешалки, потом разулся. Он бесшумно преодолел коридор, вышел в зал. Справа была кухня, слева — диван. И ковер… тот самый, на котором он… Сяо Синчэнь застыл. Его слух напрягся настолько, что от звука тишины даже стало больно. Но в этой тишине… что-то едва слышно хрипело. Задыхалось… — Кто здесь? — сердце Сяо Синчэня забилось быстрее. — Здесь… кто-то есть? Ответом ему была тишина. Или молчание? Сяо Синчэнь снова напряг слух, напряг настолько, что начало звенеть в ушах. Он повернул налево, медленно обойдя диван… и вдруг ощутил, как сердце словно бы покинуло тело, упав… в бездну. Он слышал дрожь дыхания, слышал… запах крови, пота и слёз. Рука его потянулась вперед, в самую гущу темноты, и в какой-то момент кончики пальцев коснулись чего-то шероховатого и мокрого — это были волосы. Сюэ Ян, упираясь в нижнее отделение сзади дивана, сидел почти свалившись на бок, и, казалось, задыхался собственными попытками дышать. Он обнимал себя руками и трясся, а испарина на нем была такая, что воротник можно было выжимать. И он был бледен, бледен настолько, что посинели губы, как у… Мертвеца. — Это ты? — голос Сяо Синчэня дрожал. — Друг… Силы окончательно покинули Сюэ Яна, и он свалился ему на руки, потеряв остатки сознания. Сяо Синчэнь, его на эти руки поймав, тяжело бухнулся на пол и, шокированный, начал ощупывать его. — Что с тобой?! — тревожно допрашивался он. — Кто сделал это с тобой, почему ты в таком состоянии? Избитым, окровавленным и доведенным до полусмерти я всё равно приползу… на дорогу, по которой ты пройдешь. И если это «ты»… то ты не пройдешь мимо. Ты не будешь знать, что это я, но мимо не пройдешь не по этой причине. Мы всегда… снова встретимся, снова притянемся. Умирающим я всё равно выползу на дорогу, по которой ты пройдешь, и ты увидишь меня… и не пройдешь мимо. Взяв Сюэ Яна под руки, Сяо Синчэнь, что далось ему совсем нелегко, стал тащить его в свою комнату, ведь только там была удобная кровать, на которую его можно было уложить. За пороги он не боялся, их в его доме не было уже давным-давно, а значит Сюэ Яну не будет об что зацепиться или удариться головой, тем более что Синчэнь не знал, как сильно он ранен. Поднять его на кровать стоило еще больших трудов, но он это сделал. Дрожащий, трясущийся Сюэ Ян начал подвывать, словно бы его мучила боль, а Сяо Синчэнь тем временем раздевал его. Сняв ботинки, он стянул носки, стянул верхнюю одежду и снова начал осматривать его пальцами. Там, где били сильнее всего и где Синчэнь касался, Сюэ Ян сразу же отзывался низкими горловыми выдохами, а когда Синчэнь попытался перевернуть его на живот, чем сильнее потревожил спину, Сюэ Ян закричал так, что Синчэнь отшатнулся. Это был очень… страшный крик, крик полный невыразимой и бьющей в самую душу боли. — Кто с тобой так? — сквозь слезы шептал он. — И как же… ты добрался сюда, с такими-то ранами. Лицо было изранено. Её лицо было изранено. Рука вывихнута. Руки не было вовсе. Одежда в грязи и местами разорвана. Её платье было разорвано. Сяо Синчэнь стиснул зубы и вопреки крикам Сюэ Яна снял с него кофту, снял штаны и нижнее белье. Он осматривал его тело в поиске ран, но чем больше ощупывал, тем больше понимал, что, похоже, этого юношу просто избили, а не поранили. Но и избиение не было легким… тем более учитывая чьи люди его избили. В их глазах, их-то, которые долго и мучительно доводили людей до смерти, это избиение было, можно сказать, чрезмерно любящим поцелуем, тем самым, который оставляет лишенная контроля страсть. Но то в мире людей, а это — другой мир, где люди лишь внешне люди, а внутри… вынуждены быть монстрами. Сюэ Ян дрожал и трясся, Сяо Синчэнь споил ему жаропонижающие, обтер его тело подкисленной уксусом водой. Там, где уже наливались синевой синяки и при прикосновениям к которым Сюэ Ян дергался, Сяо Синчэнь налепил специальные охлаждающие пластыри. Лицо он ему вымыл трижды. Губа была разорвана, на лбу рана, подбородок стертый до крови — очевидно последствие падения. «Боже мой… — он держал её в своих руках и не мог понять, как такое могло произойти. — Что они с тобой сделали…» А она лежала, окровавленной замученной, неподвижной. Её легкие были полны воды, а в глазах — другая вода, из крови и слёз. Глаз… не было». Сяо Синчэнь накрыл Сюэ Яна одеялами и только тогда подумал, почему… почему не вызвал скорую помощь. А тогда осознал — нельзя. Ни в коем случае нельзя. Вор… не был тем человеком, который мог безопасно попасть в больницу. Не было документов, а он до очевидности избит, что заинтересует полицию. Протянув ладонь… он коснулся уголков её век кончиками своих пальцев и, мгновенно задрожав, открыл рот, из которого вырвались надломленные звуки. «Твои глаза… — ломано выл он, — где твои глаза?» Она молчала, неподвижно свисая на его руках». — Это всё твоя вина… Сяо Синчэнь встрепенулся, когда его слуха достиг голос, который… он не узнал. Прошло уже несколько часов, за окном давно разлился рассвет. Но не в этой комнате. Шторы… были запахнуты, тьма и сумрак царствовали здесь, тем самым отражая внутренний взор своего владельца. Услышав незнакомый голос, Сяо Синчэнь испытал шок. Вот только он не понял, что это был тот самый голос, просто… низкое и холодное звучание сделало её тон ледяным, но в какой-то мере и протяжным. Её веки были высоко подняты, зияющие бездны вместо глаз пронзали собой черные небеса этого черного мира… с черной дорогой внутри. «Это всё твоя вина… — снова сказала она, при этом не пошевелившись ни одним мускулом тела. А он смотрел на неё, не веря ни глазам своим, ни ушам. — Они… — …всё у меня забрали, — Сюэ Ян смотрел в потолок. Его волосы разметались на подушке, бледные губы были лишь со слабеньким налетом румянца. Он лежал, словно труп, неподвижный, даже сказать обездвиженный. — Ты… покинул меня, — её голос походил на меч в карающей руке. Карающий меч или карающая рука? — Они пришли… — И всё у меня забрали, — снова повторил Сюэ Ян. Прошло еще несколько часов, он снова проснулся и снова… был мертвецом. Сяо Синчэнь и в этот раз не спознал голос, но… запах сказал ему иное. Он… узнал, узнал его, это… был он. — Вместе… навсегда, — его пальцы вцепились ей в лицо. — Я не обманул тебя! — Ты меня предал! — Сюэ Ян вдруг так рванул вперед, что Синчэнь, этого совсем не ожидающий, пошел ему наперекор своим телом. Спина Сюэ Яна, если бы могла, то взвыла бы от боли, но вместо неё это сделал он. — Они меня убили, убили! Ты слышишь? Они меня как собаку забили… и задушили водой! — тьма задрожала, точно стены Иерихона. — И я их прокляла. Всех, — и вдруг глаза, вложенные в её глазницы самой тьмой, резко повернулись к нему. Чёрные, ужасные… бездонные. Она с рёвом ударила его. Что-то вырвалось из темноты и, вцепившись в него, потянуло внутрь. Он… исчез. Оставшись в темноте одна, она поднялась, посмотрела себе за спину. Её губы приоткрылись… а зубы сжались, когда Сяо Синчэнь силой пытался удержать Сюэ Яна от тщетных попыток нанести себе вред. Его била такая лихорадка, что капли пота срывались с кончиков волос и летели во все стороны. — Это же я! — в страхе и отчаянии дозывался его Сяо Синчэнь. — Ты слышишь? Это же мой голос, это… это я! Это я! Прошу тебя… вернись ко мне, — когда она вошла в спиральную паутину, её слух окружила музыка струнных инструментов и шёпота… который обещал и мир, и душу и… любовь. Она улыбнулась. — Не в этот раз. Спустя время, когда Сюэ Ян притих, Сяо Синчэнь, чьи мысли были в раздоре, вышел из комнаты… и легким неспешным шагом прошествовала в стылой темноте нового мрака. Там, лежа на земле, хрипло задыхался кто-то, в чьих волосах была алая, словно кровь, лента. «Ты больше не причинишь мне боли, — грубо взяв его за волосы, она подняла его лицо на себя. — Ты и твоя судьба испытаете её». Он… молчал. Стоял за дверьми и молчал, пока… глаза его не открылись, и слабеющим взглядом он не посмотрел на неё. «Здесь ты не так силен, да? — она подняла его силой гравитации, и он повис перед ней, как… распятие. — Здесь… ни чужими, ни своими руками ты приговор вынести уже не сможешь. Больно, да? Больно… — он видел перед собой невыразимой красоты женщину, именно женщину, не девушку. И понимал, что… такое уже было. Этот человек уже дрожал в его руках, и… плакал. Но кто так страшно и чудовищно избил его, кто… позволил себе такую жестокость. И почему… ты пришел ко мне? — спросила она, слегка наклонил голову. — После того, как убил, прожил такую красивую жизнь, а умер и вдруг… оказался здесь — вот какой вопрос застыл в твоем непонимающем взгляде? Ты, такой могущественный некромант, хорошо знающий, что твои узы с «ним» скреплены и вы должны были прийти в пограничный мир вместе, чтобы снова родиться и жить, — взгляд её мгновенно потемнел. Она отвела руку и… неожиданно вздрогнул телом. Звуки выпущенных салютов потревожили чуткий слух Сяо Синчэня. Уже был глубокий вечер, и кто-то запустил в небо салюты. Они были кроваво-красного цвета и притом не обычные: взрываясь, они растекались словно лава, покрывая небо… настоящим багровым пламенем. Некромант в ужасе смотрел, как спиральная паутина его судьбы… сгорает в этом нещадном пламени, как это пламя окутывает её, клеймит… выжигает. «Нет… — отчаянно прошептал он. — Не надо… — Не надо! — закричал Сюэ Ян, выпрямив руки к потолку. — Умоляю… пощади! — закричал некромант, в ужасе смотря на то, что происходило. — Меня убей… но его не трогай, — а сам понимал, что именно это и происходит: убивая, уничтожая его во всех возможных перерождениях, тот, кого он любил, тоже будет гореть, потому что они судьбу свою слили и соединили. Куда один, туда и другой. Это… — …не остановить без твоей помощи! — буквально накрыв его собой, Сяо Синчэнь начал отчаянно умолять. — Я здесь, ты не один, я здесь. Почему тебе так… страшно, — она возникла, как ждущий за спиной кошмар. — И он сгорит вместе с тобой, — и, посмотрев в его глаза, накрыла их своей ладонью, у самого уха прошептав: — А не надо было грабить меня, не надо было… вмешиваться. Ты мог его спасти… а теперь не спасешь ни себя, ни того человека. Ты будешь страдать, и страдать сильно, мучительно… и ты не вырвешься из этого заколдованного круга, покуда не поступишь в тот день иначе. Ты убил мою душу… и сжег её (речь о возлюбленном). А теперь я убью твою, а тело… утоплю, как ты утопил мое. Вот только не в воде, а в слезах, поте и крови. Ты будешь страдать и мукам твоим не будет конца. Вы никогда… не поступите правильно. Зря ты в это всё влез, потасканная ты душонка. Ведь так, как люблю его я… — Не полюбит никто и никогда, — шёпот Сюэ Яна напоминал слезы. И они душили его, как душат руки, обладатель которых никогда тебя не любил. — Меня… никто и никогда. Я… — голос Сюэ Яна задрожал, — ничего не имею. У меня… ничего нет. Я один… я так страшно один. Он бредил, и это длилось уже больше суток. Неподвижно лежа, обнаженный и бледный, он марил о том, что происходило в его подсознании и совсем не осознавал того, кто был рядом с ним. А ведь с ним был тот… к кому я буду ползти даже без рук и без ног, — голос её таял, исчезая. — И который всегда найдет меня, даже если этого не хочет. Он… найдет меня, притянется. И мы снова… — в глазах её застыла нераспустившаяся весна, которая грезит о былом, — будем держаться за руки… в том лесу. Мы будем идти, а горю и бедствиям никогда нас не достать. Там будет свет и солнце, зелень и листва. И босиком по мягкой траве, в мире где будем только ты и я.