Пустой дом (The Road)

Дождь… идет. Так он думал. Но… Шёл снег. Дорога… её просто не было, не было куда идти. И потому, что дороги не было, любое направление уже было «дорогой». Особенно в лесу, особенно… в ночном лесу. Среди снегов. Зимний лес днем и зимний лес ночью — это разный лес. Днем он белый, а ночью… тенистый. Особенно когда нет луны и снегу приходится отражать ночь. Покачивающиеся со скрипом столбы тонких деревьев, которые так слабы в своем объеме, но всё равно тянутся вверх… и они скрипят, скрипят угнетающе. Их голые ветви остро шуршат в порывах ледяного ветра. И иногда они изгибаются так, как сгибались бы тонкие страшные пальцы… в попытке погладить чью-то теплую щеку, румяную, что явный признак жизни, бьющейся под этой кожей. Как призрак двигались эти ветки-пальцы в плавающем движении, создаваемым ветром. Как он нашел эту хижину он и сам не мог сказать. Как набрёл на неё — тоже. Ведь найти и наткнуться — разное. Найти — значит то, что тебя искали. Наткнуться… это просто случайно оказаться у кого-то на пути. Но случайно ли? Многое в этом мире можно подписать под случайности. Но это если не разбирать суть. Потому что у любой случайности всегда есть свое начало и всегда есть свой конец. Не бывает так… чтобы что-то произошло случайно — всегда есть начало, которое проложило этому столкновению дорогу, поэтому даже оказавшись в темноте леса среди холодных снегов и не видя никакой дороги… любой твой шаг уже будет той дорогой, которая «случайно» столкнет. Это была старая, полусгнившая хижина, в которой он встретил… человека. Девушку, если быть точнее. Вернее, даже не в самой хижине, а рядом с ней, там, где предполагалась дорожка к этому дому… если бы её расчистили от снега. Она лежала на ночных снегах… почти нагая и замерзла до такой степени, что снег под ней уже почти не таял. Температура снега и тела становились едины, вот только… холод забирает тепло. Еще до прихода смерти девушку стал обворовывать ночной снежный лес. Она была странной. Он, собственно, тоже. Во-первых — некрасив. Совсем. Во-вторых — один его глаз был практически белым, и он им не видел. В-третьих… он был пьян. А вот она нет, но именно она замерзала в этих снегах. Подняв её на руки и занеся в дом, он отметил, как страшно, почти дико скрипнула входная дверь, чьи петли не смазывались, наверное, лет сто. Внутри — разруха, пустота… бедность. И совсем не было вещей, указывающих, что дом хоть мало-мальски обжит. И даже мысли в голову не придет, что здесь кто-то жил… так что она здесь делает? Обнаружив кровать, он понес её туда и положил. Закутал в то, что посчитал одеялом, хотя это, что его удивило позже, когда он протрезвел, оказалась мохнатая шкура какого-то животного, а какого он не смог бы сказать даже при свете дня. В доме было так темно, что он скорее каким-то инстинктом разобрал, где может стоять кровать, а где находится печь. Когда он нащупал её, то обнаружил, что она засалена до невозможности и растопить её будет тем еще испытанием. Девушка тем временем дрожала на кровати. Матерясь, злясь, от чего лишь трезвел сильнее, он всё же распалил печь, распалил, можно сказать, на одной паутине и дохлых мухах, которыми был усеян пол. Дальнейшую древесину отыскивал по углам и даже сломал что-то — на дрова. И когда дом понемногу начал согреваться и светлеть, наконец-то обратил внимание на кровать… То, что произошло в ту ночь… скажем так, оно неподвластно. Ни мыслям, ни времени… ни даже чувствам. Оно позвало — и ты пошел. Оно схватило — и ты сдался. Оно закричало — и ты выдохнул следом, пропадая, навечно пропадая в этой невообразимой роскоши, в этом даре… тепла человеческого тела. Или души. Или того и другого разом. Он стал ходить в эту хижину. Безымянные любовники — вот, кем они стали. Он был пьяницей, а она была… не в ладах с собой. Как попала в эту хижину, когда — не говорила. Всё, что она делала, это… горела. Красивая… вот она была красивой. Черноволосая, худая, но под собственным весом грудь тянулась вниз и словно растекалась двумя украшенными розовыми почками сферами, когда лежала на спине. Разумеется, ничего не было бы в ту ночь, если бы… не она. Её рассудок словно бы был затуманен, но когда они занимались любовью, когда он, вдруг протрезвев от ощущаемого опьянения теплой нежной плотью, стал прятать свое лицо на её шее, боясь запаха перегара, она вела себя так, словно бы попала… в какую-то стихию. И она хорошо знала, что это за стихия. Падать и тонуть — вот как оно было. На той старой кровати, в необжитом никем доме, с людьми, которые неизвестно откуда вообще там взялись. Впрочем, с парнем было яснее — он жил в поселке, который окружал этот лес. А вот она… Он подумал — городская. Нашел в доме сумку, нашел косметичку, ядовито-розовое полотенце. Или это он принёс? Он стал носить ей еду, принес одеяло, вещи давно почившей матери. Они были ношенными и очень простыми, но она закутывалась в них. Спускаясь с кровати ныряла босыми ножками в валенки, выходя на улицу закутывалась широким платком из чёрной шерсти. Была похожая на… среди всех тех белых снегов… И однажды, придя в ту хижину, он перестал из неё уходить. Кто она была? Он не знал. А она не говорила. Пела… изредка пела, напевала. Ночь падала, и они вместе с ней… на кровать. Но иногда и при свете дня. Мутные стекла запотевали от действий двух любовников. А они, казалось, предаются даже не любви или страсти — стихии. Она поднимала, она сбрасывала, она топила, она тянула на поверхность. Или перетягивала. Вот её, девушки, тепло, а вот — холод ночи. Но иногда разговоры всё же были. Когда она не пела. — Там, — бывало, укажет тонким пальчиком на стекло, — всё еще. — Кто? — допрашивался парень. — «Он», — только и отвечала она. — Стоит там… смотрит, как я горю. Слышишь? — поворачивала она к нему немигающий взгляд. — Он смотрит как я горю! Смотрит! Только смотрит! Парень не понимал. Из-за её страха выходил наружу днем и ночью, когда ей особенно казалось, что «он» снова пришел. Но никого не видел. Вооружился топором и пошел искать в лес. Никого. Принес вместо «его» зайца, который попался в расставленные им силки. Снял шкуру, освежил. Сварил ей суп. Она то ела, то отказывалась. Знай себе лежала, нагая, и пела. Её голос… был красивым. А пела она… о дороге, которая ведет возлюбленных друг к другу. А потом плакала, потому что… они не шли навстречу друг другу. Кто-то, словно тень, всегда шел позади, и когда первый уже вступал в новую жизнь и даже частично проживал её, она не успела нырнуть туда следом. — Снова он! — однажды среди ночи закричала она, тормоша его за голое плечо. — Смотри, смотри! Он там… снова смотрит! Её не волновало то, что парень некрасив. Он это понял сразу. Занимаясь с ней любовью, утопая в нежном тепле её тела, не чувствовал ни капли отвращения, которое испытывает девушка к некрасивому мужчине. А чувствовал… как по её коже, точно рябь, пробегает дрожь. Чувствовал столкновение своих худых бедер с её, мягкими и влажными, чувствовал свою плоскую грудь, трущуюся об её, эти сферы с островатыми концами розовых сосков. Они торчали, как молодые почки по весне. И он спрашивал себя, переживут ли они зиму и встретят ли весну. Но она была не в себе. Не дождавшись его пробуждения, соскочила с кровати и бросилась в зимнюю ночь. Голая. Он, вырываясь из сна и собрав себя в кучу, мигом кинулся за ней. И не нашел. Снаружи была такая вьюга, что снежинки резали глаза, точно ножи. Он звал её, но ветер крал его голос. В отчаянии кинулся в снега и стал разрывать их, падая на колени. Долго искал, даже начал плакать… но и слезы зимний ветер тоже крал, и крики, и шёпот… даже отчаяние. И вот он понял, что если сейчас её не обнаружит, то упадет в этот снег и больше не встанет. И, словно бы услышав дар такой клятвы, девушка дала себя обнаружить. Он поискал еще и случайно, попросту случайно углубился рукой туда, где она лежала. Схватил её в объятия да так и сидел, сжимая её волосы, прижимая её лицо к груди, кричал и плакал. И не вставал. Похоронила бы зимняя ночь обоих, да только понял он, что делает. И вдруг… застыл. Там, вдали, где начиналась гуща деревьев, он увидел… белый силуэт. И длинные, метающиеся в этом ветре волосы. За одежду он совсем не понял, вроде как халат… с длинными руками. И белые… абсолютно белые глаза. У него один, а у того… оба. Она лежала обнаженная у него в руках, её холодные ноги проваливались в снег. Голая, совершенно голая… лежащая на «нем», мертвом, в Доме последнего покоя. И так уснувшая навек рядом с «ним», мертвым и холодным. — Ты пришел за ней? — вдруг выпалил парень. — Пришел… как и обещал? Не отдам! — и прижал девушку к себе, мгновенно начав плакать. — Не отдам! Поди прочь, ты мёртв! И, задыхаясь, схватился и начал бежать в дом. Там он кинулся к печи, кинулся к воде, чтобы её согреть. Разделся и сжал холодное тело девушки так, как, наверное, не сжимают в объятиях даже горячо любящих детей. Потому что в страхе он начал почти душить её… любовью, которая убивала. И так они лежали два дня, с теми лишь перерывами, которые нужны были на нужды физические и хижинские. «Он» больше не приходил. И она перестала о нем говорить. Бредила все эти два дня, всё звала себя любить… и он любил. Качался на волнах стихии, то тонул, то всплывал. Кормил девушку с ложечки, на руках носил её справить нужды… и любил. Покрывал поцелуями, как живое божество, своего нагого тела перестал стесняться, стыдиться своего лица… потому что она нуждалась в нем, звала. Звала и звала… душа его этими чёрными волосами, а он стал плакать лишь от одной мысли о них. Потому что… Однажды, напевая, она стала раскрашивать стену. До этого по её указанию он вынес из дома все иконы, которые там были, все статуэтки, которые нашел. Нашел на чердаке шкуру лисицы и подкладывал её ей под ноги, когда она спала. Что за шкура зверя, которой она укутывалась, он так и не узнал. — Это… ласточки? — спросил он, пока она водила кисточкой. — Ласточки, — улыбалась она, — пора поднять их к небесам. — Но почему от воды? — удивлялся он. Он видел нарисованных в воде ласточек с распростёртыми крыльями и не мог понять, что они там делают. Должны же… над землей. Почему в воде? — Потому что они снова всплыли, — сказала она и вдруг так серьезно посмотрела на него, что он почти попятился. — Ты видишь? Они всплыли. Их нужно поднять в небеса. — Но разве для этого им не нужно быть живыми?.. И осекся. Медленно вытянулось его лицо. Она… вдруг настолько осознанно посмотрела на него, но её глаза… выражали неимоверную дикость какого-то… гнева. Если бы она сказала ему в этот момент пойти и убить — он бы сделал это. И спешил бы назад получить еще приказов — до того сокрушил его волю этот взгляд. — Это — мёртвые души, — всё еще тот взгляд, взгляд… «женщины». Бойтесь, бойтесь «женщину»… ведь вы от неё рождены. И вам не победить. — А мёртвым… дорога в мёртвое. Эти ласточки никогда не поднимутся в небеса… живыми. Они будут всплывать, задушенные, растерзанные… разлученные. И вдруг стала смеяться. Он так и был замеревшим. А она смеялась… как лишь один раз в одну из ночей, когда, еще не насытившись любовными утехами, горевшая в лихорадке попросила зеркало. Он поднес к её лицу осколок. А она… смотрела не в осколок — в озеро, и видела… молодого юношу, с глаз которого стекали слёзы. Он плакал, а она улыбалась. Они видели друг друга… и красную помаду на своих губах, хотя то была… кровь. Она продолжала смотреть, но взгляд её был обращен… вовнутрь. И скорее всего, себя самой. Или мира, в котором жило её сознание… или его осколки. — Вместе, — он даже не понял, как это она так вдруг оказалась рядом с ним. Но память возвращала движения: соскальзывает шкура, показывается её светлая кожа. Нагая она идет к нему. И сколько бы ни смотрел, а никак не мог отделаться от мысли, что кожа и есть её одежда и что никак иначе… быть просто не может, так естественная была она в своей наготе. — Никогда. Слышишь? Вместе — никогда! Им никогда не быть вместе, никогда! Никогда! Она вернулась к рисунку. И, взяв большую кисточку, с остервенением стала рубить ею полосы… чёрные, которые, казалось, и резали ласточкам крылья, что погибали они, тонули… а потом всплывали. — Никогда, никогда… — её глаза горели жаждой. — Никогда! Пой свою песню, сколько хочешь! Мой голос всё равно её перепоет, мой шёпот ты будешь слышать в самых страшных кошмарах, которыми и станет ваша жизнь! Никогда, никогда этим ласточкам не подняться к небесам… живыми. Но даже мёртвых их там не ждут — сбросят, скинут! — она вскинулась и стала топать ногой, словно бы давила их. — И сброшенные они в итоге снова всплывут. Снова всплывут! — и стала хохотать, рубя кисточкой словно саблей, с таким остервенением перечеркивая всё черным, что он испугался, как бы она часом не сломала себе руку. Подошел, она это почувствовала. Обернулась. Он приготовился ждать… любого слова, ведь любому… повинуется. — Ты мне веришь? — её взгляд, её тон вдруг стал источать нежную боль и вообще — нежность. Болезненную, хрупкую, как… любовь. — Ты веришь мне? — как тонко она стала говорить — куда и подевалась столь дикая опаляющая ненависть? — Они гореть будут, тонуть, и даже в воде сгорят. Тень, пришедшая со Средиземного моря, накроет Ершалаим… веришь мне, веришь? Он смотрел на неё. Его сердце… принадлежало ей всецело. — Верю, — он не понимал, о чем она говорит, не понимал ничего… но плыл за ней куда… куда угодно. — Всегда. В её глазах, казалось, загорелась жизнь. — Всегда, — она, спотыкнувшись, качнулась вперед, и прямо — в его объятия. Упала в них, взгляд не отводя. Смотрела так, как смотрят… на мечту. — Всегда вместе, всегда. Ты мне обещаешь? Пальцы — к щекам. Глаза — в глаза другие. Губы — навстречу другим губам. И взгляд… в котором и душа, и сердце, и… любовь. Он дал ответ одними лишь губами. И свой ответ… она дала так же. Снова стихия позвала его и снова он пошел в её глубины. Тонул… задыхался. Она… дикая, живая. Каждая клетка в её теле, каждый волосок, каждая капля пота… всё было живым, всё вибрировало… забирало и отдавало. Он уже не помнил себя. Забыл имя. Забыл кем был… даже как выглядел. Жил не в этом доме — в ней, всецело в ней. Задыхался… тем и дышал. Втягивал её влагу — то и пил. Её шёпот в его губы был ему пищей. Делать, что она хочет, идти за ней… куда угодно. И незрячий глаз будто бы стал видящим, окрасилась в цвета душа. Пока однажды снова не пришел «он». Парень не выдержал, когда она об этом сказала. Ревность и страх породили безумие. Он стал кричать. Она застыла, услышав его слова. — Его нет! — ревел его голос. — Ничего, ничего из этого нет! Она застыла, точно громом пораженная. Затряслась, но не от гнева. И побелела лицом. Он не счелся, как она, лишившись чувств, свалилась на пол… свалилась бы, если бы он молниеносно её не поддержал. Сраженная молнией и ею же пойманная — какая ирония. Больше её глаза не открылись. Он звал её, тряс, в отчаянии кричал. Она не приходила в себя. Он стал рвать на себе волосы, сбежал, напился, приполз обратно. И за три дня тело её иссушилось так, словно бы… словно она вообще не была живой. Щеки впали, губы посинели, кожа посерела, волосы облепили череп. Он не понимал, что происходит. — Я же люблю тебя, — отчаянным ребенком плакал он. — Люблю… не бросай меня, умоляю. Как когда-то придя ночью, он снова ушел в ночь. Вместе с ней. Бури не было, лишь слабый-слабый снегопад. «Падай, падай…» Ноги не выдержали. Рассвет встретил не только лес, но и двух забредших путников. Один стоял на коленях, на руках — тело, а не человек. В глазах неподвижность… и слепота. И тут… из-за деревьев появился «он». Весь в белом, рукава длинные, волосы касались кончиками поясницы. Только в этот раз… на глазах была повязка. И тоже белая. — Помоги… ей, — прошептал парень, казалось, онемевшими губами. — Это же ты… её сюда привел. Она… шла за тобой, — глаза его наполнились слезами, — а меня не видела. Не видела! Я любил её… я люблю её больше, чем ты! «Он» продолжал «смотреть». Казалось, он видит через эту свою повязку. — Не её я сюда привел, — наконец-то сказал «он», — а… тебя. Потерянного пьяницу, который жил так, словно каждый листик в этом мире ему чужд. Жил так, как живет душа в мёртвом теле… всё жду и жду кого-то. «Жду и жду кого-то…» «Он» подошел к нему. — Ты разве не видишь? — «он» тоже опустился на колени. — Присмотрись. Парень опустил взгляд. И тут же ему открылась страшная… правда. На его руках всё еще была девушка, но… мёртвая. И не просто мёртвая… а ДАВНО мёртвая. — Это… — казалось, он был шокирован. — Как это?.. И начал вспоминать. Блуждание в лесу, вьюга… и хижина. Он заходит внутрь, пьяный настолько, что не помнит себя. Не разжег печь, укрылся шкурой, которую стянул с кровати. А под ней… давно остывшее тело… с которым он провел три дня, пока наконец не очнулся от своего пьяного бреда. Неужели… Он поднял взгляд. Глаза были в слезах. Всё было… в его голове? Живая девушка, ночной лес… ласточки и пение, обещания… Не смог вымолвить ни слова. Только… плакал. — Она была настоящей, — спустя долгое время, с опущенной головой произнес он. — Да, — кивнули ему. — Настоящей. Это ты… мёртв. Он поднял взгляд своих глаз. Чёрного и… белого. — Я… мёртв, — остывши шёпотом выдохнул он. — Это я… был ненастоящим. И я прогнал её… заставив в это поверить, — снова посмотрел. — Где она?! Молю, скажи мне, как мне к ней достаться! «Его» пальцы коснулись щек парня. Он плакал. — Как мне её найти? — сквозь слёзы взвыл он. — Молю… я хочу быть там, где будешь ты. Ответили ему не сразу. — Ты найдешь, — наконец-то сказали, — когда тебя найдут. А это, — пальцы вдруг потянулись к глазам, — тебе ни к чему. Больно не будет. И боли не было. Теперь на «него» смотрели… пустые чёрные глазницы… с кровью, стекающей с уголков век. — Найдешь тогда, когда тебя найдут, — «он» снял повязку, являя… точно такое же, как у «пьяницы», лицо, только… с правдивой красотой, а не придуманным уродством. — И поймешь это только сердцем… потому что глаза больше тебя не обманут. Подул зимний ветер. Казалось, вместе со снежинками он подхватил душу, подхватил и унёс… в другую ночь, тоже холодную, тоже… спящую. Но вот… Сяо Синчэнь пробудился. Он открыл глаза во тьме, которые всегда видели лишь тьму. Рассредоточенный, он всё еще чувствовал на губах вкус собственных слёз. И откуда взялись только? Ах да, он же умел плакать… в одиночестве, в тишине… тайно даже от самого себя. Но тишина вдруг перестала быть стылой, перестала… выть от боли. Слева послышалось какое-то копошение и балконная дверь тихо, без малейшего скрипа открылась. В «пустой» (мёртвое тело) дом (души) проник (пришел) луч света, проник… человек.