Пустой дом (The Road)

Я отомщу…

за всё, что со мной сделали, я отомщу!

Похожий на эхо звук ушел куда-то в темноту, темноту даже более чёрную, чем та, что обычно видело его сознание. Сяо Синчэнь открыл глаза и в который раз подивился тому… что, вопреки полному осознанию своей слепоты, всё равно их открывает. Мышечная память? Нет. Это была надежда. Гиблая, уже давно переварившая саму себя надежда, которая всё еще держала его в заложниках. Всё ей думалось, этой надежде, что усилия, потраченные на широко распахнутые глаза, болезненное всматривание этими глазами, что даже пугало других людей, будут вознаграждены. Но кому, как не слепому, знать, что упорно прикладывать усилия не ведет к победе. Хах, победе… какой могла быть победа у того, чей взор окрашен чёрным, точно гиблое проклятие налезло на глаза и не уходит… не отпускает. Это была не победа, а... беда. Лицо Сяо Синчэня стало выражать болезненную грусть. Его брови надломились, а горло сжало в тисках слёз. Возможно по причине того, что в доме он был не один, столь желанные слёзы наконец-то подбирались к бесполезным глазам. Он уже давно… да, уже давно не плакал. А тут… понимая, что в доме есть другой человек, слёзы сами шли, будто на встречу спешили… но к чему? Или к кому… он не знал. Помнил лишь другие слёзы, другие болезненные стоны, когда тот человек его обнимал. Причиненная им боль от вторжения в тело не шла ни в какое сравнение с той болью, которая лилась через крики его слёз. Боль физическая и боль душевная… каторга была в последнем. Ведь, как больно бы ни было от вторжения в тело, а вторжение в душу… ранило сильнее. Но Сяо Синчэнь не думал об их близости так, словно бы Сюэ Ян его ранил. Да, больно… потому что это плоть. И ему, Сюэ Яну, тоже было больно, ведь неподготовленный половой акт ранит обе стороны. Но плакал он, разумеется, далеко не по причине этой боли. И вспоминая те слёзы, Сяо Синчэнь никак не мог выбросить из головы то, что ощущал сам, а именно… до странного естественное в том, чтобы заниматься близостью. Нет, он так лишь сперва подумал и испугался этого, мол, неужели его отчаяние такой силы, что он так легко принял эту любовь? Но дело было в другом… в нём. Это его почему-то было так естественно принять, это он в мгновение ока стал для него тем не отторгаемым, и даже потерянным, словно бы оторванным от тела, и оттого так естественно принятым, что был утрачен. В ту ночь, когда это впервые случилось, и потом, когда случилось еще… Сяо Синчэню казалось, что он впитывает самого себя через эти акты, через этого человека. Он распрямлялся под ним, терпел эту боль и… жаждал проникнуть еще глубже. Сюэ Ян плакал, а ему казалось, что что-то словно бы отворяется, как ворота или дверь, и затягивает его туда… нет — что он сам вливает себя туда, стремится зайти в эту темноту дальше, темноту, которая отличалась от той, что была уже у него. Сюэ Ян дрожал и выл, а Синчэнь словно бы поглощался этой открывающейся дверью и хотел… зайти дальше так, чтобы попросту потерять себя. И найти где-то еще. Но где? Где же искать? Ответ мог дать только он… быть с ним могло дать такой ответ. И вот он был здесь, да еще и так неожиданно, так... трагически. Сутки прошли, а он всё бредил. Температура, вызванная травмами, не спадала. Сяо Синчэнь стал колоть ему антибиотики, но они лишь немного присмиряли этот жар. Сюэ Ян потел, дрожал и был страшно бледен. Он даже толком не мочился, вся вода уходила в пот. Сяо Синчэнь сидел рядом с ним и почти ни на минуту не покидал его. Иногда у Сюэ Яна стучали зубы, и Сяо Синчэнь накрывал его своим телом, прижимался лбом к щеке. Звал его как друг, потому что имени не знал. Касался кончиками пальцев лица, пытаясь очертить его черты и понять, как же выглядит этот человек. У него были жесткие плотные волосы, густые брови, длинные ресницы, выдвинутый вперед нос, тонкие губы, очерченные скулы, маленькие уши. Сяо Синчэнь трогал его руки. Огрубевшие ладони, но такие красивые пальцы: тонковатые, в меру длинные, полумесяцы ногтей выдвинуты вперед, что для вора было неприемлемо — такое нужно было состригать. Двигаясь дальше, Сяо Синчэнь ощущал тонкие запястья, кисти, выступающие вены. Бицепсы сжатые, небольшие, но очень крепкие, хорошо пружинили. Плечи сильные, разлет ключиц не прямой, под углом, грудь худая, живот очень впалый. Сюэ Ян не был мускулист, но был очень крепким, ловким и гибким. Ноги тоже были очень сильными, бедра почти каменные. С пальцами ног немного похуже. Они почти все были сломаны когда-то и огрубели, сама стопа расплющена, что создавало очевидные проблемы разрывов в этой области ног. Сюэ Ян имел неправильную походку, неправильно ступал с пятки на носок. Но это только ходьба, прыжки, к примеру, были очень даже правильными. Можно сказать, он пожертвовал своими стопами ради воровства. Потому что… его стопы и пальцы от природы были очень красивыми, даже сказать небольшими как для мужчины. Но… жизнь, полная опасных невзгод, уродует многое, и тут уж вопрос судьбы человека, с души ли начнется или с тела. У Сюэ Яна началось с тела. Кормить Сюэ Яна оказалось невозможно. Он не мог проглотить даже воду, только захлебывался ею. Сяо Синчэнь всё сильнее ощущал свое бессилие и нервничал. Затем это стало переходить в тотальный страх. А что… если этот человек умрет? Но живучего Сюэ Яна не так-то просто было отправить на тот свет, особенно когда он точно знал, что не все его дела завершены на этом. Возможно, именно по этой причине какие-то глубинные силы и поддерживали в нём жизнь, не полагаясь на еду и воду. Но вот он снова открыл глаза и вдруг попросил… зеркало. Сяо Синчэнь же, словно в противоположность, потерял дар речи, когда Сюэ Ян голосом, который он уже узнал, так четко попросил принести ему зеркало. Что поставило Сяо Синчэня в тупик, ведь у него в доме не было зеркал… кроме того, что было в ванной комнате. И Сяо Синчэнь пошел туда… держа в руке железный молоток для отбивания мяса. И он стал перед висящим над раковиной зеркалом… не видя, как в отражении этого зеркала неподвижно застыло что-то, что поначалу было лишь бесформенным ничто, но чем четче в зеркале был виден Синчэнь, тем отчетливей проявлялось и оно. И вот, словно соткав себя из белёсого тумана, в отражении собрался силуэт в белой одежде и с белой повязкой на глазах… из-под которой шли кровавые ручейки, при том, что лицо было неподвижно и не выражало ни грусти, ни отчаяния. Просто кровавые слёзы… на неподвижном лице. Синчэнь замахнулся рукой и со всей силы ударил в зеркало. Вручную его было невозможно снять. Попав на отражающую поверхность, удар также пришелся и по этому силуэту, расколов отражающую поверхность и пустив трещины по безымянному мужчине, плачущему кровавыми слезами. Зеркало упало осколками в раковину рукомойника и вокруг неё. Положив молоток, Сяо Синчэнь осторожно приблизился вытянутыми пальцами. Там, среди осколков, был довольно крупный, остальные покрупнее остались в раме зеркала. Сяо Синчэнь прекрасно понимал, что порежет себе пальцы, но это его не остановило. Сюэ Ян просил у него зеркало, и у Сяо Синчэня и мысли не возникло воспротивиться этому. Напротив: со странной для себя серьезностью, граничащей с какой-то одержимой верностью, он, не засомневавшись ни разу, пошел искать и добывать то, что было нужно. И едва войдя в это состояние полной уверенности и исполнения, вдруг ощутил себя в этом… как у себя дома. Дом… это было ощущение дома, которого у него не было, того дома, который не четыре стены, а место или явление, в котором ты тот, кто ты есть, и… там тебя кто-то ждет, кто-то, кто знает тебя, через которого ты, забыв себя, всегда сможешь вновь себя узнать, найти, обрести. Дом… шествие в ванную было для него путем из дома рады добычи необходимого и возврат обратно, туда, где находилось место, в котором он… мог жить и не страдать при этом, быть там, где его ждали и где его знали. Сяо Синчэнь принес ему крупный и широкий осколок разбитого зеркала. Он наклонился над Сюэ Яном, тихо позвав его. Держа зеркало голыми руками, он игнорировал те ощущения, которые ясно давали понять, что кожа повреждена. Сюэ Ян медленно поднял веки прямо к отражению, которое в ответ подняло веки навстречу его взгляду. Ладони и пальцы Синчэня кровоточили, тонкие струйки змеились по отражающей поверхности. Сюэ Ян смотрел на эту поверхность и видел… женское лицо с красными окровавленными губами. Те струйки крови расплылись по этим губам. Слабая улыбка коснулась его души и отразилась в улыбающихся глазах. Он понимал, что смотрит на себя. Эти окровавленные губы… были так ему знакомы. — Поцелуй меня, — шевелились её губы. — Поцелуй меня… Сяо Синчэнь не слышал его слов, потому что Сюэ Ян лишь шевелил губами, и именно это шевеление Сяо Синчэнь и слышал, но не мог разобрать сказанного. А Сюэ Ян, смотря в отражение, видел светлое лицо с кровавыми губами и длинными, раскиданными вокруг чего-то белого волосами. Во взгляде мгла, дымка, туман забвения. Она лежала нагая, с открытой грудью и голыми плечами. Лежала, не в силах шевельнуть телом, и лишь голос её подавал признаки… любви. — Меня… нет, — теперь отчетливым шёпотом говорил Сюэ Ян. — Меня… больше нет. Какого «меня» он имел в виду сказать было сложно, всё зависело от того, кого именно он видел. И раз это была девушка с окровавленными губами, то… — Ты здесь, — голос Синчэня ворвался в этот транс как нечто неестественное тому явлению, которое сейчас происходило. — И я тоже здесь. Казалось, по поверхности глаз Сюэ Яна прошла рябь. — Ты… здесь? — казалось, он был удивлен. — Что? — Я… здесь, — отчего-то дрогнувшим от волнения голосом повторил Сяо Синчэнь. Брови Сюэ Яна начали хмуриться. — Но тебя не может быть здесь, — он всё еще смотрел на свое отражение, которое становилось всё более расплывчатым в женщине и всё более чётким в мужчине… то есть в его собственном отражении. — Это невозможно. Руки Синчэня начали дрожать. Дрожать в свою очередь начало и отражение. В какой-то момент Сюэ Ян стал дышать чаще, и запах соленой влаги явил себя раньше, чем сама влага. Сюэ Ян… начал плакать. — Я… — голос его надламливался. — У меня… я вспомнил… У меня ведь скоро день… моего рождения. Сяо Синчэнь ощутил как колючий ком вонзился и в его горло. — Я… — Сюэ Ян начал трястись. — Так хочу… я так хочу… И стал плакать отчаянно и болезненно, всхлипывая и дрожа. — Чтобы мне… хоть кто-нибудь… — его голос начал ломаться. — Торт… И, зажмурившись, начал откровенно рыдать. Его голос при этом… это невозможно описать словами, это слишком больно. — Шоколадный торт, — задыхаясь от рыданий, стонал он. — Сладкий… большой… или даже маленький… но торт. Шоколадный торт. На мой день рождения. Пожалуйста… как же это мучительно больно. Руки Сяо Синчэня тяжело упали вниз. Он уже… плакал, плакал над Сюэ Яном, который умирал от душевной боли, разрывающей ему и душу, и плоть. — Никто и никогда… — задыхался он, — просто торт… шоколадный, сладкий… на мой день рождения… Никто никогда не дарил ему торт. Никто даже не отмечал. Никто и ничего… и никогда. Ведь он не был кому-то нужен, вообще никому. И заливался слезами без слёз, когда видел в витрине праздничные торты, когда видел тот самый шоколадный торт, который люди ели, просто чтобы есть, даже без причины, без повода… без радости, без праздника. Просто ели, потому что могли себе это позволить безо всякой причины или трудностей, а он… для него это было что-то едва не священное, ему не предназначенное и ему запрещённое. Шоколадный торт, такой же чёрненький, как и он сам. Сладкий и мягкий, тающий на языке. Торт, который ему никто никогда не пёк, не дарил… ведь никто не знал и не хотел знать, когда же у него день рождения, и что всю жизнь он ждёт… этого шоколадного торта. Почему? Глупо ведь. Но он… ждёт. И это приносило ему лишь боль. — Я испеку его для тебя, — обхватив его лицо своими кровавыми ладонями, плакал Сяо Синчэнь. — Не плачь… о боже, прошу тебя, не плачь. У меня разрывается сердце, а уж что с твоим тогда! Но Сюэ Ян не мог остановиться. Он плакал и терял в этих слезах всякое ощущение реальности. Был маленьким мальчиком, которому никогда не устроят праздник, не вспомнят даже, что у него день рождения. Маленький мальчик, которого некому было любить… и который в этой любви нуждался. Откуда он вообще о ней знал… но сильнее осознавал это именно как то, что его не любят. Не что любовь должна быть, а что именно его не любят. — Мне больно… — всхлипывал Сюэ Ян. — О, как же мне больно… в груди словно колодец, в котором кто-то отчаянно воет. — Дыши… — Сяо Синчэнь гладил его мокрое от слёз и пота лицо. — Прошу тебя… дыши, не задыхайся. В этом колодце никого нет — это ты стонешь. — Я?.. — плакал Сюэ Ян. — Значит… в этом колодце я? Но почему… меня никто не спасает? Почему… почему я там!!! И вдруг впал в истерику. — Помогите! — изо всех сил начал кричать он. — Мне страшно, мне страшно! Я не хочу умирать, я хочу жить! Сяо Синчэнь снова вцепился в него, придавив своим телом. — Помогите! — цепляясь за одежду Синчэня, уже тише кричал Сюэ Ян. — Они меня... Сяо Синчэнь сжал руки крепче, обнял так, что сдавил ему ребра. Сюэ Ян, чувствуя это давление, сперва спутал его с узостью стен колодца и чуть снова не упал в истерику… но потом притих. Потому что эти стены… были теплыми. И они не душили, они… словно бы собирали его самого из кусочков, склеивали их, друг к другу прижимали. — Ко мне… — еще какое-то время задыхаясь, он вдруг начал дышать иначе. В его выдохах… прозвучал стон. — Ко мне, иди ко мне… И стал цепляться за него, утаскивать на себя, царапать ногтями… привлекать к себе. Сяо Синчэнь уступил и тут же по какой-то причине выключил весь свой самоконтроль над своим телом, полностью отдав его Сюэ Яну. А тот, обхватив его руками, всё тянул на себя, прижимал к себе, потом начал обхватывать ногами. Сяо Синчэнь позволил повалить себя на постель, Сюэ Ян на него забрался. И где силы взялись?.. Сперва он немного растерялся, так как обнаженный Сюэ Ян весьма откровенно на него залез. Но по его движениям Сяо Синчэнь вдруг понял, что это не попытка взять его… во всяком случае не так, как раньше. Сюэ Ян двигался так, словно бы сам хотел… насадиться, хотя это были очень плоские, скорее уж слепо-ищущие движения. Но всё же он больше обнимал, скользил, тёрся. И задыхался. Вздернул подбородок, слепо посмотрел в его лицо. — Останься… — слабо прошептал он. — О, прошу тебя… останься. Медленно уронил веки, опустил лицо. И отключился. Сяо Синчэнь лежал под ним и не шевелился. Его мысли… отключились. Он ощущал себя… растерзанным, лежащим на самом дне чего-то… и приветствовал эту твердь, это дно, где был не один и куда, кажется… всегда стремился. Просто не знал, куда и где падать, все годы словно зависший над пропастью, и ни в небо, ни в бездну так и не летящий. А тут… кто-то обрубил веревочку, и он упал… или поднялся? Не имело значения. Дно или небо… плевать. Но не плевать только на одно — он рядом с ним. Всё остальное… перестало существовать.