Пустой дом (The Road)

Тьма сгущалась над Ершалаимом…

и тьму эту не остановить.

Когда любишь… возможно всё. Границы пределов растворяются, сжимающие стены… падают. И зеркала, из которых смотрел не ты… распадаются. Ты стираешь нанесенный поверх отражения рисунок и видишь… себя. И когда Лань Чжань стер такой «рисунок»… он увидел как на него смотрят глаза, в которых отражается юноша с грустным, но на тот момент впечатленным взглядом. Он увидел в том зеркале глаза Вэй Усяня и… пропал в них. Пропал… и забыл себя. Пропал… словно раньше и не существовал. Забыл… словно и нечего было помнить. Теперь был только «он»… и ничто больше не имело значения. Его потянуло к нему так, как зима тянется к весне, не зная, что чем дальше идет в своих морозах, тем быстрее приближает её… эту драгоценную весну. И когда она приходит… лёд начинает таять. Таять и обнаруживать, что те снега и лёд, которыми он себя считал… на самом деле были водой. Что-то… изменило воду и погрузило душу в ледяной кошмар. Похожие ощущения испытал и его отец, когда пришедшая к нему «весна» растопила лёд. И он пошел за ней… куда угодно. Смотрел на неё, как смотрят на мечту. Лань Чжань же и смотрел, и слушал, и то, что было мечтой его отца, для него стало… песней. Песней, которая звучит в сердце, льется из души… обнимает словом, ласковым взглядом. Он полюбил… он очень сильно полюбил. Но как весна притягивает зиму… так и зима утаскивает за собой весну, сперва превращая её в горячее лето, выжигает осенью и только потом, выходя «спасителем», предлагает ей… остановить время — уснуть. Теперь понимаешь? Не было никакой зимы. Всегда была… весна. Весна, которую уничтожили, а после похоронили. Но… что же это тогда был за зов, который выводил её из спячки, и что это был за кошмар, который снова в неё возвращал. Я пойду за тобой куда угодно… Это были слова другой любви… но для этих людей они стали проклятием, стали тем, что их прокляло. Я пойду за тобой куда угодно… — это было тем, что их прокляло, а не благословило, и это пойду нападало, а не служило. То, что было любовью у одних, стало проклятием для других. Оно преследовало их веками, превращая жизнь в трагедию зимы, в этот… зимний ветер. И оно делало так, чтобы то, что однажды уже случалось… снова повторило себя. Любовь, которой нет конца, и любовь, которая к концу ведет… Зимний ветер стонет, запертый в «пустом доме» на холмах, где, лежа под гнилыми досками, нашел свой последний приют человек, который умер с чужими слезами на лице… И теплом, в последний раз коснувшись его губ. Никто не знал таинства судьбы, её злого рока. И чем глубже в воду, тем отчетливей давление. Но когда любишь… желаешь умереть. Раствориться в этом чувстве и не всплывать. Лань Чжань… попал в этот капкан. Он любил… и именно это открывало все запертые двери, именно это вновь звало весну другой весной, более юной — новая жизнь, новое сердце… новая любовь. И другие люди. Совсем не те, что были, но одновременно всё такие же. Весна… весна пришла — и льды растаяли. И за этой весной… ждал лишь огонь. Но никто из них об этом не знал. Когда «тот день» настал, Лань Сичэня в городе не было. А Лань Чжань был. Бездна раскрылась перед ним слишком резко, чего он никак не мог ожидать… как когда-то и его отец, сошедший с ума в то же мгновение, как ему сказали «как» нашли его жену. — Ты думаешь, я не знал, что ты хотел сбежать? — голос твари, через которого говорила тьма, накрывшая Ершалаим, уже набрасывало огонь «лета» на Лань Ванцзи. — Я же не настолько наивен, как твой брат, который наивно считал, что ты ничего не знаешь, — старик посмотрел на него, — а ты ведь всё знал, Лань Чжань, да? Мы тебя не трогали, и ты так по-глупому решил этой мнимой свободой распорядиться? — Не трогайте его… дедушка, — он был объят страхом, всё… произошло слишком быстро. И непонятно. — А я трону, — он снова сделал эти свои глаза. — И кто меня остановит? Я же просто жить не смогу, если не отомщу за свою дорогую супругу, и поскольку мы узнали, что сынок её жив, то… что меня удержит? Он подошел к нему, дрожащему и с не мигающими глазами смотрящему в пол, знающему что у него нет никакой власти, никакой… силы, чтобы остановить эту чудовищную тьму, под волной которой он так неожиданно оказался. Она еще не упала на него, эта волна… но отлив и приближающийся гул уже давали понять о том, что она грядет. — Он сгниет в борделе старого города, — словно змея выцедил он, — а перед тем обслужит всю верхушку власти. Он ведь так невинен… мы выяснили это — он даже ни с кем кроме тебя не встречался, даже отношений никаких не имел. Такой непорочный… это была бы большая удача для тебя, верно, Лань Чжань? Как и для любого другого мужчины, я полагаю, ведь что может быть ценнее в любви, как не невинность плоти? Тебя бы это сильно потешило, ты всё же мой внук… и его сын. Ты, наверное, не знал, но твоя мать… тоже была нетронутой, твой отец был в её жизни единственным мужчиной. Жаль, что она презирала его, его и вас… и никогда вас не любила, а презирала настолько, что даже покончила с собой. — Не… правда, — только и сорвалось из дрожащих губ убитого в тот момент Лань Чжаня, Лань Чжаня, который смотрел в пол немигающими глазами и не понимал… как он проглядел момент, когда вдруг оказался в этой бездне. — И не вздумай этому помешать, — напоследок сказал старик, — ты меня понял? Испорченным он никому не нужен будет, ценность товара определяет его «новизна». Никому не нужен подарок, с которого сорвали праздничную обертку. Как и яблоко, от которого один раз уже откусили. Яблоко… Лань Чжаню вспомнилось, как Вэй Ин ел яблоки. Он подкидал их и ловил своей неширокой ладонью. Можно сказать, гул стал четче. Волна шла и ничего не могло её остановить. И именно тогда Лань Чжань и открыл для себя секрет шторма, а был он в том, что небеса… тоже кричат. И они закричали. Все самые жестокие поступки совершаются во имя любви… считая их благими, потому что «во имя любви». И Лань Чжань совершил такой поступок. Оглушенный «гулом», ослепленный отчаянием он сделал то, что… от него и ожидали, ожидал старик, сама жизнь которого была осуществлением воли… накрывшей Ершалаим тьмы. Равно как когда-то эта тьма уже накрыла его сына. Чтобы спасти то, что еще можно было спасти, а именно тело, которое по причине «укушенности» не отдали бы на растерзание «животным», Лань Ванцзи… принудил Вэй Усяня. И принудил он силой. Он пригласил его в дом своей семьи и тот пошел, нисколько не подозревающий, нисколько… не сомневающийся. И в том доме… Лань Ванцзи совершил то, что совершил. Сидя на «окровавленной» (это больше метафора к «обесчещенности» не знавшего близости человека) кровати, сидя спиной к углу, Лань Ванцзи немигающим взглядом смотрел во тьму, пока, зажавшись в угол… исходила рыданиями «весна», брошенная в первый огонь «лета». Первый… это был только первый огонь. Он долго сидел, не имея сил поверить в то, что произошло, не имея памяти вспомнить то «как» это сделал. Помнил постепенно расширяющийся взгляд Вэй Усяня, помнил тот страх, который всё сильнее заставлял дрожать его тело, когда он начал понимать, что что-то… случится. И оно случилось. Вэй Усянь не мог поверить, а когда его запястья сжали так, что не сила было терпеть, ведь он порывался освободить руки, когда силой повалил на кровать… «песня» превратилась в слезы, а слезы превратились в крик. Он плакал и умолял отпустить его, умолял даже тогда, когда уже «забрали». И кричал… кричал сквозь слезы, закрывал руками свою обнаженность, задыхался. А когда всё закончилось… сполз с кровати и забился в угол, обняв себя за плечи, уничтоженный настолько, что не мог прийти в себя. И когда Лань Чжань попытался подойти к нему, лишь обхватил голову руками и закричал: «Не надо, не надо!», стал забиваться в угол еще сильнее. Сердце Лань Чжаня… было раздавлено. Можно даже сказать, оно было убито в тот момент, ведь не Вэй Усяня он обесчестил — он себя через это принуждение убил. И он знал, что никогда не будет прощенным, знал, что больше никогда не будет любим. Знал… и именно потому, что любил, уничтожил любовь Вэй Ина к себе, погрузив его в этот страх к нему, в это отвращение. Принял то, что больше никогда не будет любим… лишь бы любимый жил. Так он думал, принося их обоих в жертву, считая, что всё же взял на себя жертву большую, ведь после такого с Вэй Ином ему уже никогда больше не быть, никакой правдой-раскаянием его не умолить. Если бы он только знал, каким на самом деле было это «больше никогда не быть»… то просто убил бы их обоих, дабы избежать… настоящего огня, ведь то, что он за огонь принял… было лишь слабым шёпотом отлива. Настоящий огонь… принес упавший на него шторм, в центре которого они оба оказались… одновременно. То, что он сделал… ожидали. Хотя и были опасения, что такого не произойдет, потому что Лань Цинхэн вопреки всему ни разу не брал свою возлюбленную силой, ни до насильного брака, ни после. Единственное, к чему он её «принудил», был именно брак. И он был готов к тому, что они никогда не будут «вместе», и не сожалел бы, ведь… любовь не умеет сожалеть. Сожалеть могут лишь желания, неоправданные надежды, а любовь… просто есть. Она смотрит, она дышит на предмет своей любви, готовая принять всё… и столького же лишиться. Даже самой любви. Так поступил и Лань Чжань, принеся себя в жертву, свою любовь… не зная, что именно с этой жертвы капкан… захлопнулся по-настоящему. Не тогда, когда старик — и по какой же причине? — озвучил ему свой замысел. И Лань Чжань сам не подумал — почему же ему об этом сказали, зачем? Какой в этом был смысл, если хотели отомстить. Ему сказали только то… чем нужно было его направить, загнать «дичь» туда, где её ловушки поджидали. И когда Лань Чжань утратил разум от страха и побежал туда, куда гнали его «псы» сказанных слов… капкан по-настоящему захлопнулся. Их обоих привели в большой зал для приемов, и обоих насильно. Вэй Ин вообще не понимал, что происходит, он был напуган и, кажется, вот-вот сойдет с ума. Лань Чжань тоже не понимал и страх сдавил ему горло еще больше. — Ты это сделал, — восхищенно пропел старик, — ты всё-таки это сделал! Даже твой отец… я знал, что ты будешь лучше, чем он, я знал. В конце концов, в тебе течет и моя кровь… — и тут он ухмыльнулся так, что кровь застыла в жилах, — как и та же кровь, что течет в жилах твоего двоюродного брата, которого ты только что изнасиловал. Лань Чжаню показалось, что его оглушили. Так и происходит, когда гребень волны падает на голову человека, под ней оказавшимся. А потом волна скручивается и тело тоже скручивает… наматывает на эту воронку, утаскивая на дно. Вэй Усянь, услышав это, тоже не сразу понял «что» он услышал. Он перевел взгляд на Лань Чжаня, тот в свою очередь ответил ему таким же шокированным взглядом. И впервые, только теперь его память, словно бы разблокировавшись, пустив образы к сознанию, явила ему лицо его матери, да настолько четко, что это не поддавалось ни логике, ни рассуждению здравого ума. Только теперь Лань Чжань наконец увидел то, объяснения чему никак не мог дать, а именно тому, почему лицо Вэй Ина так часто погружало его в какую-то зыбку рябь, в которой он никак не мог рассмотреть… очевидное. Глазами, и цветом и разрезом, Вэй Ин был похож на его мать, был похож даже крыльями носа, формой губ… Лань Сичэнь не так перенял её черты, они слишком слились с чертами отца. Лань Чжань же миновал любое сходство с матерью и полностью перенял на себя внешность отца, которое лишь, так сказать, «подкорректировалось» чертами матери, сделавшими его лицо более очерченней и благородней. Это была ограненная яшма… — Это неправда! — он вскричал это не для старика — он закричал это для Вэй Усяня. — Ложь! — Так ли? — поднял брови старик. — Ну тогда слушай. Очень давно некая особа украла «это» у нас, за что была доведена до смерти… так мы думали. Она была беременна, и то, что было у неё в утробе, уцелело, и даже умудрилось родиться. Твоя мать… свершила свою месть, убив твою бабку, а твой отец, любивший её как умалишенный, спас её от расправы женитьбой. И у них бы не было детей, если бы я не поспособствовал этому, способы нашлись — я давил на неё тем, что убью Вэй Чанцзэ, и теперь я понял, почему она поддалась. Совсем не ради Вэя, а зная, что если я начну искать его, то найду и её сестру, которая осталась жива. Твой-то отец, Лань Чжань, оказался джентльменом, он не стал принуждать. Но раз уж ввязался в брак, то дети стали необходимы. Он сделал паузу, подойдя ближе к Вэй Усяню, которого удерживал один человек. Лань Ванцзи же удерживало пятеро, по двое на каждую руку и один на шею. — О делах нашей семьи ты знаешь, — мрачно сказал он, — поэтому это озвучивать не буду. Продолжу на том, что касается основной истории. — Ты обманул меня! — закричал Лань Чжань. — Обманул? — наигранно удивился старик. — Когда это? Я же сказал, что он сгниет в борделе. — Ты сказал, что не тронешь, если… — А что это меняет? — улыбка его светилась адом. — Разве это изменит то, что ты изнасиловал своего двоюродного брата? — и он вдруг резко взял Вэй Ина за волосы, а второй рукой поднял за подбородок так, чтобы их лица смотрели на Лань Вацнзи. — Вэй Усянь — это сын Вэй Чанцзэ и Цаньсэ Саньжэнь, сестра которой… и есть твоя мать, Лань Чжань. Вы — двоюродные братья, сыновья этих сестер, ты — сестры убийцы, а он — сестры «убитой». Вы братья одного чрева, ведь они были близнецами! Еще пока он говорил, дрожь в теле Вэй Уяня поднималась к его горлу, и уже к концу тирады он почти задыхался в слезах и дыхании, а когда прозвучал последний слог… выпучив глаза закричал так, что будь стены дома Иерусалимскими стенами… они бы рухнули, не иначе. Но то были другие стены, стены… Ершалаима. И им не пасть, ведь они… капкан того, кто последует за тобой куда угодно. Огонь, огонь охватил весну, и та горела, заливаясь отчаянным, жестоким, уничтожающим себя криком. Это был такой удар, такой «слом», который… Вэй Усянь не смог выдержать. Тьма, тьма пришла с Востока… и тьма поглотила Ершалаим. Лань Чжань оказался крепче и частично разум остался при нем. Он задыхался и боль сокрушила его… боль Вэй Усяня. Свою он не чувствовал, так как умер еще в тот момент, когда принудил его. А вот сейчас его словно бы вытащили из могилы и заставили его, «мертвого», пережить что-то такое, что и мертвого способно убить. Как убить мертвого? Убейте перед его глазами то, что было «живым». Если еще после принуждения Вэй Ин и мог «вернуться»… то теперь возвращаться было больше нечему. Его разум разбился, сознание ушло во тьму бессознательного и… Вэй Усянь сломался. Физически и ментально. Он больше не был тем… кем был. Травма погубила его. С Лань Чжанем было сложнее, и старик это видел. Но он не просто так устроил эту сцену. — Это еще не всё! — он подбежал к нему и схватил тоже кричащего от криков Вэй Усяня Лань Чжаня за лицо. — Это еще не конец. Он сын обокравших нас воров, этой Саньжэнь и Чанцзэ! Они не были простыми людьми, они были агентами, тайными шпионами в семье Цзянов. Но даже им не служили, а только притворялись. Эти двое украли «это», втеревшись в доверие Цзянов, чтобы те передали им информацию о нас и снабдили ресурсами. Но украв «это» они не передали его Цзянам, а скрылись, твоя мать должна была вернуться после убийства «матери» нашей семьи и забрать того недоноска, а Вэй Чанцзэ должен был пожертвовать собой и соорудить спектакль со своим самоубийством, заставив нас поверить, что и «это» уничтожено. Но не так всё сталось, как гадалось. У Лань Чжаня были страшные глаза, но он еще держался… его разум всё еще цеплялся за Вэй Усяня и потому не трещал по швам. — Куда он «это» спрятал я не знаю, — шипел старик, — но и Цзяны тоже не знают. Они не просто так взяли недоноска под свое крыло — они искали его и в конце концов нашли. Вэй Чанцзэ так отчаянно пытался его спрятать, даже перебрасывая с одного приюта в другой с помощью некоторых исполнителей его посмертной воли, но всё равно не вышло — Цзяны его нашли, уж как они узнали, что ребенок жив и что вообще существует, я не знаю. Но они, как и я, убеждены, что Вэй Усянь — ключ к тайнику, где хранится «это», а оно принадлежит нашей семье, оно было украдено у Матери семьи! Мы с помощью «этого» и делали убийц, а как иначе? Он видел, по глазам видел, что Лань Чжань, этот такой же упертый, как и его отец, всё равно выдерживает удар. И сжал зубы. — Но теперь недоносок у нас, — это было последнее давление волны, — и поверь, методы найдутся, чтобы выбить из него правду. Знает он или не знает, но это его не спасет. Он сын той женщины, и он будет страдать, я об этом позабочусь так, что он станет завидовать гниющему куску плоти после того, что я с ним сделаю. Ты проделал отличную работу, внучок, и благодаря этому с помощью насилия ему можно будет причинять максимальную боль. Я буду пытать его членами и током, я сотворю с ним такое, что и дьяволу не снилось! Чем больше слушал, тем шире открывались глаза Лань Ванцзи. Вэй Ин всё еще кричал, и по щелчку пальцев старика Вэй Ина повалили на пол, став задирать ему халат. Увидев это, услышав сказанные ему слова, Лань Ванцзи затрясся так, что, казалось, выблюет собственные органы. Он бешено крутил глазами по комнате, инстинктивно ища Лань Сичэня, которого здесь не было… но который уже был в городе. Хоть и поздно, но Лань Сичэнь нутром ощутил, что что-то не так, его никогда раньше так далеко не отсылали, к тому же причина была странной и нелепой. А когда он, попытавшись вернуться, напоролся на приставленных к нему людей, которые стали его удерживать от этого решения… окончательно понял, что что-то должно произойти. Силами своих людей он вырвался из капкана и поспешил обратно в город. При всем влиянии дедушки, у Лань Сичэня всё же были свои люди, верные лишь ему, которые понимали, что старый лев всё равно падет, и нужно занять сторону льва молодого, того, кто в любом случае возьмет на себя власть. И они помогли Лань Сичэню вырваться из ловушки, помогли вернуться… У Лань Чжаня случился раскол. Лишь трещина, но она начала расширяться. Когда он увидел, что пытаются сделать с Вэй Ином, когда услышанное спалило ему разум… — Руби! — закричал старик, и, прижав к полу руку Лань Чжаня, мужчина замахнулся холодным оружием, чем-то напоминающим короткий топор. Но Лань Чжань, чьи глаза едва ли не вываливались из глазниц, увидел это и дернул рукой. В тот же момент, почти выбив двери в зал, ворвался Лань Сичэнь, за спиной которого пристрелили последнего из преданных ему людей, чтобы он смог ворваться в зал. Всё случилось в долю секунды, но эта доля показалась тысячей лет, которую поставили на медленную перемотку. Из-за того, что дернул рукой, мизинец, который должны были отрубить, стал… большей частью пальцев. Мужчина рубанул по месту между безымянным и средним пальцем, рубанул глубоко и так, что отрубил почти всю часть внешней стороны ладони. Лань Чжань закричал животным криком, этот крик услышал, а также увидел его руку, Лань Сичэнь. Глаза его стали больше, они метнулись в сторону Вэй Усяня, которого прижимали к полу. — Еще руби! — вопль старика, казалось, прорвал тот купол тишины в голове Лань Сичэня, который… попал в настоящий ад. Так мужчина рубанул еще, только ниже, а в панике и рассредоточенности в конце концов полностью отрубил два пальца и добрую часть руки почти до середины кисти. Но перед тем, как это случилось, перед тем, как топор опустился в первый раз, время… остановилось. Всего наносекунда в реальности и добрая минута в пограничье. Лань Чжань вдруг увидел дорогу, по которой едет повозка… и руку, которую переезжает колесо. Он видит палец, который сразу же отсекается. И слышит крик, звучащий детским голосом. «Возвращается, — он сам не понимал, о чем думал, — оно возвращается, возвращается. И через нас… оно повторяет себя!» И тьма накрыла город. Она пришла со Средиземного моря. Пропал Ершалаим… тьма накрыла его. Лань Сичэнь закричал и кинулся вперед. Его остановили, скрутили. Лань Сичэнь продолжал кричать, потому что… всё понял. Он еще не знал истории с Вэй Усянем, но зато прекрасно понимал, что делают с Лань Чжанем. Старик… «ломал» его. И ломал… чтобы нанести травму и тем самым перешить его сознание. После психологической следовала физическая… и ею должна была оказаться отрубленная часть тела. Он выбрал мизинец, но по ошибке случилось нечто большее. Лань Чжань кричал. Ему было так больно, что он утратил в этой боли себя… и именно это и было нужно. «Я сломаю твоего сына, — говорил старик Лань Цинхэну, — сломаю так, как даже твоя мать не сломала тебя…» К голове Лань Чжаня стали прикреплять какие-то провода и присоски, по которым должен был пойти ток. Это был третий, последний этап «травмы». Старик знал, как делать это со взрослыми людьми, но со взрослыми то была лишь временная мера, скажем, запрограммировать кого-то на что-то, он сделает это, а после человек утилизировался, потому что со взрослыми людьми «слом» был лишь временной мерой, так как мозг взрослого человека был предрасположен реанимировать себя и вырываться из-под контроля над сознанием. Но старик верил, что с Лань Чжанем получится лучше, потому что он собирался держать Вэй Усяня в качестве живого триггера. — Я убью себя, если вы это сделаете! — вдруг закричал Лань Сичэнь. — Сделай милость, окажи услугу, ты мне больше не нужен, — высокомерно процедил старик. — А вот он нужен. Ты рохля, покорный лишь по причине любви, а любовь всегда делает слабым. Вот и его сделала, но эту слабость я могу обратить в более могущественные кандалы. — Он так умрет! — Лань Сичэнь дрожал от страха. — И я умру. Вы останетесь без наследников! — Семя твоего отца заморожено и маток для приплода хватает, времени в достатке, — отмахнулся старик. Лань Сичэнь застыл. Но тут же на его глаза легла тьма. — Времени в достатке? А у вас? — он стал шипеть. — Вы старый человек, вы единственный действующий глава клана. Вы не успеете обучить этих детей, а меня… вы уже обучили. Отпустите Лань Ванцзи, я же поклялся вам в верности, я поклялся! — Клятвы, — он сильно ударил его по лицу, — недостаточно! Голова Лань Сичэня мотнулась в сторону, но он быстро и опасно резко вернул к нему свой взгляд. — Вы просто… больное чудовище, — зашипел он, — и этот клан… воров, убийц и ничтожеств! Здесь нет никакой чести — вы палачи, не доверяющие даже самим себе! Вы держите всё в тотальном контроле из-за страха быть уничтоженными. Мы вами прокляты, прокляты ублюдками из этого проклятого клана! Лань Ванцзи почти не чувствовал правую руку. И тела тоже не ощущал. Но нашел в себе силы повернуть голову туда, где был Вэй Усянь. То, что он увидел… не дало ему понять, что на поверхности воды больше ничего нет, даже макушки его головы, даже кончиков пальцев, тянущихся к небу. Волна… прибила всё, и течение… уносило его на дно. Вдруг тех мужчин, что были вдали, отбросило от лежащего на земле Вэй Усяня, а перед тем был слышен звук разбитого стекла, но очень быстрый. Потом повалило тех мужчин, что были возле Лань Чжаня, пока остальные наконец не поняли… что на одной из крыш сидит снайпер. И не один. Старик, увидев это, растерялся не на шутку, а Лань Сичэнь, который, кажется, не был удивлен, рванул вперед как раз в тот момент, когда пуля попала в голову человеку, держащего его за левую руку. Другой машинально отпустил правую руку и тут же оказался убит. Лань Сичэнь кинулся на старика, и они повалились на пол. Недолгая борьба быстро окольцевала старого мужчину, оказавшемся спиной прижатым к груди Лань Сичэня. В этот же момент с пола начал вставать Лань Чжань. Его глаза… были безумными. Он, казалось, ничего не понимал. Взгляд его коснулся брата и старика, которого тот держал. Лань Чжань, не мигая, опустился, нащупал левой рукой толстый нож, и встал. Когда он подошел, Лань Сичэнь, видя его состояние, ответил на его взгляд движением подбородка вперед. Без слов Лань Чжань спрашивал, кто его убьёт. Лань Сичэнь ответил. Расцепив руки, он едва успел отсунуться, когда помраченный в разуме Лань Чжань буквально накинулся на старого мужчину с ревущим криком, которого Лань Сичэнь не слышал от него никогда. — Сдохни, сдохни, сдохни! — кричал он, и каждый такой крик сопровождался ударом ножа в грудь. Горло старика булькало, звуки ударов в кости и плоть были ужасающими. Не мигая, Лань Чжань кричал и глаза его нечего не видели. Лань Сичэнь был в стороне, но даже так брызги крови попадали на него, а уж как они «умыли» лицо Лань Ванцзи… страшно было смотреть. Он бил его до тех пор, пока в груди не оказалась дыра, точно такая же, которая зияла в его собственной душе, и не мог успокоится даже тогда, когда лезвие ножа стало вонзаться в пол, такую дырищу он в его груди сделал, а когда всё закончилось… он и тогда не пришёл в себя. Вздрогнув, он повалился на бок, с глухим звуком его голова столкнулась с полом. С глаз стекали слезы, а губы слабо шевелились, и в этом шевелении можно было различить… немой зов. Вэй Ин. Вэй… Ин.